Разбиваясь о скалы

В разбитое окно дует, но не сильно. Может, просто заклеить его, да и ладно? – Эй. Может, развяжешь? Если честно, связанный Кен нравится Казуме действительно больше. Ещё бы кляп в рот засунуть. И выпороть. – Эй, приём! Интересно, где Гин взял этот провод? Да ещё такой длинный, что хватило на руки и ноги? Впрочем, он всегда умел находить подходящие приспособления для своих странных идей… – Накаи! Кен сидит у стены, словно гигантская кукла. Казума подходит ближе и наклоняется, рассматривая нож с двойной металлической ручкой, воткнутый в пол. – Это твоё? Глаза напротив превращаются в две полоски. Как и плотно сжатые губы. Казума вздыхает, и разогнувшись, хлопает себя по бокам в поиске сигарет, вспоминает про кошелёк… снова вздыхает. Огонёк зажигалки на миг заставляет ослепнуть, но вот он – спасительный вдох, головокружение… И заполнивший лёгкие дым уже рвётся наружу. А в кармане оживает мобильник. – Шеф! Вы дома?! У вас всё в порядке?!! Приходится отодвинуть трубку подальше от уха. – Не ори, Накамура… Что случилось? – Анонимный звонок, Накаи-сан. О стрельбе в жилом доме. Ребята хотели отправить патруль, но узнали ваш адрес и… сообщили нам. У вас точно всё в порядке? Взгляд сам собой притягивается к испорченной стенке. Потом опускается ниже, к уроненной тумбе. Останавливается на чёрных крупных осколках. – Да, в норме. Просто был слишком громко включён телевизор. Не надо патруль. – Накаи-сан… у вас что… есть телевизор?! – Был… – груда мусора – вот во что превратилась его новенькая плазменная панель, смотреть на неё просто нет сил. – Если это всё, то спокойной ночи. И снова блаженная тишина – сейчас бы сварить кофейку, да сесть, хорошенько подумать… – Ещё не надоело строить из себя примерного копа, мистер Подстилка? Или раз бросили, осталось только сосредоточиться на служебных обязанностях? Казума выпускает дым в потолок. Потом поднимает ногу и подносит ступню в белом носке к голове обнаглевшего ребёнка и задерживает прямо напротив высокого лба, сейчас скрытого отросшей чёлкой. Наверное, всё-таки плохой из него полицейский. – Ну же… не можешь ударить? Подумать только, этот балбес – и якудза. И не абы какой, а возможно, будущий глава Ямагучи. Прямо «Золушка» из сказки для мальчиков. Опустив ногу, Казума садится перед Кеном на корточки и выпускает дым в лицо – тот морщится, но не пытается отвернуться. Сопляк. Да что он вообще понимает в отношениях взрослых? Хотя, шесть лет ведь прошло… Нет, всё равно сопляк сопляком. Наверное, не стоило его оставлять… Но в те дни было слишком сложно даже просто смотреть на брата Мицу, так похожего на неё. Мир рухнул, мечты испарились, и это его детское «убирайся» стало отличным предлогом, чтобы сбежать. Да, никто не просил Казуму заботиться о ребёнке. И да, он даже не успел кем-то стать для него. Но факт остаётся фактом – будь он рядом, подобного развития событий не допустил бы. – Как глубоко ты увяз во всём этом? – Не твоё дело, Подстилка. Вздох. Но пальцы уже сминают мягкую ткань толстовки, прямо под горлом нахала, отрывая от стены. – Может, сначала развяжешь? – наглый взгляд и задранный подбородок. – И тогда проверим, кто сильней? И что же с ним делать? Арестовать? Посадить за решётку на трое суток… а что потом? Быть членом семьи якудза – не преступление. Если удастся доказать его причастность к нападению… Да, он несовершеннолетний… Но и в исправительном заведении, да ещё и с таким характером – ведь совсем пропадёт. Впрочем, наверное, уже поздно строить из себя воспитателя. – Что ты заладил: «подстилка», «подстилка»… обычно я сверху. – Вау-у-у. Какая же противная у мальчишки ухмылка – так и хочется смазать по губам кулаком. – А Гин – не якудза. – И? – Кен дёргает плечом, Казума расслабляет пальцы, отпуская толстовку – и тот ударяется затылком о стену. – Это что-то меняет?! Ведь он работает на убийц твоей невесты! А ты спишь с ним! А на меня смотришь, как на блоху! Ах, вот оно что… Значит, то нападение… Нет, не обязательно – мальчишке могли просто запудрить мозги, чтобы натравить на Сумиёши. Сделать разменной пешкой в очередной игре. Но ведь и дыма без огня не бывает, верно? – А ты и есть блоха. Кен сжимает зубы в бессильной злобе, а Казума отходит от него. Пинает стул, отправляя в полёт – и вот, в стене теперь одной вмятиной больше. Ну и похер. – А ты знаешь, что Токио для Ямагучи – это запретная зона? – снова оборачивается к мальчишке. – И что тебя отправили сюда на убой? Догоревшая до фильтра сигарета обжигает пальцы. На полу и так пепел, а теперь ещё и циновка начинает дымиться. Выругавшись сквозь зубы, Казума поднимает выроненный окурок и направляется к раковине в коридоре. А за спиной раздаётся упрямое: – Я уже не тот десятилетка… – Уверен? А мне вот кажется, что мозгов у тебя не прибавилось, – открыв кран, Казума набирает в ладони воду. Плещет в лицо. Но в голове ясней не становится. Интересно, почему? – Зачем ты вообще сюда заявился? Если в поисках доказательства их вины – почему не обратился в полицию? Сквозь плеск до него доносится громкий презрительный «фырк». – Не смеши мои помидоры, Накаи! Вы же все у них с рук едите, какие доказательства?! Не говоря уж о том, сколько лет прошло… Но я заставлю их признаться. Во всём. И вот тогда, быть может, вспомню про эту твою полицию… – «Во всём»? А кишка не лопнет? За Сумиёши, как и за любым кланом якудза, горы грехов! И явно не меньше, чем за твоими же Ямагучи! – Ямагучи не убивали моих родителей и сестру, – ещё более угрюмо отзывается Кен. – К тому же, мне нет дела до всего Сумиёши-ренго, достаточно будет добраться до того мелкого клана. Полиция, может быть, и не в курсе, но они уже столько дел натворили, что давно заслужили небесной кары. Вот ведь сопляк… кем он себя возомнил? Завернув кран до хруста, Казума застывает над раковиной, пытаясь представить себя не полицейским, а обычным гражданским. Точнее, вспомнить, каково это: потерять в один миг то, что значило больше всего на свете… Интересно, Кен помнит, как прошёл через это? Вот Казума – нет. Стёрлось. Потерялось где-то там, на границе мирной жизни и войны. Среди разорённых деревень, едва присыпанных землёй трупов женщин, стариков и детей, и долгих месяцев в горах… когда хоронишь своих и чужих, в желудке одна трава, а нижнее бельё смердит и воняет плесенью. И всё потому, что у врага зенитные комплексы – и с каждым днём всё меньше надежды, что вертолёты прорвутся и заберут из этого ада. Но даже эти воспоминания блекнут. Всего год мирной жизни – и та, прошлая, уже кажется сном, полустёршимся из памяти кошмаром. Говорят, что у солдат черствеет сердце. Может быть, оно и так. А может… просто слёзы высыхают, а месть… сколько врагов ни убивай, всё будет мало. И бессмысленно, в конечном счёте – потому что друзей и близких так не оживишь. Только вот никто этого не понимает. Поначалу. А в душе растёт дыра, но кажется, убьёшь врага – и станет легче. Вроде как исполнил долг. Пусть защитить не смог, так хоть отомстил. Но облегчение, если и приходит, то лишь на краткий миг… Но Кен этого не поймёт, пока не добьётся своего, пока не почувствует, как черноты и пустоты от мести в душе становится только больше. Вот чёрт, ну как же дует… И почему-то сзади… – Простите, – ровный голос раздаётся прямо за спиной. – Я ищу… Опасность! Невидимая, но тяжёлая волна захлёстывает с головой, отсекая эмоции и лишние мысли. Но как назло, мусорная корзина попадается под ноги, а холодильник – толкает в спину. Рука по привычке ныряет во второй ящик сверху… пустой. Гин, скотина! И дверь не закрыл за собой и ствол уволок! А служебная кобура осталась в машине! – …Огату Гина, – тем временем продолжает гость, стоя на пороге. На нём зелёное кимоно, глаза закрыты. – Проживающий здесь человек указан в его страховой, как контактное лицо… – Три часа ночи… – деревянная рукоять ножа попадает под пальцы. – Не поздно ли для визита, милейший? – Действительно, прошу прощенья. Но я тут случайно услышал странную вещь. Разрешите вопрос? Что это у него? За пояс заткнут кинжал? Катана?! Гость переступает порог. И кажется – сделал лишь шаг – но уже прямо напротив! «Звяк». И срезанный кончик калёной стали падает на пол, оставляя в руке половину кухонного ножа, а в воздухе медленно тает смазанный отблеск тонкого длинного лезвия. Но цуруги уже вложен в ножны. – Что в этом месте делает один из глупцов, посмевших напасть на моего господина? Так вот это кто… Кажется, Гин говорил про слепого якудзу из клана Ёшида. Но некогда размышлять, обрубок ножа уже переброшен в обратную хватку. Руки скрещены перед собой, главное – защитить голову, корпус. Прыжок в сторону, из западни – и теперь за спиной свободно, лишь дверной проём. А ещё звон стекла. И новый порыв ветра. – Прощайте, Накаи-сан! – доносится приглушенное высотой уже с улицы. Дурак, второй же этаж! А гость, застывший на полусогнутых ногах, выпрямляется. И словно бы смотрит сквозь Казуму… секунду, две… и вдруг бросается обратно к входной двери. Писк в голове, тонкий, едва различимый. Этот, в зелёном халате, опасен. Снаружи не разглядеть, но инстинкт вопит и заставляет не дёргаться. Казума встречал таких на войне, предпочитавших армейские ножи огнестрелу, ловивших кайф от убийств своими руками, маньяков на службе, своих и чужих. Если он доберётся до Кена… Но в руке лишь обрубок ножа для разделки. – Стой! Зелёная спина замирает уже за порогом. И дверь беззвучно закрывается следом за ней. – За двумя зайцами погонишься, ни одного кабана не поймаешь, – бросает Казума в эту спину, в тонкую, всё уменьшающуюся полосу света. И вдруг гость делает шаг обратно в квартиру. – Простите, увлёкся…