Forget-me-nots

      Волны, тяжёлыми вздохами облизывали песчаный берег, и отступали, будто нехотя, в сумеречную пучину, где небо, подёрнутое вечерней дымкой, мерцало белёсыми редкими звёздами. Чуть дальше, изредка что-то выкрикивая, кружили две чайки, иногда опускаясь к потемневшей воде, почти задевая её крылом. Весь берег был усыпан клочьями жухлой травы; трава эта, бледно-зелёная, уставшая от жаркого лета, не желая расти, будто и вовсе не хотела цепляться за жизнь. Лишь у подножия скал, с которых начиналось прибрежье, песок уступал небольшим влажным бугра, растительность на которых была зеленей, жизнерадостней; на некоторых можно было даже заметить отдельные цветки, погибавшие, правда, слишком быстро.        Джотаро сидел как раз у одного из них. Облокотившись спиной на небольшой "спуск", не достающий ему и до лопаток, он разглядывал темнеющие волны, изредка затягиваясь сигаретой. Мягкий бриз с моря ласкал щеки и шуршал в кудрявых от влажности волосах; садящееся солнце ещё освещало пляж, полный крошечных крабиков и выброшенных на сушу водорослей, которые пахли солёной глубиной. Равномерный и монотонный шум моря действовал почти гипнотически.       Закат здесь всегда был одним и тем же — нежно-розовым, предвещавшим холода, которые никак не наступали; не менялись волны, лениво нахлынывающие на песчаный берег; не менялась и холодная, светлая луна, которая продолжала неизменно всходить из-за неспокойной глади моря, как ей и полагалось. Есть нечто космическое, в самом широком смысле этого слова, в этой неизменности - в тишине залива начинает молчать и недвижимо раскрываться само мироздание, каруселью пред глазами всплывает древняя, ещё юная в своем познании наскальная живопись и наконец приходит понимание того, о чем были те отпечатки рук: «я здесь был», я был на земле, я был жив.       Пещерный, то есть, первый человек, в своем мироощущении был, пожалуй, самым удачливым. Только начиная нащупывать вопрос о самом себе, он был частью, он принадлежал. Как у птицы есть клюв, как у тигра есть цепкие когти в мягких лапах, у человека ничего не было. Какое, должно быть, удовольствие испытывал он, создавая себе клюв и когти, как близок он был со своим естеством, со всем миром. Как волнительно и как по-настоящему смотрит на нас нарисованный бордовый буйвол из глубины его пещеры, где уже давно никого нет. Современный человек совсем далёк от этого счастья - не имея родного дома, он вечно беспокоится о самодельном, выстраивает мир, создает его своей мыслью, глазами, руками. Трагедия, если верить Зиммелю, но что поделать. С этой трагедии началась прекрасная, полная и бьющая жизнью история человечества, здесь зародилось прекрасное, здесь зародилось чувство. Человек придумал слово «любовь».       Человек этот как сеть, ловит и улавливает, нащупывает интуитивно и всё пропускает через призму, ту призму без которой ничего не будет и быть не может; от этой паутины собственной, внутренней мифологии золотой кажется красивым, а жёлтый слишком ярким, так море переливается то бирюзой, то иссиня-черным переливом - все эти цвета человек называет, создавая как бы собственной рукой, своим словом. Так и строится личность, так является на свет человек, так всё принимает цвета, оттенки, полутона, так рождается чувство, желание, эмоция, в конце концов мысль - самый важный и основной человеческий атрибут. Не в силах осознать, не в силах выразить словами, Джотаро всё же чувствовал, что призма тончает, все больше напоминая крохотное стеклышко.       Пожалуй, безразличие - это худшее из того, что может в себе испытать человек. Джотаро затянулся, стряхнув пепел на песок. Что-то ускользало — едва касалось пальцев и таяло, как дым. Красота мира дразнила: стоило уловить её, как она рассыпалась. Какая-то неподъёмная, странная скорбь, будто бы ни к чему не привязанная, не давала сделать полный вдох и расправить плечи в чувстве полной свободы - порой, это казалось даже преступными, непонятным оставался лишь предмет преступления - тем не менее, всего в секунду внутренности сжимались и охладевали, как это бывает в детстве от громкого раската молнии. Чувство утраты - глубинное, почти неуловимое, но общечеловеческое - всё чаще ложилось на сердце полупрозрачной, эфирной тканью. Тяжело вздохнув, Джотаро уже было сделал очередную затяжку, как вдруг услышал знакомый голос, раздающийся откуда-то сверху: - Не помешаю Вам, Джотаро-сан? - Спросил Рохан, ловко перешагивающий через каменистые нагромождения в осыпающемся песке. В его руках глухо постукивал складной мольберт из бука, на поясе время от времени подскакивала массивная, тёмно-зелёная сумка с торчащими из специального кармашка кистями.        Лицо его как обычно было надменно-серьезным: сжатые губы искривлены в полуусмешке, сощуренные в нечитаемом чувстве глаза скрыты тенью тяжелого лба, острый подборок, словно бы по привычке, горделиво поднят вверх. Настолько это выражение было самоуверенным и презрительным, что где-то внутри себя Джотаро невольно улыбнулся бы, если бы не был так сильно занят мыслями о бытии.        Рохан, в целом, импонировал ему как человек: сдержанный, рассудительный и в меру спокойный, он был приятным собеседником, с которым, бывает, пересекаешься вот так на пляже: фраза, цепляясь за фразу, может даже составить неплохой диалог. К тому же, был очень эрудирован, оттого, видимо, и переживал мир, как бурлящий поток, где смерть оборачивается жизнью, а человек — одновременно звено и венец. Рядом с ним природа дышала, её круговорот был осязаем. - Вовсе нет. - Почти безэмоционально ответил тот и, окинув Рохана пустым взглядом, вновь отвернулся к морю.  Рохан всадил мольберт в песок и разложил холст с еле видным наброском примерно в метре от морского биолога. Перед холстом были разложены кисти, на кусочке ткани на песке - прочие принадлежности. Запах красок лишь на секунду перебил сигаретный.  - Вы часто здесь. - Произнес мангака, почти что завороженно смешивая краски на палитре; в неровном кружке начал проявлятся теплый, светло-фиолетовый оттенок.  - Где же ещё? - С шутливым безразличием вторил Джотаро, закапывая бычок в песке. - Предложить сигарету?  — Не курю, — Первый мазок лег на холст. — Тело должно быть в тонусе. — Второй. — Иначе Хаос. — Третий.