я сказала, что люблю тебя (я имела в виду, что буду любить тебя вечно)

Инид лениво стояла у окна, почти с тоской наблюдая, как Уэнсдей говорит Вещи тихие, приглушенные слова, ее лицо было слегка окрашено оттенками тонированного стекла их разделенного окна; красивые красные и синие цвета окрашивали лицо ее соседки по комнате, далекое и печальное. Для Инид это было почти забавно — единственный раз, когда она увидела Уэнсдей в цветах, отличных от черно-белого, был тогда, когда мир казался таким болезненным и пустым; таким далеким от человека, который, как она теперь чувствовала, окрашивал его больше всего. Казалось, прошли дни с тех пор, как Инид смогла нормально поговорить с Уэнсдей, единственные вещи, которые они когда-либо говорили после их ссоры (если Инид вообще могла это так назвать), были короткие утренние приветствия и поздний шепот «спокойной ночи». Инид так отчаянно хотела наладить отношения с Уэнсдей, но так и не нашла в себе мужества сделать это — она так и не нашла подходящего времени. Это было трусостью, она знала это полностью и хорошо, но она не могла избавиться от страхов и тревог, которые охватывали ее каждый раз, когда она просто смотрела на Уэнсдей. «А что, если она меня ненавидит?» — спрашивала она себя, и сердце сжималось у нее в груди. — «Что, если она подумает, что я играю с ее чувствами?» Инид покачала головой, отчаянно пытаясь отогнать эти мысли. Если Уэнсдей действительно ненавидит ее, то это был ее шанс все исправить. Она должна была это исправить. «Сейчас», — потребовал голос в ее голове; резкий, как будто он прорезал стены неуверенности и сомнений. — «Теперь у тебя есть шанс.» Инид перевела дыхание, ненавидя то, как ее желудок скрутило от страха. «Ты справишься с этим, Синклер. Просто… доверяй себе». Решительно кивнув, Инид, спотыкаясь, подошла к оконной щеколде и открыла ее, молча наслаждаясь тем, как прохладный полуночный ветерок треплет ее волосы, когда она выходит на улицу. Мгновение она неподвижно стояла у входа, ожидая каких-либо признаков признания со стороны девушки в черном, но таковых не получила. Инид вздохнула, неловко переминаясь с ноги на ногу, поскольку она лишь немного сократила разрыв между собой и Уэнсдей, решив взять дело в свои руки, пусть и плохо. — Ты злишься на меня? Ее слова были тихими, почти произнесенными шепотом, когда она снова почувствовала, как ее гложут сомнения. Уэнсдей на мгновение замолчала, что только еще больше разожгло тревогу, вспыхнувшую в животе Инид, прежде чем она почти неохотно спросила: — Почему ты так думаешь? Инид обнаружила, что быстро расслабляется. Было странно, отметила оборотень, что голос Уэнсдей, казалось, всегда успокаивал ее; даже если большую часть времени он угрожал ей — особенно сейчас, когда казалось, что эти двое ходят друг вокруг друга по яичной скорлупе, чувства тщательно охраняются горько-сладким чувством, которое ни одна девушка не могла по-настоящему передать. Однако Инид была полна решимости изменить это, поскольку она сделала долгий, медленный вдох, прежде чем заговорить: — Просто… с тех пор, как Аякс приходил, ты была очень… отстранённой. — Инид потребовалось короткое мгновение, чтобы обдумать свои собственные слова. — Больше, чем обычно. — Да, хорошо, — Уэнсдей поднялась на ноги, позволяя Вещи помочь ей убрать виолончель, — Я не хочу отнимать у тебя драгоценное время с Аяксом. Инид моргнула. — Чего? Уэнсдей покачала головой, щеки вспыхнули от легкого смущения. По общему признанию, она сказала что-то довольно неловкое; экстрасенс совсем не привыкла так открыто выражать свои чувства, не говоря уже о чем-то таком волнующем, как ревность. — Ничего, — сказала девушка с косами, подняв руку, чтобы потереть затылок. — Игнорируй меня. — Уэнсдей, что-то случилось, — в конце концов раздраженно выдохнула Инид; хотя она быстро заметила, как Уэнсдей напряглась от ее слов. — Я… — Не пытайся отрицать это, — вмешалась Инид, нахмурив брови и бросив на свою соседку по комнате понимающий взгляд. — Я знаю. Я видела. Экстрасенс побледнела. — Видела… что? Инид перевела дыхание. — Письмо. Между ними повисло долгое молчание, и Инид не была уверена, было ли это ее воображением, но она могла поклясться, что на лице молодой наследницы Аддамс появилось выражение, похожее на стыд. — Я… мне жаль, — начала Уэнсдей, пристально глядя на свой нотный лист, когда Вещь сделал паузу в своей работе и повернулся лицом к своему фамильяру. — Это не было… Я не… Я не хотела, чтобы ты это нашла. — Ее кулаки сжались под юбкой. — Больше нет. — Уэнсдей… — Пожалуйста, — в голосе Уэнсдей звучало отчаяние; то, что Инид не считала возможным всего несколько дней назад. Уэнсдей всегда казалась кем-то таким сильным и волевым — кем-то достаточно сильным, чтобы не позволить чему-либо сломить ее. Черт, она не казалась такой обиженной, когда Тайлер отвернулся от нее после того, как они встретились. Но теперь, когда Аддамс стояла перед ней, она не могла справиться с болью, которая просочилась в ее сердце, когда она увидела Уэнсдей такой разбитой, такой потерянной. — Просто… забудь, что ты что-то видела. Ради моего же блага. Оборотень не смог удержаться от усмешки. — Ради тебя? — Инид стиснула зубы, ее желудок скрутило от слов Уэнсдей. Независимо от того, сколько раз Уэнсдей спасала эту школу, становилось неизбежно ясно, что она была ужасно эгоистичной (часть Инид втайне обожала эту черту в девочке). Так что Инид была в состоянии легкого замешательства и тихо спросила: — А как насчет меня? Это застало Уэнсдей врасплох. — Что? — Уэнсдей… Я… ты мне нравишься. Сильно, — Инид сделала шаг вперед, ее взгляд был осторожным, когда она заглянула глубоко в темные глаза. Давным-давно она, возможно, видела в них бесконечную бездну, холодную и жестокую. Но теперь, когда она открыла свое сердце своей соседке по комнате — своей лучшей подруге, — она увидела только отражение того, чего они обе жаждали больше всего. Друг друга. — Я так старалась, очень старалась тебе сказать, но… Но я просто продолжаю все портить. Я знаю, что делала и говорила вещи, которые легко можно назвать неуместными, но я научилась и выросла, потому что ничего так не хочу, как заслужить твою любовь. Она протянула руку и осторожно провела ладонью по щеке Уэнсдей, наблюдая, как Уэнсдей впервые наклонилась навстречу прикосновению. — Я хочу быть с тобой, Уэнсдей Аддамс. Если ты примешь меня. Воцарилось молчание — долгое и затянувшееся, казалось, на несколько часов, — и на мгновение Инид испугалась отказа. Однако, прежде чем она успела запаниковать, она почувствовала, как что-то мягко коснулось ее лица; рука, мягкая и добрая, и когда Инид потребовалось мгновение, чтобы собраться, она быстро заметила, насколько близко, казалось, подошла Уэнсдей. — Могу ли я? Инид чувствовала, как ее сердце колотится в груди, дыхание учащенное и поверхностное, и это было почти подсознательное решение, когда она кивнула. Прошло всего несколько секунд, прежде чем Уэнсдей сократила дистанцию и накрыла губами губы Инид; теплые и полные, мягкие, как Инид не считала возможным для экстрасенса. И именно в те несколько мгновений, когда Инид по-настоящему оценила мягкость своей второй половины, ее осенило: Уэнсдей целовала ее. Уэнсдей Аддамс целовала ее; это что-то, что даже сейчас казалось такой далекой мечтой. На мгновение Инид задумалась, не было ли это всего лишь сном или фантазией, запертой глубоко и далеко в ее сознании, которая сейчас выходит наружу, чтобы принести ей то, чего она иначе никогда бы не получила. Но когда она закрыла глаза, то почувствовала, как по ее лицу текут слезы, настоящие и искренние. Большой палец Уэнсдей был нежным, когда она смахнула их, прижимаясь ближе к своей соседке по комнате-оборотню, обнажая свои чувства перед ними обеими; каждое прикосновение пальца ощущалось как дополнительное признание в любви. Все произошло слишком быстро, когда они обе оторвались друг от друга, хотя ощущение губ Уэнсдей на ее губах никогда не покидало ее. И именно тогда, впервые (и не менее удивительно), Инид увидела, как Уэнсдей плачет; слезы радости смешались с бледными щеками, когда Инид обхватила ее лицо ладонями и снова прижала к себе. — Уэнсдей… — Спасибо, — прошептала Уэнсдей, ее голос был тяжелым от того, что могло быть только грубыми эмоциями, тихий всхлип вырвался у нее, когда она уткнулась лицом в плечо Инид. — Благодарю тебя.

***

— Наконец-то, блядь, — Йоко раздраженно вздохнула, откинувшись на спинку стула, волна облегчения омыла тело вампира. — Вы хоть понимаете, через какое дерьмо мы прошли из-за ваших тупо тупых задниц?! Инид отшатнулась, потрясенная этой вспышкой. — Я… я прошу прощения?! — Хорошо! Так и быть! Мы с Бьянкой мучились над этим несколько недель — надрывали свои задницы только для того, чтобы вы двое были вместе! — Йоко скрестила руки на груди, почти угрожающе оскалив зубы. — Что… — у Инид слегка отвисла челюсть. — Ты и Бьянка… — Да, я и Бьянка! — Йоко заскулила, когда заговорила. — Это становилось невыносимым… Даже ее уже тошнило от твоей гейской тоски. — Что… — Инид моргнула, прежде чем взволнованно вскрикнуть. — Гейская тоска?!

***

— Мама, папа, — обратилась Уэнсдей к своим родителям через волшебный шар, быстро привлекая их внимание, — у меня есть кое-какие… новости. — О? — Мортиша наклонилась ближе, пристально глядя на свою дочь. — Обязательно расскажи. — После долгого и мучительного процесса я достигла того, чего, по правде говоря, никогда не видела воплощенным в жизнь. Она прочистила горло, чувствуя себя неловко из-за взглядов, которые теперь бросали на нее оба родителя. — У меня… есть девушка. На другом конце провода повисла тишина, Гомес выглядел совершенно потрясенным, в то время как Мортиша выглядела более чем довольной. Затем последняя повернулась к Гомесу, который по какой-то причине слегка сдулся, когда полез в карман и вложил пятидесятидолларовую купюру в ладонь своей жены. Затем, с дерьмовой ухмылкой, она прошептала: — Я ж сказала, что она лесбиянка.