Под звёздной сетью обещаний.

Прошлое неизменно наступает тебе на горло каждый раз, когда ты вспоминаешь о нём и бьёт сильнее всяких орудий, убивает быстрее, чем сотни опасных болезней и разрушает крепче и больше, чем любая тяжёлая постройка или обычный кирпич, случайно упавший тебе на голову между переулками; через дорогу построен прекрасный цветочный магазин, в который сегодня завезли новую партию цветов, так сказать, для новейшей пробы. Ярко- оранжевые тюльпаны, словно дольки самого сочного апельсина, который брызжет в разные стороны в канун Нового года, и попадает на твой чисто белоснежный свитер, вырисовывая кляксы, а ведь он был подарен мамой на день рождение, считаясь самым дорогим, ценным и лучшим подарком. Юнги, оставаясь пленником прошлого уже долгое время, сидевший на единственной для него наркоте – девушках, которых он предпочел не забывать, а сохранить в своём сердце; даже если характер и голос в голове твердил обратное, он ему противился, каждый раз крепче затыкая уши и не слушая его, игнорируя и даже напевая неизвестные мотивы каких-то странных песен, навеянных из детства; битые колени и он на кровати, в его ногах сидит мама и тихо поёт, чтобы только малыш не плакал, чтобы только не слышал отец, с раннего детства приучивший Мина не плакать по пустякам, перебивать боль делом. «Если больно, и опасность заключается в самом человеке, то ты обязательно должен сделать в два раза сильнее, Юнги. Ты же понимаешь, что безнаказанность не может существовать; справедливость вершишь ты.» Однажды парень выразил протест, за что был наказан и приговорен (практически, как в тюрьме), к работе по дому и помощи отцу в бизнесе. Он был лишь мальчишкой на побегушках; как унизительно и мерзко быть тем, кого куда-то отправляют, смеются и «доверяют» выполнять мизерные приказы. С одной стороны, что воспитывал в нём отец? Стойкость к унижениям и подготовку ко взрослой жизни, где тебя до конца времён будут лишь использовать, как подстилку или же здесь открывалась сторона самой ужасной роли на планете, где парень ничего не будет стоить, поэтому мужчина и показывал эту позицию, чтобы Юнги навсегда запомнил, что не должен докатиться до такого. Последние лучи солнца заглядывали, через серые жалюзи в комнату парня, играясь с белыми и черными пятнами на его стене, поблескивая меж пластинок, навешанных для красоты и нескольких жёлтых свечей; единственное, от чего Юнги не мог оправиться так это от боязни темноты, которая поглощает тебя не только снаружи, навлекая черноту и мрак, но и внутри, когда остаешься наедине сам с собой, прикрыв глаза и мысленно думая, чтобы зажглись свечи, развеяли тени сомнения; как по мгновению волшебной палочки Юнги подрывается с кровати, прикрыв жалюзи, опустив их вниз с громким гулом, который схлопывает воздух в маленькой комнате, заставляя задребезжать комод внизу и начать ходить ходуном часы (еще вчера они не работали, и парень их пару раз ударил о стену, когда настроение оставляло желать лучшего, а время узнать, было также необходимо, как больному астмой – ингалятор, едко брызгавший и распыляющий ещё большую заразу, как казалось на первый взгляд. Мята? Шоколад? Или мороз?). Огонь свечей освещает маленькую комнатку, создавая приятно-желтый свет, теперь точно прогоняющий темноту, отвлекая парня от глубокого страха мрака, поселившегося в его душе. Снова укладываясь на кровать, Мин раскрывает письмо под номером один, долго прокручивая в пальцах пожелтевший конверт и пропуская сквозь обе ладони бечевку, так плотно застревающую и приятно ласкающую кожу; Юнги разворачивает лист цвета бирюзы полностью, пропуская размеры сквозь себя. — А4 и исписан полностью. Тебе делать нечего что ли? — шипит чуть недовольно юноша, скидывая всё на того незнакомца, нагло всучившего ему эти письма. — Интересно, а второе такое же по размеру или меньше? Больше? — в голосе слышится интерес, который парень и не скрывает, лишь охотнее облизывая охладевшие и ссохшиеся губы, создавая на них влажноватую корочку из собственной слюны и вишнёвого блеска (он был прозрачен, но блёстки на упаковке привлекали Юнги, заставляя вернуться в детство и почувствовать себя тем самым счастливым ребенком, который вышел на улицу поздней ночью, укутавшись в одеяло и крепко держа плюшевого мишку, задирая постепенно голову вверх; звёзды. Их тысячи. Большие, маленькие, яркие, тусклые, летящие и стоящие на месте.) — Однажды я коснусь вас, — шепчет малыш Юнги сам себе и прячется в одеяло, засыпая прямо на зеленой лужайке; благо было лето, и он не мог бы простудиться и кашлять все две недели напролет, пугая няню и мамочку заодно; ему так не хотелось кого-то огорчать. В тот момент он был ещё беззаботен и не настолько ворчлив, а в частности к своей семье всегда относился – вежливо и с уклоном в доброту, не позволяя лишних слов и действий. Он был счастлив, первое время. «Если ты разбит сегодня, то посмотри на прошлого себя, ведь именно этот анализ пронизывает тебя красной нитью с сегодняшним тобой. Каков ты сейчас? Я начал письмо, с дрожащими от тревоги и болезни, немного не пишущими пальцами, в темноте ночи, где, вполне возможно, ты уже ненавидишь себя и бьёшь стену, заставляя покрываться свою белоснежную кожу рубцами и красными пятнами; коричневыми корочками впоследствии, шипя от каждого соприкосновения, и беззвучно моля Бога, чтобы вся эта боль испарилась, уничтожилась или стёрлась вместе с тобой. А быть может, именно сейчас ты сжимаешь тоненькую ручку, облаченную в золотистый шёлк простыней (я называю так платья девушек, с которыми ты дружишь), и идёшь по ночному городу, задирая голову вверх и неустанно рассказывая о любви. Своеобразной любви. Твоей любви. Я не могу утверждать точно, в какой из этих двух вариантов я попал, хотя бы на десять процентов, но однажды попаду, только сценарий будет совершенно другой...» — Какой ты странный, — комментирует Юнги и откладывает письмо, пытаясь переварить половину информации, которую прочитал, не потягивая даже руки в следующую секунду, чтобы дочитать; ему определенно нужно проветриться, проспаться и прочитать позже. Всё в один вечер – сложно. Тем более завтра выходной день, в который Юнги может не только прочитать два письма, понять их, но и вполне возможно написать ответ, не заставив тем самым себя и незнакомца ждать; расправив новое постельное белье, пахнущее мёдом и кокосовым молочком (своеобразный кондиционер, который купила мать на рынке), он укутывается в одеяло, прямо, как в детстве, становясь похожим на гусеницу; но это уже давно не одна из стадий метаморфоза, ведь на свете уже есть прекрасная бабочка с легкими крыльями, и аурой чистоты, хоть и не кажется таковым на первый взгляд; ладони парень складывает в лодочку, плотно прижимая запястье к запястью, а теплую кожу одной стороны к другой и просовывает между коленей, плотно накрывая их еще большим теплом и засыпает, проваливаясь в глубокий и спокойный(без кошмаров и унижений, оскорблений отца - на удивление) сон, подёргиваясь лишь тогда, когда становилось слишком жарко. Это была «бездушная» (имелось в виду, что ни одна душа не вышла на улицу сейчас) и жаркая ночь, которая не являла ни звёзд, ни ветерка, укладываясь плотным поясом на их городок. Пустота. Темнота. И жара. Везде они, не прекращая застилать, укладывать, ощущать, поглощать всех жителей Тэгу; они не закрывают глаза, не ощущают легкости после рабочего дня, лишь обычную физическую усталость и необходимость в восстановлении сил с помощью обычной физиологической потребности, которая вряд ли сделает лучше. Спать становится неудобно и душно, от чего Юнги резко открывает глаза и достаёт из тёмного угла (единственный не освещенный участок его комнаты) вентилятор, устанавливая его прямо посередине; зажав кнопку максимума лопастей, он бросает кроткий взгляд на письма, снова укладываясь в свою позу для сна, проваливаясь уже в более долгий, прямо до раннего утра, которое разбудит его пением птиц и руганью соседей за тонкой стеной. Брызжет янтарный рассвет, пробегая по улицам тусклого города, забегая в каждый двор и пробуждая ребёнка, взрослого, животного, всех, кто оживает в такие ранние часы; ярко-красная лента одного из лучей всё же закрадывается в сонливость Юнги и пробуждает его, оглушая и криком соседей, которые сотни раз уже обещали друг другу, что точно разведутся, но после лишь обнимают дочь и говорят, что бес их попутал, а не они такие плохие родители. Парень сонно потягивается, кидая взгляд медно-карих глаз на циферблат электронных часов, которые, как назло или к добру(?) показывают шесть утра, даже не стесняясь того, что рань пришла именно к Мину первой, а не, к примеру, чувство голода или мама, не уступившая кому-то сейчас место в ванной; юноша встаёт с кровати, всё еще недовольный тем, что вообще встал и позволил своему организму быть совой. Он плетётся по длинному коридору, кивая головой и проезжаясь пальцами по голубым стенам, обои, которых ненавидел, но есть ли сейчас дело до них? Опираясь ладонями о белый кафель раковины, Мин достает свою зубную щётку, и выдавив полосочку пасты, начинает активно чистить зубы, проходясь по верхнему ряду, не забывая заскочить за щёку (залог чистоты в чём? В прекрасном чистом дыхании и личной гигиене. Об этом ему всегда твердили, наглухо вбив огромный гвоздь в голову, будто завершив картину идеальности ребёнка); стукнувшись о стаканчик, зубная щётка весело поскакала по его оси, образуя круг. В почти довольном, но всё еще сонном настроении, Юнги добрёл до своей комнаты, пуская по простыням и пледу холодные капли, стекающие по лицу, гулко расшибающиеся о разные поверхности. Глаза снова наткнулись на письмо, которое будто жгло душу и сердце Юнги, от чего он отчётливо помнил, как быстро его руки переместились к листу бумаги и прижали к своей груди, будто главная героиня душераздирающей драмы дождалась заветных словечек от своего партнёра и наконец, поняла, что любит одного единственного, а все остальные были лишь обычным прахом под её ногами и немыслимой преградой на пути к истинному счастью; отпрянув от листа телом и грудью, Мин тяжело вздохнул, будто его спалили за чем-то непристойным, и щёки поалели, словно спелая вишня у дядюшки Ли в саду. «Наверняка, ты уже задался вопросом, какой это другой сценарий и почему этот чёртов брюнет посмел передать эти письма, да ещё и говорит тут о чем-то сладком, приторном? Кажется, что иногда я знаю тебя намного лучше, чем ты сам себя, да, Юнги?» — Какого хрена? — Мин только шепчет, дотрагиваясь нервно до своего подбородка и губ пальцами свободной руки, думая о том, что этот кудрявый настоящий сталкер, и что их ждёт судьба всегда убегающего и преследующего, но любопытство перекрывает всё и рушит стены, которые лишь за несколько секунд, в рассветных сумерках придумал парень. « Не вини себя в этой или последующей ситуации. Вряд ли ты знаешь меня, да и, кто я такой тебе ничего не даст, но моё имя тебе будет известно настолько, что сквозь тёмную дремоту и бесконечность световых лет, ты будешь шептать его и говорить, что любишь.» — Какой ты самоуверенный, — хмыкает Юнги, надеясь, что снова встретит этого брюнета, хорошенько ему, объяснив, что ничего из того, что он написал, не будет, и что никакой другой сценарий (который Мин сейчас упорно пропустил мимо глаз, не читая между строк) не предусматривается в их жизни. «Любовь – такое порой неописуемое чувство, которое в момент может тебя вознести к небесам и тут же опустить, разбивая о землю, растаскивая детскими колёсами розовых и синих велосипедов тебя по гравию. Любовь – это зеркало двустороннее, и с каждой нужен уход и чистота; нужна красота и искренность. Нужны слёзы, горесть, боль, улыбка. Мы все состоим из частиц, но никогда не задумывались о том, что разные наоборот притягиваются, а одинаковые лишь упорно сосуществуют, не совершая взрыв атомов или не начиная конец света, где ты единственный выживший ожидающий, что твоя судьба постучит в дверь, и что всё это дремота, сладость сна. Безвозвратного и непостижимого. Любовь приносит боль, ведь, где есть место боли? В конце любви. Посчитай буквы и сам убедись в этом, и это не так страшно, как «рисуют» поэты, писатели, сценаристы. Всё не так страшно. И если бы я мог именно сейчас спасти твои пальцы от бетонной стены, то я бы незамедлительно протянул ладонь, опоясывая, словно шёлк тех шелестящих блёстками платьев, твоё запястье и притянул к себе, уложив его на грудь; ты не должен страдать из-за тех, кто не страдает из-за тебя. Море всегда приносит шторм и частицы дна, но через время забирает всё то, что принесло; так и любовь. Первая, вторая, третья – эти числа ничего не значат для тебя, не отрицай это. Ты прекрасная бабочка, осветившая и не давшая сгореть кому-то другому; ты бабочка с нежно голубыми крыльями, название которой все путают и никогда не выговаривают правильно, но, тем не менее, некрасивой или плохой она не становится. Бабочка летит и сияет. Бабочка живёт. Ким Тэхён. После уроков ожидаю там, где встречается день и ночь. P.S. Я ночь.» Немного взъерошивая волосы, Юнги лишь выдыхает тяжело, не связывая ни единого слова или хотя бы мысли в своей голове; сейчас происходит что-то по истине странное и немыслимое, немного даже пугающее, но довольно интересное. Чёртов брюнет, узнал и угадал всё то, что чувствует Мин сейчас и пытался даже намекнуть на что-то и успокоить; кто он такой и что ему вовсе нужно от задиры школы? Второе же письмо Мин открывает, наслаждаясь бумагой цвета лаванды, как и запахом; он разносится по маленькой комнате, будто паря под потолком, ещё задерживаясь в ней на целый день. Аромат нагло пульсировал и протекал мимо носа, заставляя ноздри расширяться и вдыхать его с особым лицом, называемое «лицом удовольствия». Во втором письме было просто стихотворение, и Юнги даже не знал, принадлежит ли оно самому Тэхёну или же было написано каким-то поэтом, который уж очень старался написать что-то стоящее для своей возлюбленной; парень решил ничего не отвечать на письма, ведь встреча сама собой выплыла, и он обязательно узнает, что происходит, и вообще, почему какой-то чёртов брюнет решил, что может так быстро вгонять в краску парня, заставляя прижимать письма к груди и ожидать их, как настоящий фанатик. « – Ты сможешь забыть человека? Спросил меня нежный мой друг. – Нет, ты что! Ни в каком даже веке, Разве забудешь тот "круг"? Что он рисовал в моем небе, Ах, звезды мои он считал. И оба, уснув на рассвете, Моё сердце дотла он сжигал. – Возможно, забыть человека? Спросил меня юный мой друг – Отнюдь, никогда не забыть человека, Который мыслил: авось и вокруг. Он читал мои грубые мысли, Иногда притворялся хандрой. И знал, что мы с ним зависли, И не быть этой шутке смешной. – А можно забыть человека? Спросил меня нервно мой друг. –Можно, если рядом будет аптека, И создадут такое лекарство вдруг.» Понедельник начался с дождя, поэтому было в душе парня такое ощущение, что сегодня день вряд ли ознаменуется тем самым солнцем, которое он водрузил на бледно-голубое небо, мгновенно красящимся ещё одним цветом, размытым блеском звёзд, еще нисшедшей ночи; тёмное время суток всегда было спасением, об этом говорилось во всех книгах, журналах и прочей ерунде, которую на каждом шагу пичкали в руки подростки, взрослые и всё окружение Юна, за что он, кстати, тоже его ненавидит. Он чиркает колёсиком жёлтой зажигалки и прикуривает сигареты отца, доставшиеся ему совершенно случайно, когда тот пытался его воспитать посредством скуривания целой пачки, но вовремя подоспела мать, оглушившая старшего здравой пощечиной по лицу, рассекая щеку на две половинки - бледность и закат; Юнги по- нраву именно та сторона, которая окрасилась в ярко-красный цвет, смутно напоминавший сладость мести. Она словно посетила их семью, прямо в тот самый момент, когда парню и самому нужна была здравая пощёчина, вернувшаяся через несколько столетий ядром понимания. Сигарета едким дымом въелась в легкие младшего, наполняя густой черной жижей(он представлял рак именно так, ведь из-за никотина и табака приходит самое страшное в жизни, То, что губит, разрывает и обвивает грубыми руками и раздирает в кровь горло, заставляя харкать на асфальт кровавым месивом и цветами? Да, определенно цветами. Пули для виновных, а лепестки рака, как неизбежная смерть.) Тлеющий бычок быстро отправляется под уже влажную подошву кеда Юнги, превращаясь в первоначальную форму : табак, бумажки и «осколки» смерти, они укладываются на землю и становятся медленно гаснущими искрами; стремительно обернувшись, парень уловил слухом заведенную машину матери. Это означало, что время, которое давалось младшему уже истекло и пора направляться в самое, что ни на есть пекло, где придётся слушать монотонные уроки, пытаться справляться с глупыми заданиями, никак не помогающими познать всю чувственную и рациональную сторону настоящего взрослого мира; в нём ты лишь пешка, управляемая более осведомленными людьми, знающими законы во всех сферах жизни и умеющими их применять в нужном формате, обводя вокруг пальца даже тех, кто считается акулами и хищника на них не сыщешь. - Мистер Мин, объясните, что за выходки, после которых становится страшно выводить учеников более младших классов на прогулку? Говорят, что вы задираете их по праву старшинства, а когда подходит время серьёзных обсуждений с родителями, классным руководством и в целом со всей администрацией школы, то вы отмахиваетесь и списываете все на то, что лишь отсутствие настроения мешает вам нормально с ними взаимодействовать. - директор просто смотрит в окно, поправляя зеленый галстук, который ни разу не подошел к костюмам, меняющимися лишь в разные сезоны года; выдохнув тихо, мужчина все же поворачивается к Юнги, собирая свои ладони в замок, заставляя опуститься на поверхность стола, перекрыв доступ к записям о поведении, на которые парень положил глаз, начиная бегать по строчкам, - Мы все семья, Юн. Большая и маленькая одновременно; в каждой ячейке общества, как ты знаешь, имеются свои законы, будь добр исполняй их. Он больше ничего не говорит и направляется в то самое место, где , как думает Юнги, ожидает Тэхён; парень и сам не заметил, как пролетел день, хотя он и постоянно смотрел на часы, ожидая, что лишь на мгновение они не остановятся и их стрелки начнут идти быстрее, завершая гребанные скучные события всей его цепи, в которую младший уже давно погряз, как в виртуальной реальности, где день изо дня повторяется одно и тоже, не заставляя иметь мотивацию в мыслях или хотя бы стремление к чему-то; но чёртов брюнет заставил Юнги сорвать с петлей одну из дверей, которая была наглухо заколочена обидами, переживаниями, непониманием и главным - заточением в золотой клетке. Её прутья обжигали ребра, давили на голову, обрамляя словно нимб, но он точно не является легким, ведущим и освещающим во тьме, как у святых на ярких полотнах.