Forget-me-nots

"Не отвязать неприкрепленной лодки, Не услыхать в меха обутой тени,

[…]Нам остаются только поцелуи, Мохнатые, как маленькие пчелы, Что умирают, вылетев из улья."

О. Мандельштам, 1920 г.

      Есть красота, известная только морякам. Красота синей глади моря, отражающейся в бескрайнем сизом небе; красота ночного ветра, стелющегося по неспокойной черной воде и красота звезд, проявляющихся одна за другой у Млечного Пути, будто бы рассыпавшегося мелким сияющим песком по темному куполу. Красота всего, что только помещается в человеческий зрачок. Куда бы ни вглядывались глаза, они встретят лишь свободное, бесконечное ничто, замирающее в трепете где-то внутри легких. Взглянув однажды в это далекое от людей небо, где звезды светят так часто, что рассеивают темную синеву, почувствовав на коже соль и порывы сильного, непрекращающегося ветра, суша, далекая от воды, вдруг кажется бессмысленной и недостаточной. Эта красота была известна и Джотаро. Нежно-фиолетовые рассветы, "цветки" медуз замерших под винтами лодки, стаи громких бакланов, стремящихся в волну словно копья, монотонный шум мотора, который медленно сменяется тихим плеском волн, покачивающих яхту - всё это неописуемое спокойствие океана, казалось, закрыло и охватило его, вытеснив всё остальное, так просто, будто так и должно было случиться.       Как-то раз Ваша преданная писательница встретила капитана в одном из портов страны ***. У него был красный лоб и выгоревшие, блекло-желтые брови, над которыми залегли белые морщины; мы разговаривали почти весь вечер, но я так и не смогла поймать на себе его взгляд - если он и опускал глаза к моим, то всё равно продолжал бродить ими, будто не замечая меня. Я понимала, что за этой привычкой в его каре-зеленых радужках крылся горизонт, сливающийся с голубизной моря и редкие подмигивания красных и зелены- маячков у побережий и подножий гор, уходящих в воду; в карих полосочках всё ещё продолжали отражаться мачты парусников, а по самой каёмке сквозила волна. Я не могла оторвать взгляда и оттого молчала почти весь оставшийся вечер - как никогда мне было ясно, что меня не слышно, не видно, не ощутимо.       Пожалуй, Джотаро был чем—то похож на этого мужчину. Находясь рядом, сложно было почувствовать присутствие или какую-либо связь; всем существом было очевидно обратное, будто все действия или слова, направленные на него, сыпятся бисером, ни на чем не задерживаясь, ничего не затрагивая. Впрочем, мой дорогой читатель меня простит за излишнюю вдумчивость, я сильно отвлеклась. Прошу Вас, вернёмся в отель Морио.       Итак, стоя в широком номере отеля, мужчина, сам того не замечая, сдирал крошечные кусочки кожи с пальцев и вглядывался в фигурки людей, проходящих по тропинкам парка. Где-то внутри его груди вскипало беспокойное, суетливое чувство, которое он никак не мог определить и соотвественно подчинить себе. Оно неуверенно подергивало его изнутри, словно проверяя натянутые между органов нити на прочность, опасливо дрожало где-то в голове и покалывало внизу живота, вызывая внутри неё странные, бессловесные образы. У всего есть своё имя, это знает каждый ребёнок. Всё в мире так или иначе называется, если не в одном языке, так в другом; в английском, чтобы полномерно описать одно чувство понадобиться как минимум предложение, в японском - всего лишь слово. Пройдя в музее мимо причудливого жука-экспоната любой человек непроизвольно подумает о том, что и он как-то называется; даже если предмет никак не нарекли, его имя в скором времени, безусловно, появится. Итак, у всего есть имя, всё что есть в языке, существует и в жизни - благо, нам не нужно выяснять что первично, и можно обойтись лишь этими данными. Как же мне обозначить то волнительное, неопределенное и тяготяще-лёгкое чувство, что поселилось где-то внутри постояльца отеля, что так упорно вглядывался в телефон? В глубоком детстве называть вещи "своими именами" было и правда проще - быть может, от того что самих этих вещей было меньше, быть может, от того, что они сами нашептывали свои прозвища в чуткие и восприимчивые уши?       Потарабанив пальцами по покрывалу, Джотаро продолжил тяжело вглядываться в шерстяной ковёр пепельно-голубого цвета. Его сердце продолжало куда-то неумолимо тянуть, нечто оттягивало его вниз и вновь подбрасывало к самому горлу. Ужасное чувство, которое разделить смогут лишь приговорённые к казни революционеры, что медленно идут к эшафоту - смысл шествия весит не так много, как надежда на спасение, бурно расцветающая в груди. Бессловесные, не способные к выражению образы, что метались в его голове начали обретать всё более твердые и уверенные формы. Напряженное лицо, внезапно потускневшие глаза, полусонные руки, перекошенные из-за странной позы плечи, размякшие на темно-синей спинке кресла, всё это начало сшиваться между собой, как сшиваются тряпичные куклы. Терпкий, ненавязчивый запах, который может принадлежать только мужчине - женщина никогда так не пахнет, даже под облаком самого маскулинного парфюма. Дорогой читатель, я даже позволю себе раскрыть чуть больше дозволенного - я скажу, что в какой-то степени, Джотаро ощущал в себе странное удовольствие от этого вскипающего чувства боли. Начиная отдавать себе отчет в том, что это чувство вполне сравнимо с зарождающейся любовью, он вдруг почувствовал парадоксальное удовлетворение от того, что она в корне своём безответна. Он думал о своей жене.       Доктор Куджо к своим 20-ти с чем-то годам развил в себе невероятную, почти комическую способность брать на себя ответственность - ответственность даже за то, что его не касается. Какой же, должна была быть механическая, уже вшитая куда-то глубоко внутрь ответственность за семью? Каждый муж и отец, развивает её в какой-то степени я полагаю (если они, конечно, готовы сами зваться таковыми), в той или иной степени она произрастает сначала поверх, как плющ, и как такой же плющ просачивается внутрь, в самую сердцевину дома. Плющ, как известно, невозможно искоренить целиком. Джотаро, на самом деле не считал себя плохим супругом. Он никогда не лежал в постели с другой женщиной, ни разу у него не появлялось подобной мысли; с того момента, как кольцо обвило безымянный палец все девушки как-то естественно и совершенно самостоятельно перестали быть, они вдруг получили почти что феминистское равенство с мужчиной. При слове «женщина», впрочем, перед глазами скользила не Наоко, а скорее какой-то общий, неоформленный силуэт. Любил ли он её вообще?       В каком-то платоническом, смиренном виде, любовь присутствовала - и это было бы самое подходящее слово. Та любовь, с которой ты говоришь о любимой вещи - впрочем, если она пропадет мало что изменится. Священное чувство перевешивал только долг - кидая задумчивые взгляды на телефон, Джотаро не мог представить, как посмотрит в лицо Наоко. Кому бы он сделал больнее? Себе или ей? Быть может, чуткой, проникающей во всё пытливой Джолин, чей разум ещё был по-детски способен уловить несказанное?       Набрав воздуха в грудь, Джотаро задумчиво похлопал ладонью о стол. Образ Норияки, долгое время забитый куда-то в тесную глубину, вдруг осветился. Жадность присутствия, желание иметь, находиться поблизости: всё это образовало третью, ещё более весомую чашу. Джотаро не считался с ней долгое время, но теперь цепочка весов начинала скрипуче позванивать. Как странно - в широких плечах внезапно появилась какая-то героическая сила, даже в речи обнаружилось нечто сверхъестественно уникальное. Перед этой исключительностью, каждая мысль о Наоко испепелилась в черную золу. Быть может, стоит просто так придти к нему домой, без приглашения, как сделал бы сам Норияки, может, стоит позвонить и поинтересоваться о самочувствии. Может, стоит просто собрать чемодан и заблаговременно уехать, как сделал бы любой примерный семьянин на его месте. В любом случае, наши с вами мысли, мой чуткий читатель, здесь не имеют веса - Джотаро уже нехотя накинул плащ и лениво искал белую, потрёпанную фуражку.