Апостериори

"От врагов многому научаются мудрые". ~Аристофан~ *** За какие-то пару месяцев в темнице я превратилась в жалкое подобие себя прежней, а самое главное — воспоминания всё чаще ускользали от меня. Что бы было со мной, если бы я провела во тьме тысячелетия, без малейшей надежды на освобождение извне? Я бы сломалась… и в кого превратилась бы в итоге?.. Честный ответ был совершенно неутешительным. Крамольным. Неотступным. Он назойливо ввинчивался в голову до тех пор, пока темнота и слабость от голода и жажды не погрузили меня в какой-то полу-стазис, коматозный сон наяву. Я была едва в сознании, когда он пришёл. Отворилась дверь, и свет частично озарил темницу. От слабости мне удалось лишь слегка приоткрыть глаза; его силуэт сливался с темнотой камеры, но я чувствовала, что он смотрит на меня. Мальбонте стоял чуть правее от прохода, прижавшись к стене. — У... уходи... Можно было смело ненавидеть себя за отголосок надежды, прозвучавший в моём надломленном голосе. Но даже на ненависть у меня не оставалось сил. Как же, должно быть, жалко я выгляжу… Но когда он приблизился, в чёрных глазах не было ни жалости, ни презрения. Тень участия — вот что я увидела, и это знатно выбивало из колеи, обезоруживало. Он долго молчал, прежде чем ответить: — Я здесь ненадолго. — Забери меня, — сорвалось прежде, чем успела себя остановить. Если я и представляла когда-то в безумных, изводящих размышлениях, каким мог бы быть наш диалог после битвы в Эдеме, где я убила Мальбонте — его, такого всесильного и несгибаемого, жалкая Непризнанная с крупицей его сил, — то точно не таким. В худших кошмарах не могла вообразить, что буду лежать обессиленной и грязной у его ног, взывая о помощи. Это ведь даже звучит дико. Но тем не менее, это происходило наяву. Я словно была больше не властна над собой, разбита, уничтожена безо всяких пыток. — Не могу. Сожаление… Оно мне чудится?.. Нет, слишком явное и честное. Но как?.. Почему?.. Пучина лихорадки почти поглотила меня, как вдруг Мальбонте оказался рядом со мной и взял за тонкую шею, которую, казалось, может запросто переломить как соломинку. Крупная его ладонь была обжигающе-горячей — или, может, это я холодна как лёд?.. — Так лучше? На какой-то миг боль, голод и жажда спали, мне стало намного легче. Я ощутила импульс, силу, что вырвалась из него и впиталась в меня. Ощутила, но даже в таком полувменяемом состоянии не могла поверить, что он помогает мне. Из всех бессмертных — именно он. Тот, кто отнял мою жизнь. Тот, кому я отплатила тем же. Словно пребывая в агонии, я не вполне осознавала своих действий, и действовала на голых инстинктах, в бреду. Еле кивнула, повернула голову, коснулась обледенелыми губами его пальцев и прошептала: — Ты такой тёплый… Он замер, будто боялся пошевелиться, а я, ощутив, каким должно быть человеческое тепло, начала дрожать. Как же мне было холодно… Но больше не было сил говорить. В конечном итоге он отстранился, и я глухо застонала, когда его рука исчезла с моей шеи. — Скоро тебя освободят. Дождись. Дверь захлопнулась, и я снова осталась одна. Так приходят миражи — неправдоподобным обещанием избавления. Только мой мираж был как всегда убийственно-честен: вскоре меня действительно освободили. Позволили вымыться, прилично одеться, хотя бы криво-косо привести себя в порядок, и повели навстречу судьбе, которой мне нечего было противопоставить. Едва зайдя в зал, где на троне восседала Чума, я остолбенела, лишь за локоть придерживаемая прислужником Пайком, и смотрела на всех в полусогнутом положении. Дино и Мими, погибшие у меня на глазах десять лет назад, живые и невредимые стояли подле Чумы… как и Люцифер с Мальбонте. И у всех, кроме Мими, невозмутимые, каменные лица, равнодушные взгляды, направленные на меня… — Ах, моя птичка! — притворно-радостно воскликнула Чума. — И не скажешь, что бессмертная. Ты так похудела! Всё-таки не такие уж вы и совершенные существа. — Она провела несколько месяцев в темнице без еды и воды. Неудивительно. — неожиданно парировал Мальбонте, и я невольно вновь встретилась с его непроницаемым взором. Дежавю. Мелко вздрогнула, вспомнив, как он волок меня через весь свой лагерь, в лютой ярости, от которой всё внутри меня замирало в ужасе, и как впервые провела в темнице и в кандалах несколько суток, растянувшихся в вечность. Тогда мне это казалось невыносимым испытанием, неоправданной жестокостью, но не шло ни в какое сравнение с тем, что я пережила теперь. Потому что тогда знала: я нужна ему, он освободит. А теперь почти поверила, что обо мне забыли на годы. Как может быть реальным всё это? Разве можно сбежать из Небытия?.. И война… Если Мальбонте снова здесь — всё было зря?.. Я смотрела на него исподлобья, почти с яростью. Люцифер, Дино, Мими, Мальбонте — все они теперь на стороне Чумы? Или это я сужу слишком поспешно и поверхностно, не зная, что произошло за время моего заточения? — И что же, птенчику понравилась его клетка? Или он готов полетать? — насмехалась Чума. Нет уж, стерва, я лучше умру, чем признаюсь, что ты меня так запросто почти сломила. — Если бы не цепи, было бы очень даже неплохо, — пересохшими губами ответила я. Чума только хмыкнула и зачем-то представила мне приметную демоницу, тоже стоящую подле — Еву. Я едва держалась на ногах, но заставила себя выпрямиться, посмотреть на друзей и врагов прямо и жёстко. — Почему вы все стоите рядом с ней? Почему не боретесь? Возможно, этот вопрос прозвучал слишком наивно, учитывая, что и как легко сделала Чума с залом Совета и некоторыми его членами, не говоря уже о воскрешенных ею бессмертных. Но мне нужен был чёткий, внятный ответ именно на это. Потому что я помнила своих друзей теми, кто борется до конца. Мими знала, что проиграет, но всё же бросилась на Мальбонте, чтобы отомстить за отца; Дино тоже погиб, защищая других и до конца оставаясь чистым ангелом. Люцифер же боролся со всем миром за свой трон Ада, и в итоге получил его. А Мальбонте. Как бы я ни ненавидела его, как бы ни боялась, как бы ни презирала — он в непокорности судьбе переступил все мыслимые и немыслимые грани безумия, не сомневаясь, не сожалея. Что заставило сдаться тех, кто никогда не сдавался? Я сделала ещё несколько шагов, но споткнулась и упала на одно колено. Мышцы так сильно дрожали, что стало неловко; наверное, я бы так и не смогла подняться, но в тишине холла раздались размеренные шаги. Мальбонте подошёл ко мне и протянул руку, так, словно это было самым естественным, незначительным жестом. Но почему? Бесконечное «почему». Говорят, что злейшего врага обычно знаешь лучше друга, но я своего так и не сумела разгадать. За всю войну, за годы размышлений о нём — так и не смогла. Мальбонте парадоксален, и даже делая стратегический шаг назад, он всегда думает далеко наперёд. Я замерла, озадаченно глядя на него снизу вверх, а Чума гневно ударила по подлокотникам. — Разве я разрешала помогать ей?! — Ты слишком увлекаешься. — холодно ответил он. — У нас есть задачи, которые мы должны выполнить. Не хочу тратить на неё время. «Но почему-то тратишь», — отстранённо подумалось мне. Всё ещё заботится о своей силе, что таится во мне? Я нужна для чего-то?.. Самое странное — то, что это простое действие вызвало во мне лёгкий трепет и благодарность. Чувство, которое я испытывала к нему до этого всего один раз: когда он в своих покоях накладывал мне компресс, сам же будучи причиной тех мучений. Чувство, которое, как я была свято уверена, никогда больше не появится во мне даже рядом с ним. — Какой ответственный щеночек, — ворча, согласилась Чума, на что Мальбонте только сильнее сжал челюсть. Я снова попыталась встать, уже без его помощи, как вдруг он схватил меня за локоть и всё же помог подняться; его рука осталась на моей, а ледяной взгляд пронизывал насквозь. Я так мало знала своего врага, ограничиваясь тем зыбким «взаимознанием» друг друга, которое давала нам общая кровь и сила где-то на уровне инстинктов и интуиции; зато он читал меня как открытую книгу — что, впрочем, не помешало ему когда-то фатально меня недооценить. Затем он отступил на шаг и повернулся ко мне спиной, словно я моментально перестала для него существовать. — Наигралась? — Не скалься и дай мне порезвиться, — поморщилась Чума. А дальше она скучающе, лениво поведала мне то, отчего земля ушла из-под ног: Всадница Апокалипсиса легко, почти играючи убила Шепфа. Создателя этого мира. Так вот, почему они не борются… Знают, что бесполезно… — Скоро придут мои братья, тогда и начнётся настоящее веселье. И пусть некоторые крысы сбежали с корабля, они — не помеха. — Чума обошла меня, остановилась за спиной и шепнула на ухо: — Вам придётся подчиняться. Все твои друзья уже смирились с новыми устоями, и тебе тоже придётся. Брезгливо вытерев ухо, я обернулась к ней, прямо встречая наглый, назойливый взгляд. И пусть в Чуме таилась неизведанная доселе мощь, без неё она очевидно была обычной дешёвкой без капли чести и личных достоинств. Мальбонте уважительно признавал её силу, но силы, за которую могла бы уважать я, в ней не было. — Не могу. — Что-что, птенчик? Я не расслышала, твой голосок слишком слаб. — Не могу сдаться. — уже твёрже повторила я. Мне не раз доводилось видеть, как страх начисто уничтожает личность, делая человека или бессмертного способным на любую подлость ради банального выживания. Но зачем такая жизнь, где ты сам себя ощущаешь ничтожеством?.. Разумеется, я понимала, что мне не тягаться с той, кто убила самого Шепфа, своими попытками я её лишь развеселю. Но и склонить голову, даже притворно, я не могла — это обесценивало бы в моих собственных глазах всё, чего я пыталась добиться кровью и пóтом как советница Цитадели целых десять лет. Глупо? Да. Импульсивно? Безусловно. Но времени и возможности на то, чтобы пóлно оценить обстановку и прийти к какому-то более рациональному решению у меня не было. Я призвала всю тёмную силу, что забрала у Мальбонте на ритуале освобождения. Серафим с чёрными провалами вместо глаз. Все эти годы я потратила на то, чтобы выскрести из собственных сил их изначального владельца, сделать только своими, но всё напрасно: он как будто даже из Небытия лишь презрительно усмехался этой своей острой усмешкой над моими попытками, а теперь — и подавно. Он смотрел на меня со злобным укором. — Как же забавно! Вы все через это проходите, прежде чем осознать, насколько ничтожны. — измывалась Чума, которую я сумела лишь слегка поцарапать. Однако насмешками она, разумеется, не ограничилась, и сделала то, чему на тот момент я, наверное, предпочла бы смерть: лишила меня сил, вернула их Мальбонте, оставляя меня наедине со страшной, подзабытой пустотой. Я упала бы, если бы Мальбонте не вытянул руку и не схватил меня за локоть. Снова. — Доволен? — истерзанно прошипела я, ожидая злорадства. Но просчитать его мне не удавалось никогда. — Ты знала, что пользуешься тем, что не принадлежит тебе, — просто ответил он, констатируя факт, а не издеваясь. И это было, пожалуй, самой худшей издёвкой. Чума снова подошла ко мне вплотную, обхватила липкими руками голову и заглянула в глаза. Ломая любые блоки, даже Дар Змея, она беспардонно рылась в моих воспоминаниях в поисках чего-то значимого, чем можно на меня надавить. И нашла. …- Ты не получишь, что желаешь! — кричала я, вонзая меч себе в живот. Глубоко, но недостаточно. Несколько слез скатилось по щекам от боли, а руки Мальбонте крепко держали мои, не давая вонзить меч глубже. И от ощущения полной беспомощности даже в этом меня охватывало такое неописуемое, всепоглощающее отчаяние, что смерть казалась избавлением. В тот миг я готова была отдать весь мир за то, чтобы Мальбонте больше не был надо мной властен, чтобы не он решал, когда мне умирать, а когда жить. Его и так слишком много на моём пути. — Отпусти! — Ты не умрёшь, слышишь?! — Он вырвал из меня меч, отшвырнул в сторону и влепил мне пощечину такой силы, что я повалилась на землю. Сжимая рану на животе, я надрывно, по-звериному закричала — от безысходности, которая была сильнее боли… …Навещая Донни, я смотрела в Земное Око, не находя в себе сил отказаться от этого, хотя каждый раз, глядя на стареющего и скорбящего отца, уходила с полным опустошением. За обе жизни у меня не было никого дороже папы. Видеть его страдания было для меня хуже всего на свете, но и не видеть его вовсе — всё равно что приказать себе не дышать. Вся подлость мира заключалась в том, что находясь на вершине небесной власти, я не могла сделать ничего, чтобы помочь самому дорогому и любимому. Иногда закрадывалась совершенно не ангельская мысль, что лучше бы я потребовала у Шепфа не отмены Закона Неприкосновения, а найти способ сделать папу Непризнанным. Теперь же, когда я смотрела на папу — полностью раздавленного, не находящего никакого смысла в своей жизни — со своей недосягаемой высоты, то мне оставалось только задыхаться от любви, тоски… и бессильного отчаяния… — Как интересно, — отпустив меня, Чума едва не захлопала в ладоши, кокетливо стрельнув глазками в сторону Мальбонте. — А ты неплох, щеночек! Конечно, в итоге проиграл слабаку Шепфа и жалкой Непризнанной, но перед этим качественно довёл её до такого вкусного, такого сладкого отчаяния. Одного не понимаю: почему ты не использовал её смертного отца, чтобы морально добить её и манипулировать? Она ведь так трогательно привязана к этому ничтожному смертному, сделала бы всё для него, даже предала бы всех прочих. И ты знал об этом, верно? Наверняка изучил её слабости. Так почему? Моё сердце замерло, заледенело. Нет, нет, нет, пожалуйста… Только не папа… Я готова валяться у неё в ногах, языком чистить подошвы её туфель, готова к любой боли или унижению, только бы она не тронула его… Поперёк горла встал горький ком и по всему телу пробежались мурашки, когда я поняла одну простую вещь: Чума права, Мальбонте наверняка знал о моём папе, и ему не стоило бы никаких усилий использовать это против меня. Но он не стал, даже не намекнул, ни разу, хотя, в отличие от Чумы, для которой я просто одна из многих игрушек, я была нужна ему в той войне. Очередное «Почему?..». — Потому что у меня были дела поважнее, чем «доведение до отчаяния» какой-то Непризнанной. Да, я несколько недооценил её, порой даже такая досадная мелочь, как она, может что-то изменить, но это в прошлом, а сейчас мы, повторяюсь, зря тратим время. И ты, Чума, обладая таким могуществом, унижаешься, снисходя вниманием до одного смертного. Разве такого уровня задачи, которые стоят перед нами? Мне показалось, что я ослышалась, в шоке уставившись на Мальбонте. Либо у меня в темнице повредился слух, либо он сейчас так своеобразно… отвёл внимание Чумы от моего папы?! — Хорошая попытка, умненький мой щеночек, — Всадница безумно расхохоталась. — Но я сама решу, что способно меня унизить, а что нет. А теперь, питомцы, пойдёмте со мной, остальных зверят тоже завезли в клетку.