Апостериори

Мой мальчик, нас ждет только тьма впереди. Только тьма впереди. Только тьма. Она за левым плечом твоим, Оглянись! Что же ты медлишь? Она чарует, как взгляд змеи, Пленит, как яда глоток. Она легка, как последний вздох. Танцуешь со смертью, мой маленький бог. ~Танго со смертью~ фрагмент мюзикла «Последнее испытание» *** Коварство боли состоит в её бесконечности. Кажется, что ты уже достиг своего эмоционального дна, а потом что-то происходит, и ты понимаешь: бывает ещё хуже. Потому что пока ты жив, даже если это жизнь загробная, боль не оставит тебя. Хотелось закричать на весь этот обречённый мир, но у меня как будто больше не было голоса; я не понимала почему моё сердце, этот пустой механизм бессмертного тела, продолжает качать кровь, тогда как его сердце замерло. Замерло навсегда. Единственный, кто по-настоящему всецело любил меня и кого больше всего на свете любила я, кто был для меня самим пониманием любви в человеческом обличье — папа… Всё светлое, что есть во мне — есть благодаря ему. Вселенная ничего не стоила по сравнению с его лучистым взглядом, его объятиями и смехом. И мне ни на секунду не было бы жаль снова умереть, лишь бы спасти его… но даже моя смерть ничего бы не изменила, только разозлила бы Чуму, которая отыгралась бы на папе. Разумом я понимала, что Люцифер был прав в этом, но душа наполнилась льдом ненависти и стеклянными осколками бессильной ярости. Несколько ночей я не в силах была уснуть. То и дело рука тянулась к кинжалу, который я теперь носила при себе, чтобы в случае чего суметь дать хоть какой-то отпор. Одолевала малодушная мысль вскрыть себе вены, лишь бы избавиться от понимания, что если бы я умерла навсегда после той аварии, устроенной Фенцио, или если бы я умела быть самой обычной неприметной Непризнанной и вовремя склонила голову перед Чумой — папа был бы жив. Но сделать это — значит дать ненавистной суке то, чего она так хочет — беспросветное отчаяние. Без этого знания отчаяние заполнило бы меня до краёв, а так его заменила всепоглощающая, едкая жажда мести. К тому же, я вопреки всему слишком сильно любила жизнь, слишком сильно желала жить, хотя отныне у меня ни осталось ни одного по-настоящему близкого, и каждый миг своего бессмертия я потрачу на то, чтобы найти способ уничтожить дрянь, отнявшую самое святое. Даже если эта борьба безнадёжна, она теперь мой единственный смысл. Люцифер был виноват в произошедшем ровно так же, как виноват палач, а не судья, вынесший приговор, и я почти искренне не винила его. Чисто логически, а вот чувства, которые я посадила в клетку, как бешеных зверей, требовали бульдожьей хваткой вцепиться бывшему другу в глотку. Когда-то и я отняла жизнь его отца, которого он пусть и ненавидел, но который был ему по-своему важен… Я поняла, что мне потребуются годы, прежде чем я смогу вновь взглянуть на Люцифера с дружеской теплотой, если вообще смогу хоть когда-то. *** Есть среди смертных такое выражение — «пир во время чумы». Празднество, устроенное сейчас, посреди потерь и страданий, было именно им, только пир стал балом, которым правит Чума. А я в своём прекрасном платье и с великолепной причёской изо всех сил старалась чувствовать себя как прежде, госпожой, игнорируя чужие взгляды и золотые кандалы на своей шее. Непризнанные лишились всех своих званий, вновь стали теми, кем были в начале бессмертия, даже хуже — над ними было позволено издеваться. Так близнецы-метисы забавы ради выдергивали перья из серых крыльев напуганной девушки, а какой-то Непризнанный-парень стоял с разбитой губой, и вряд ли его противник получил ответный удар. Не сдержав любопытства и желая защитить девушку от издёвок, я приблизилась к близнецам и попыталась завести дружелюбно-непринужденный разговор. С первых же секунд они вновь показали себя неприятными личностями, и хотя мне удалось узнать интересную информацию, их хищные, плотоядные взгляды напрягали. Конечно, я поставила их на место, но Астарота это, кажется, только раззадорило. «У них обоих цвет глаз как у Бонта», — неожиданно для себя же подумала я, с некоторой неохотой признавая, что даже ангельская половина Мальбонте была во всех смыслах на голову выше этих полукровок. От этой мысли сердце захолонуло застарелой, спрятанной очень-очень глубоко тоской. Глупо врать себе, я всё ещё скучаю по Бонту. За всю бессмертную жизнь я больше никогда так и не испытала вновь такого чувства, опасно близкого к понятию любви. Как говорится, помяни чёрта — он явится. Мальбонте вёл Чуму, одетую в шикарное платье, под руку, как настоящий джентельмен, и в идеальном чёрном костюме походил на холодную, притягивающую все взоры античную статую, величественную в своей непоколебимой мраморной отстранённости. Когда-то ему приходилось прятаться в этом холле, ныне восстановленном под бальный зал, а теперь он пришёл сюда почти как хозяин… И ему было достаточно одного презрительного взгляда в сторону близнецов, чтобы они заткнулись и отпустили меня. Чума сразу начала с самого «весёлого»: объявила, что бессмертных будет сводить в пары по своему желанию, как породистых собак, а Непризнанные станут рабами. Нас начали раздавать как вещи, и даже Мими, рождённая демоница, расплатилась за своих родителей, став живой игрушкой одного из близнецов-полукровок. А второй захотел забрать себе меня. — Нет, эта зверушка моя, найдём тебе другую, — небрежно отказала Чума. Казалось бы, вопрос закрыт, но к Чуме вдруг подошёл и так стоящий неподалёку Мальбонте, и негромко, но уверенно сказал, так, что все услышали: — Отдай её мне. Чума обернулась к нему с удивлением и некоторым негодованием, но осеклась, когда я невольно воскликнула: — Нет!! Я до сих пор с содроганием вспоминаю времена, когда была ценной пленницей. Мальбонте умел выводить на эмоции, внушать леденящий ужас. Конечно, в этом плане многое за него сделала пропаганда, однако я всегда ощущала себя слишком слабой рядом с ним, ничтожной, неспособной дать отпор. Враг, чьё превосходство ощутимо, и дело даже не в силе, точнее, не только в ней. Чума так и не смогла внушить мне такого же морозного трепета, давящего на волю, потому что без своего могущества она была не более чем избалованной сумасшедшей. Мальбонте же был моим фатумом, беспощадным роком. Всю душу из меня вытряс до капли, когда я была его сосудом; что же он со мной сделает после того, как я убила его, а теперь стану его вещью?!.. Он, который никого никогда не прощал… Видимо, Чума подумала о том же самом, потому что её ярко накрашенные губы медленно скривились в мерзкой ухмылке, вызывая у меня подступающую панику. — Хмм, щеночек хочет отомстить? Что ж, бери, заслужил. Ты сможешь спустить с неё всю спесь. Только одно условие: будешь отдавать её мне, когда пожелаю. Он ничего не возразил на это условие, и чумной бал продолжался. Теперь уже составленные пары, хозяева и их рабы танцевали так, как нравилось кукловодке-Всаднице, которая с заметным удовольствием увлекла в танец Мальбонте, а мне настолько противно было смотреть на всё это, что тут же почти бегом направилась к выходу. Но Люцифер остановил меня и силой увлёк в толпу танцующих. Он был прав: пока игра на выживание продолжается, я должна принимать правила, наступив себе на горло. Послышался истеричный смех Чумы, наслаждающейся танцем с Мальбонте. Он же вновь напоминал статую, безэмоциональную, лишённую слуха и чувства ритма. Но вот пары начали неожиданно меняться, словно с места сдвинулись шестерёнки, и дамы оказались в объятиях других кавалеров. Ближайшим бессмертным ко мне был Мальбонте, и именно в его руках мгновенно оказалась я. Краем глаза успела заметить, как Люцифер и Всадница застыли, глядя нам вслед. Неожиданно тело Мальбонте начало откликаться на зов музыки. В противовес «деревянному» танцу с Чумой со мной он показывал иной уровень мастерства. Не давая мне и шанса опомниться, направлял и подсказывал, как и куда двигаться. Я смотрела ему в глаза, оробевшая, утонувшая во мраке его зрачков и податливая, но словно не по своей воле. Взгляд Мальбонте не знал пощады и компромиссов. Заключённая в кольцо его рук, я не имела смелости бороться с ним. — Ты боишься меня? — спросил он недовольно, почти разочаровано. Боюсь ли?.. Нет. Раньше боялась, но это осталось в прошлом. Чувство, которое я ощущала сейчас, было гораздо более сложным, намешанным, непонятным. Какую-то совершенно дикую смесь трепета и паники. Словно я, вновь бескрылая смертная, стою с завязанными глазами на краю пропасти, и один шаг может либо спасти меня, либо уничтожить. Как на краю той крыши, где я сошла с ума и позволила себе слабость — ответила на поцелуй Мальбонте. — Тебя все боятся. Кажется, это уже константа: его испытующие вопросы и мои уклончивые ответы. "— Ты считаешь меня злодеем, мстительным сумасшедшим? — Так говорят о тебе". Тогда за этим ответом я таила лишь непробиваемую злобу за всё пережитые потери, а теперь?.. Теперь я на грани того, чтобы потерять себя… — Но ты не боялась. По крайней мере, не так, как другие. Да, мой страх был другим. Как страх сбегающего узника, боящегося не пули вдогонку, а возвращения в камеру. Мальбонте надел на меня оковы и сам был моими оковами; я боялась не его, а никогда не обрести свободу от него. Думала, что с его смертью и окончанием войны — освобожусь, но не тут-то было. А сейчас я словно смирилась, и страхи мои были другими. — Я боюсь не тебя. Боюсь умереть. Умереть, не свернув шею Чуме, из-за которой погиб мой папа, пошло прахом всё, чего я добивалась десять лет и погибло столько бессмертных; умереть, не отомстив. Наверное, я уже порядком очерствела, но мораль Мальбонте о значении личной мести и постулате «на войне всё средства хороши» уже не казалась мне такой далёкой. Пожалуй, это пугало больше всего. — Думаешь, я тебя убью? Это звучало как логичное следствие того, что я сделала с ним. Но почему-то, вопреки всем разумным доводам, я чувствовала: он всё ещё не хочет моей смерти. Как не убил и тогда, в Эдеме, сразу как только отворились врата и я стала не нужна. Наверняка хочет сломить, заставить пожалеть обо всём содеянном, но не убить. Даже не знаю, к лучшему это или к худшему, потому что уверена: смерть покажется мне спасением, если Мальбонте того захочет. Годы у власти и пережитое всё больше заставляют меня пожалеть о выбранной тогда стороне, но Мальбонте не умеет прощать. Знаю это, потому что свою гибель ему так и не простила. — Не знаю. Уже ничего не знаю. Спина Мальбонте была прямой и напряженной; его раскрытая ладонь прижималась к моим лопаткам, слегка надавливая, направляя, придерживая. Подол платья путался под ногами от того, как быстро мы передвигались по залу. Но эти мелочи я отмечала лишь краем сознания, тогда как все мысли и чувства сосредоточились на пронзительных чёрных глазах и странной, необъяснимой теперь уже связи между нами, словно во мне всё ещё была частичка его сил. Парам приходилось расступаться перед нами, чтобы не споткнуться, но Мальбонте не замечал их: он пожирал меня взглядом — не влюблённым, а испытующим. — Почему ты поддаешься Чуме? Неужели тоже боишься? — непринуждённо сорвался с моих губ вопрос, будто невзначай, будто я не ломала над этим голову всё это время. — Нет, я не боюсь, мной движет ненависть, а не страх. То, что меня раньше так сильно оттолкнуло от него: в Мальбонте слишком много ненависти — объяснимой, но оттого не менее страшной. Только и во мне её теперь было с избытком. — Ненависти к кому? — спросила, отчего-то не желая, чтобы это относилось ко мне, но он только ухмыльнулся своей острой усмешкой, ничего не ответив. Мальбонте покружил меня и на мгновение замер, глядя в глаза; затем снова провёл сквозь зал, разрезая толпу танцующих точно крейсер, не знающий отступления. — Ты слишком слабая, чтобы выжить в новом мире. Да. Но когда только обрела бессмертие, была такой же. Не было Апокалипсиса, но назревала война, в которой я не только выжила, в отличие от некоторых, но и кое-чего добилась, хоть и наделала много непоправимых ошибок, которые осознала только спустя годы. Так что выживу и в этот раз. Должна выжить. — А ты стал сильнее, — почти выплюнула я, в этот миг иррационально ненавидя его за ту пустоту, что осталась во мне после возвращения сил законному владельцу. Столько времени я потратила, чтобы освоить эту силу, сделать сполна своей — и всё зря. — В тебе всё ещё течёт кровь метиса, — многозначительно заметил он. Не просто метиса, Мальбонте… Неужели одного лишь столь дальнего родства достаточно, чтобы я всё ещё ощущала себя связанной с тобой? Даже сильнее, чем прежде. Или дело всё-таки в чём-то другом?.. Мы были так близко друг к другу, что временами от неосторожных движений его подбородок касался моего лба. Едва-едва, на одно мгновение, но этого хватало, чтобы вызвать во мне волну ужаса и чего-то ещё, что я пока не распознала. Он — не тот, кому стоит доверить своё сердце. Его опять слишком много в моей жизни. Мне нужно держаться от него подальше. — Ты права. Я крупно вздрогнула, поняв, что означают эти его слова. Хотела было в страхе отстраниться, но он не позволил. — Ты прочитал мои мысли?! — Ты слишком громко думаешь. Он влез ко мне в голову так аккуратно, филигранно, что я совсем этого не почувствовала. Невольно назревал вопрос: как часто он это делал? — Только сейчас. — Прекрати! Зачем ты это делаешь? Забираешь меня у Чумы, читаешь мысли… — Мы остаёмся связанными с тобой, Вики, — выходит, мне это не кажется. Я замерла, отданная во власть его движениям. — Весь мир будет полыхать. — И ты будешь рад этому? Объективно, у него были причины на это. Мир был к нему слишком жесток, у Мальбонте нет причин желать его спасти. — Только в одном случае. Он вытянул руку, вынуждая меня повернуться к нему боком, чтобы затем с разворотом снова прижаться к нему уже спиной. Ощутив его дыхание прямо над ухом, я тихо прошептала: — В каком же случае ты будешь рад? Мальбонте снова развернул меня, привлёк к себе и нагнул так низко, что кончики моих волос коснулись пола. Наши лица замерли в сантиметрах друг от друга. Он приоткрыл рот, и я уж было решила, что он хочет меня поцеловать… но вместо этого шепнул, почти прикасаясь губами к моим: — Если умрёт тот, чьей смерти я желаю, и выживет тот, кого я хотел бы спасти. Почему-то от этих слов, смысл которых я ещё не до конца понимала, пробежалась волна мурашек по всему телу. Мальбонте выпрямился, увлекая меня за собой. Его руки сползли вниз по моей спине, а затем отстранились. — Тебе нужно стать хитрее, если хочешь выжить. — Поклонившись, напоследок сказал он, а затем скрылся в расходящейся толпе учеников. Ещё минуту я стояла на месте, растерянная, со слегка сбитым дыханием и бешено бьющимся сердцем глядя ему вслед. В прошлом я была ослеплена ненавистью. Не сказать, что она полностью исчезла сейчас, особенно с учётом того, что враг сделал меня своей рабыней, но больше не застит глаза. Я больше не вижу мир чёрно-белым, и отчётливо понимаю, что сила, стратегическое мышление и бесстрашие Мальбонте были бы незаменимы в борьбе с Чумой — она питается отчаянием, чего в нём будто бы давным давно не осталось ни капли, выжглось тысячелетиями безысходности в темнице. Пока что мне непонятен его план, но то, что он есть, теперь было совершенно очевидно. В этот раз я разгадаю тебя, Мальбонте.