я сказала, что люблю тебя (я имела в виду, что буду любить тебя вечно)

Послеполуденное солнце снаружи было ярким; оно проникало сквозь окна слабыми желтыми полосами, когда Инид сидела за своим столом, неустанно барабаня пальцами по клавишам компьютера. Экран окрашивал ее лицо в ультрафиолетовые тона, выжигая текущее изображение ее незавершенного поста на сетчатке; оно врезалось в бледно-голубые глаза. Однако оборотень оказалась слишком поглощена своей текущей темой, чтобы беспокоиться; необходимость выразить свое разочарование в сообщении в блоге позволила тревоге просочиться с кончиков ее пальцев на находящуюся перед ней машину, которой в настоящее время злоупотребляют. О чем был этот пост? Инцидент с Хайдом, конечно. Однако часть ее чувствовала, что это неправильно; половина информации, которую она записывала, была в основном недоделанным дерьмом из глубин ее воображения; фантазия, в которой Уэнсдей Аддамс никогда не влюблялась, а тем более не целовалась с Тайлером Гэлпином. Инид обнаружила, что ее действия были вызваны смесью ревности и вполне оправданной ярости, вызванной бессмысленными слухами, которые она подслушала всего за несколько минут до того, как заперлась в своей комнате в общежитии. — А ты знала? — Очень смелая сирена прошептала (не очень тихо, к большому неудовольствию Инид) своему сверстнику. — Аддамс привела Хайда к нам. Она влюбилась в него и позволила ему убить Уимс. — Я знала, что она мерзавка,— начала другая — вампирша, с отвращением сморщив нос, — но я не думала, что она способна влюбиться в монстра. Достаточно было сказать, что у Инид все хорошо, и поставить их на место. Угроза забить людей до смерти, казалось, прошла долгий путь до убедительности, поскольку два изгоя немедленно закрыли рты и убежали, прежде чем Инид успела хотя бы пустить в ход свои зубы. Инид усмехнулась, припоминая это, и на сердце у нее внезапно потеплело, когда она поймала себя на этом воспоминании. Влияние Уэнсдей начинало проявляться на ней; оно проникало в нее, пока не заняло свое особое место в ее сердце. Инид вздохнула, отодвигаясь от компьютера, когда ее палец завис над сенсорной панелью, и начала обсуждать сама с собой, действительно ли это нормально — публиковать такие вещи. Она до сих пор не знала позицию Уэнсдей в отношении ошибочных слухов, но, судя только по личности гота, у Инид были достаточно веские основания предполагать, что Уэнсдей может воспринять это не так хорошо. Достаточно для того, чтобы бедная, ничего не подозревающая душа отделалась не менее чем двумя недостающими пальцами. «А я-то думала, что написание статьи о Хайде отвлечет меня от мыслей о ней», — размышляла про себя Инид, и с ее губ сорвался сухой смешок. – «С таким же успехом я могла бы облажаться сама». Инид со вздохом закрыла ноутбук. Она не хотела вмешиваться в личную жизнь Уэнсдей; не хотела навязывать свое мнение там, где это не приветствовалось. В последний раз, когда Инид хотя бы упомянула Уэнсдей в своем блоге, она была объектом угрозы и потенциального соперничества со своей соседкой по комнате — чего она, к счастью, смогла избежать благодаря большому количеству улыбок и возможному взаимопониманию. Однако вскоре блондинка была вытеснена из своих мыслей, когда дверь щелкнула, ее голова повернулась, чтобы заглянуть через плечо как раз вовремя, чтобы увидеть Уэнсдей, с таким же усталым выражением лица, как всегда, входящую в комнату. — Ты вернулась, — вздохнула Инид, как будто с облегчением. Что-то, что Инид заметила, хотя и отказалась обсуждать, было то, насколько одинокой казалась комната без Уэнсдей; как будто часть ее сердца отрывалась всякий раз, когда Уэнсдей заходила слишком далеко; всякий раз, когда она поворачивалась спиной и закрывала дверь, между ними было несколько футов. Хотя, несмотря на внезапное, неожиданное тепло, которое она почувствовала к Уэнсдей, она не могла не заметить, что чего-то не хватает. — Где Вещь? Уэнсдей пожала плечами. — Вещь хотел встретиться с моим дядей Фестером. Я не совсем уверена, для чего, но он сказал мне, что должен поговорить с ним о… чем-то. — Оу, — было всем, что смогла сказать Инид, ее сердце слегка затрепетало, когда Уэнсдей взглянула сквозь ресницы, чтобы встретиться взглядом с Инид. Инид так и не поняла, было ли это благословением или проклятием, что ее сердце так легко забилось. — Я понимаю. Гот промолчала, выражение ее лица медленно сменилось беспокойством. — Что-то случилось? Инид покачала головой, пытаясь унять жар, который грозил вот-вот распространиться по ее лицу. — Я… — «…хотела поговорить с ним» — это то, что начала было говорить Инид, но передумала. Разговор с Вещью был тем, что оборотень обдумывала долгое время, ее желание признаться во всем придатку было тем, что, по ее мнению, было огромным скачком к следующему шагу; с помощью Вещи Инид могла бы с большей легкостью донести свои чувства до экстрасенса. Не то чтобы разговоры с Вещью были редкостью, но Уэнсдей была проницательной — единственный промах в ее словах мог с таким же успехом вызвать тревогу в голове ее соседки по комнате — и одна вещь, которую она узнала, это то, что попадание под следственный радар Уэнсдей ни в малейшей степени не обернется для нее хорошо. — Мне просто интересно, — вот с чем на данный момент согласилась Инид. — Хотела обсудить с ним некоторые советы по маникюру. Уэнсдей хмыкнула, слегка приподняв бровь. Было что-то изучающее в том, как она смотрела на нее, сузив глаза и нахмурив брови, и Инид задалась вопросом, было ли что-то в выражении ее лица, что выдавало ее ложь. Но, к большому облегчению Инид, Уэнсдей оставила эту тему, вместо этого, пожав плечами, направилась к пишущей машинке. Это было похоже на транс; глаза Инид были прикованы к красавице с косичками, когда она сидела за своим столом, руки почти машинально потянулись к клавишам и, даже не помедлив ни секунды, начали печатать. Щелканье пишущей машинки заставило Инид расслабиться; для юного оборотня это было почти лечебным. Она не знала почему, но Инид всегда находила механическое жужжание пишущей машинки Уэнсдей успокаивающим, часто позволяя тревогам Инид замедлиться и, в конце концов, исчезнуть. По правде говоря, Инид чувствовала, что присутствие Уэнсдей само по себе может исправить все ее недостатки до последнего; могло смыть все темные мысли в глубинах ее разума, пока она не чувствовала, что может просто позволить себе улыбнуться — чему-то искреннему и правдивому. Уэнсдей заставила Инид почувствовать себя так, словно она наконец-то глубоко вдохнула свежий полуночный воздух в призрачных объятиях женщины, которая даже не знала, что она делает с сердцем Инид. — Знаешь, — начала Инид с мягкой улыбкой, откинувшись на спинку стула и почти мечтательно глядя на Уэнсдей, — я всегда думала, что ты немного странная. Я не в плохом смысле. — В конце концов, Инид быстро исправилась, проклиная свой неудачный выбор слов в тот момент, когда ей хотелось быть искренней; хотя, к ее большому облегчению, Уэнсдей, казалось, нисколько не обиделась — на самом деле, это, казалось, произвело желаемый для Инид эффект. — Спасибо, — искренне ответила Уэнсдей, делая паузу в своей работе и оглядываясь через плечо, чтобы встретиться взглядом с Инид. — Это чувство во многом взаимно. Хотя… — Уэнсдей замолчала, ее брови нахмурились, когда она закрыла рот, выражение нерешительности появилось на ее напряженных чертах. Это был взгляд, который Инид редко видела у Уэнсдей — если вообще когда-либо видела. Нерешительность была чем-то, что нелегко было связать с любящей некромантию Аддамс, поэтому сказать, что это заставило Инид волноваться, возможно, было слишком мягко сказано. Однако нерешительность исчезла почти так же быстро, как и появилась, прежде чем обычное пустое выражение Уэнсдей вернулось на ее лицо. — Кажется, ты начала нравиться мне. На удивление, это так. Инид моргнула, услышав это, ощущение жжения, которое росло на ее щеках, распространилось по всему лицу, кончики ее ушей почти закипели, когда она встретилась взглядом с Уэнсдей. Любому, кто еще не встречался с Уэнсдей, это замечание могло показаться грубым — возможно, даже заставило кого-то почувствовать себя угрюмым или застенчивым, — но Инид знала лучше. Уэнсдей была той, кто еще не до конца понял, что значит делать кому-то комплименты, ее привязанность чаще всего проявлялась в нерешительных, двусмысленных комментариях или угрозах, основанных на благополучии других (ее ярким примером является обещание Уэнсдей «пригвоздить» сердце Аякса, если бы он разбил ее собственное). Так что это — Уэнсдей, говорящая ей, что она видит в Инид нечто большее, чем просто раздражающую соседку по комнате-оборотня, — с таким же успехом могло означать, что Уэнсдей назвала ее своей лучшей подругой («и будущей девушкой» — голос в ее затылке сам выдал эту идею). — Я рада, — ответила Инид, ее голос был едва громче шепота, когда она боролась с бурлением в животе. — Знаешь, — снова начала она, снова привлекая внимание Уэнсдей, которая в этот момент вернулась к своей пишущей машинке, — немного неловко говорить вслух, но… Ты мне нравишься. Очень сильно. Звук набора текста резко оборвался, ее спина напряглась, когда слова Инид донеслись до нее через комнату. Оборотень наблюдала, как Уэнсдей обернулась, ее глаза сузились, а зрачки слегка расширились от шока. Последовало несколько мгновений тишины, Инид сидела в тяжелом ожидании, когда челюсть Уэнсдей начала работать, горло дрогнуло, когда она сглотнула. Затем, с более мрачным, чем обычно, выражением лица, Уэнсдей сказала: — Спасибо, — прежде чем повернуться обратно, тело скрылось в поглощающих тенях их комнаты. Сердце Инид упало, ее лицо исказилось чем-то разбитым и отчаявшимся. Это было ужасно; неподобающий ответ заставил Инид почувствовать себя более душераздирающе, чем она могла когда-либо ожидать. «Все в порядке», — прошептала часть ее, ее подсознание собирало разбитые кусочки ее сердца и собирало их вместе. — «Ты просто должна заставить ее понять». — Инид сглотнула, ее взгляд был полон тоски, когда она смотрела на далекую фигуру Уэнсдей, протягивающую руку; отчаянная тоска. «Я просто буду продолжать пытаться сказать ей», — сказала себе Инид, сжимая руку в слабый кулак, — «пока не получу должный ответ».