Чужие люди

На прикроватной тумбочке верещал будильник, который я, цепляясь разумом за сон, старался отключить одной рукой. Сегодня долгожданный выходной, так почему же он вдруг заиграл?  Я поворачиваюсь на соседнюю сторону кровати, и сердце щемит неконтролируемой печалью — тот, кто должен быть самой большой любовью в моей жизни, тихо и мирно посапывает во сне, от чего-то, как и всегда, нахмурившись. Я подвигаюсь ближе, некоторые суставы звонко щелкают после многочасового сна в одном положении, и неосязаемо прикасаюсь к дрожащим векам поцелуем, а на душе скребут кошки.  Не хочу признавать, но наши отношения давно остыли, это очевидно уже не только мне и ему, но и всем окружающим нас.  В долине совместного счастья из-за туч давно не показывалось солнце, в последние недели шел только дождь. Мы несостоявшиеся художники, и краски, которыми следует рисовать любовь, давно выцвели и засохли, ворс в кистях обломался и осыпался и, каким бы необъятным не было наше желание, на холсте больше нечего изобразить. 

Именно такие настигали меня мысли, пока я рассматривал родинки на его лице, и с каждой секундой становилось все более страшно.

Окан вылез из постели, когда я приговаривал уже вторую чашку кофе. Он наградил меня взглядом непонимающим, еще не проснувшемся, и показалось, будто он пробрался мне в голову и коснулся ладонью мыслей, пропустил сквозь пальцы липкую тревогу, растягивая пустоту словно глину для лепки посуды, еще мягкую и податливую. Но он ничего не сказал — сонно улыбнулся и скрылся за дверью в ванную. За годы, проведенные вместе, он научил меня обо всем говорить. Но именно сейчас, именно сегодня, именно в это майское утро, спустя столько лет с ним, я не мог ухватиться за одну единственную мысль, сидевшую внутри уже долгие месяцы, а она словно ускользала, прячась в горле, щекоча мерзко, отбирая у меня возможность дышать.  Я рассматривал кофейные остатки на дне чашки, всерьез рассуждая об их скрытом смысле, когда ухо опалило теплое приветствие: — Доброе утро, — шепнул он, следом поцеловав в висок. Запястья дрогнули от неожиданности жеста нежности, и кружка, которую я держал, с эхом брякнула о стол, благо, пустая.  Самая скверная мысль, которая только могла придти мне в голову, отравляла каждый вздох, который я имел честь совершать рядом с ним. Я не мог представить себе ничего более подлого, чем врать ему, но эта сука прячется внутри, вьется между внутренним органами, не даваясь даже погладиться, чтобы, не дай Аллах, ее не схватили, не вытащили, не смяли, как ненужную, черновую страницу мемуара, и не выкинули.  Я притянул его к себе, поцеловал в плечо, и он умиротворенно выдохнул.  Он знал, что мы обречены, и я знал тоже. Все это изначально было глупой затеей, будто мы могли бы справиться с этой ношей, будто мы смогли бы вытерпеть боль, которую, с каждым днем проведенным друг с другом, наносили нам эти отношения, и она усиливалась каждый миг и каждую секунду, достаточно было нашим взглядом случайно столкнуться.  Связанные нитями судьбы уже не могли расставаться. Но, наверное, наша нить запуталась, натянулась на середине, застыла прочным узлом, за которым мы не уследили, который не распустили вовремя, ожидая, что все как-нибудь решится, и теперь нить натянута, нервно дребезжит, рискуя вот-вот лопнуть, распуститься вновь на две, рассоривая «нас» на «Халит» и «Окан».  — Я люблю тебя. Он так бессовестно наивен и дружелюбен, что я готов разорвать себя в ключья, разбить на мелкие части, словно некрасивую, никем нелюбимую тарелку из непрочного стекла, лишь бы мы не почувствовали никогда горя утраты друг друга. Окан высвобождается из моих крепких объятий, смотрит в глаза, или дальше, ждет ответа, а я сразу будто позабыл все слова, оцепенел, подобно маленькому ребенку, облаянному бродячей собакой. Он знал, что однажды я не отвечу, знал, что рано или поздно это случится, но в ту секунду не было в его взгляде уверенности и готовности к ситуации. Я впитывал его уязвимость, как губка моющее средство, и голова шла кругом, а глаза застилала дымка отчаяния и ужаса. — Люблю, Халит, — дрожа голосовыми связками, произносит он, снова целует в висок и слабо толкает в плечо, шаркающими шагами направляясь к плите. Совесть пожирает мои внутренности. Не знаю, в какой момент это с нами случилось, но мы уже не те, что раньше, и никогда не станем прежними. Мне хотелось верить, что у нас тяжелый период, что мы заняты не тем, что мы отвлеклись, что это скоро кончится и все станет, как раньше, но до невозможного обидно было понимать, что это не так. Нас уже ничего не спасет. Мы стоим на палубе тонущего корабля, старательно делая вид, что все так и должно быть, что скоро наше общее судно вновь встанет на воду, беззаботно бороздя моря, стойко переживая непогоду.  Я пристально наблюдал, как он кружит по кухне, тихонько, своим восхитительно нежным голосом, напевая какую-то мелодию.  Он сел за стол напротив меня, одной рукой держа кружку, другой — книгу, которую ему все некогда было дочитать. Мучительно улавливать любую его мелочь, но больше не влюбляться с новой силой. Иногда он поднимал на меня глаза, надеясь, что я перестану сверлить его взглядом, но я просто не мог оторваться, желая насладиться этими бесшумными мгновениями, тихо проплывающими мимо, за которыми скрывалось какое-то ужасающее бедствие.  Казалось бы, что могло пойти не так? Мы ведь уже сталкивались с кризисами, но всегда переживали, благодаря поддержке друг друга. Только вот раньше это никогда не касалось нас обоих — обычно только меня или только его.  Мне страшно, что после десяти лет, долгих и непростых, я позволяю этим мыслям осквернять мое существо, что не испытываю больше той любви, обжигающей легкие искрами фейерверка, что была. — У нас все хорошо? — Конечно, — натянуто улыбаюсь, выдавив из него ответный смешок с нотками осознания катастрофы. Я буквально ощущаю внутреннюю вибрацию его сердца, разносящуюся по близлежащим кварталам землетрясением, ощущаю, как мысли в его голове гудят громче подходящего товарного состава, ощущаю внутреннее раздражение, страх и сколько он прикладывает сил, чтобы не поддаться беспокойству прямо сейчас.  Автор нашей маленькой истории собирался вот-вот поставить финальную точку, закончить с нами и забросить рукописи пылиться на самую дальнюю полку книжного шкафа. 

***

Два стакана с виски хоть и притупляли, и наш разговор был отрепетирован в моей голове до малейших подробностей десятки раз, руки все равно предательски дрожали, пальцы не слушались, и ключами я промахивался мимо замочной скважины, слабо стукая по двери, звеня брелками.  Он не спит, я знаю. Ждет меня, измеряя шагами квартиру, и злится, потому что я опять оставил его, бросил наедине с самим собой, не предупредив, что задержусь и не приеду к ужину. И как же я был прав. — Где ты опять был? В ту секунду, на рассвете нового дня, мы оба умирали где-то в недрах наших тел. Я не мог сказать ему, что каждая секунда нахождения рядом крушит мою ничтожную натуру на мелкие осколки, яростно отрывая клетки тела друг от друга. Смотрев на него, будто в зеркало, я страшился, натыкаясь, словно внезапно на гвоздь, на полный правдивой трагичности взгляд.  Он гневно кричал, и крик его больше походил на вопль раненного, на белый шум, ударявший по барабанным перепонкам. Я знал, что каждое браненное, посланное в мой адрес, слово оставляло на языке горький налет, знал, потому что мое молчание откликалось тем же. Его чувства очевиднее и прозрачнее белого листа. Он понимал, что я сейчас скажу, знал и ждал весь этот вечер, но просто оттягивал момент окончательного падения.  — Я ухожу. — Ты и шагу не ступишь, пока я не услышу хотя бы извинений! — Он хватает меня за локоть и крепко сжимает пальцами, тянется навстречу всем телом умоляюще, словно просит пощады, — Неужели тебе плевать на то, что я говорю?  Мне не было плевать. Просто эта идея — разговаривать — давно лишилась всякого смысла. Его взгляд досконально изучал каждый участок моего лица, будто бы ища скрытый смысл. Словно рвотный позыв, я чувствовал подкатывающую к глотке кульминацию, сплетенную намертво с волнением. Его наружность обдавала жаром скрипучего уныния, по-видимому, вера на лучший исход внутреннего конфликта в нем угасла ровно так же, как и во мне. — Я ухожу не от разговора, — он задерживает дыхание, а сердце его, не смотря на это, все равно бьется торопливо, намереваясь вот-вот толкнуться последний раз, взорвавшись, подобно осколочной гранате, — Я ухожу от тебя, Окан. Приглушенный всплеск — мое собственное сердце треснуло, кровь стремительно заполняла собой легкие. Если уж мое застывшее безразличие дало брешь и обвалилось, нереально было представить, что почувствовал он. И, когда я выбегал из нашей квартиры, на меня, словно ведро ледяной воды, выплеснулось облегчение. Ничего в области желудка больше не сдавливало, а ком в горле удалось проглотить, и глаза больше не протыкали отравленные иголки слезных желез. Безнадежность со всей дури била в пах, и все мышцы скучивало судорогами, но на коже выплясывало мурашками спокойное, умиротворенное удовлетворение. Легкость, схожая с оргазмом. В голове наконец-то штиль и тишина, ветер тревоги больше не нашептывает страшные вещи, оставляя грязные пятна даже на самых светлых мыслях. Городской воздух подступающего дня, моего нового начала, бодрил и совсем не морозил. Я не знаю, куда заведет меня неизведанная тропинка, ускользающая куда-то в чащу огромного леса жизни.

Но уверен в выборе идти по этой дороге в одиночестве.