Чужие люди

С нашей последней ночи, да и в целом встречи, прошло уже четыре месяца.

Четыре долгих месяца.

Очередное расставание ложно казалось невыносимым. Я не мог найти себе места, днями и ночами метаясь в замкнутом пространстве разума, а ежесекундные, словно нарочно всплывающие перед взором, воспоминания доставляли лишнюю головную боль, бликуя на стёклах очков. Каждый день. А потом, честно сказать, я не понял, как это произошло, но его образ просто испарился. Я сидел тогда, помню, за своим ноутбуком — обрабатывал фотографии, которые сделал на этой неделе, — и вдруг колючие мурашки покрыли каждый миллиметр кожи, и меня всего передернуло от пробегающего холодка. Я резко отодвинулся от стола, с грохотом отъехав на компьютерном кресле, воздуха словно не хватало, и сжимал грудную клетку, замерев, хаотично каждую секунду делая новый вдох; улыбка по лицу расплылась сама собой. Радость. Искренняя, чистая, светлая, мягкая радость, ведь я чувствовал, что он больше не имеет для меня никакого, даже самого ничтожного, значения, я больше не хочу увидеть его, не хочу прикоснуться, я отпустил его. И в тот же миг секундная стрелка на часах в моей комнате вновь побежала, раздражающе тикая, небо вновь окрасилось в радостный голубой, перестало быть серым и холодным, как, застывший много лет назад, бетон, и птицы запели, о Аллах, как они пели! теперь их дивное щебетание по утрам совсем не злит, и просыпаюсь я всегда с улыбкой абсолютно счастливой.

И в один, ничем не примечательный, декабрьский день мне на голову, словно снег в июле, свалилась дополнительная работа.

Вернее, не совсем работа.

Мне вдруг позвонили. Позвонил давно знакомый номер. — Айдогáн! — весело восклицаю я, зажав телефон между ухом и плечом, потому что руки были в ту секунду заняты, — Сколько лун я уже не слышал твоего голоса, асланым? — Не льсти мне, аби, — мужчина на том конце провода смеется, и я чувствую, как внутри моей грудной клетки тает снег, а поздние цветы раскрываются, приветствуя восхитительным, пьянящим ароматом весны, — я звоню тебе по делу! — Знаю, я ведь тоже принял твой звонок не просто так, — из медной турки переливаю кофе в маленький стаканчик из тонкого фарфора, расписанный красочным, цветочным узором, — выкладывай. — В офис, неожиданно для всех, прислали приглашения. Мы с другими менеджерами собирались разослать их всем вам лично, но на это ушло бы слишком много времени, а встреча уже завтра вечером. — Может, посвятишь в подробности? — Я сделал крупный глоток кофе и нахмурился, сморщил нос, — дружище, знал бы ты, каким горьким получился мой кофе! — Что я говорил тебе о вреде кофеина, Окан? — Когда Озан, мой многоуважаемый старший брат, оборвал со мной какие-либо связи, Айдоган стал моим ближайшим другом и названным младшим братом. — Не смей ругаться на меня. Я ведь бросил курить, как и обещал, помнишь? Уже пятьдесят семь дней как! Не заставляй меня вычеркнуть из повседневного рациона ещё и кофе! — Я слышу его недовольный вздох и смягченно смеюсь, — Добавлю в чашку немного молока, чтобы ты не беспокоился. — Ладно, я ведь звоню не за этим, — он чем-то громко шуршит, от чего я вздрагиваю, отодвинув на мгновение от уха телефон, — ваши фанаты решили устроить какую-то небольшую выставку. Любительские фотографии, авторские картины, живая музыка и всё в таком духе. — Звучит интересно, — делаю ещё глоток, параллельно вспоминая об обещании залить молока, — Аллах, Аллах. — Добавь молока сейчас же! — Ближе к делу, асланым, ближе к делу. — В общем, к восьми мне нужно дать организатору ответ. — Я приеду. — Чудно! — Снова вздох, — Ты добавил молоко? — Да, — соврал. — Хорошего вечера. До завтра. Стиль официальный! — Три коротких гудка.

***

На двери светодиодная вывеска так и кричала: «здесь открыто! срочно все сюда!». Я толкнул. Тёплый воздух помещения обжёг лицо, я закашлялся — пропитанные морозом лёгкие не были готовы к такому резкому перепаду. Пальто я оставил на свободном, из множества занятых, крючке для одежды. В воздухе витала музыка, звучал многоголосой смех, слышался аромат ягодного чая и манящий, едва уловимый, запах виноградного бренди. Следующие двери — массивные, деревянные, со вставками из цветных стекол — вели в главное помещение, где принимали гостей. — Окан-бей! — Восторженно, разведя руки в стороны, воскликнула высокая блондинка в шикарном вечернем платье алого цвета, — Рада приветствовать Вас на своём вечере. — Благодарю за приглашение, — мы обменялись тремя короткими поцелуями в щеки, — я только прибыл, но уже в восторге от царящей атмосферы. Очень приятно находиться здесь. — Меня зовут Хандé, — она протянула руку, и я поцеловал ее в знак уважения, — по всем вопросам, да и с любыми проблемами, которых, надеюсь, не возникнет, можете смело обращаться ко мне. Ханде проводила меня к столу со всякой разной едой. Я взял бокал на длинной ножке, куда разлили бренди, и двинулся в сторону скопления людей, наблюдавших за приглашенными музыкантами — здесь играли балканскую музыку, и как же это радовало слух! Ноги сами собой притопывали, пританцовывая, а пальцы не занятой руки задорно и звонко щёлкали. Я сделал большой глоток из своего сосуда веселья, облизнулся, огляделся, собираясь направиться к небольшому закутку в конце зала, в котором, по решению Ханде, разместили и развесили картины одаренных, но еще не известных, художников Стамбула, как вдруг кончики ушей совсем невесомо, будто перышком, пощекотало что-то знакомое. Я обернулся. Смех. И он, словно издеваясь, звучал уже ни за спиной, ни где-то даже в глуби здания, а на стенках черепа. Я расплескал бренди и задел локтем какую-то девушку, пока ноги тащили меня к источнику звука сами собой. Я словно летел. На языке вертелось лишь одно единственное имя, от которого в желудке леденело, от которого в сердце врывалась адская, невыносимая режущая боль, от которого дрожали колени, от которого судороги сковывали запястья, и глаза отказывались моргать, высыхая до горючего раздражения. Пусть мне померещится, пусть это окажется не он, пусть это все окажется иллюзией, коварной игрой сознания, только бы не видеть его больше никогда. Я шел, содрогаясь, вглядываясь в толпу; мурашки пробежали по рукам, плечам, заползли на шею, нагло пощекотав, а после заползли в душу, разрывая, словно взрывом, тревогой меня на части. Тогда я надеялся увидеть кого-то другого, не его, кого-то, у кого смех так похож на его смех, и это оказалось бы так больно, но одновременно так хорошо; я не хотел его видеть. Хотя прекрасно знал, чей это смех звучит ото всюду, отбиваясь от поверхностей раскатами эхо, знал, чьи черты лица разгляжу в толпе тысячи и миллионов других, чужих, незнакомых, знал, чьи глаза снова сведут меня с ума, как это происходило всегда бесконечное число раз до сегодняшнего дня, знал, что рано или поздно столкнусь с ним сегодня, расплываясь в тени его пуленепробиваемого, наигранного безразличия.

Замираю. Отчетливо слышу низкий смех, с нежной, словно молоко матери, бархатистостью где-то в глубине.

Что-то до ужаса знакомое, названо-родное, непрошеное и навязчивое было в его силуэте. Подошва моих туфель приросла к земле, пробила пол из шикарного белого мрамора и пустила корни. Я застыл. Умереть? Провалиться сквозь землю, исчезая в ледяном небытие? Развернуться и бежать отсюда, куда глаза глядят, без объяснений? Рвать и метать? Я был готов к внезапной пуле в мою голову, вылетевшей из ниоткуда, я был готов к тому, что яростный недоброжелатель, появившийся из-за угла, ударит меня отчаянно в живот ядовитым клинком, отбирая силой из рук Аллаха мою жизнь. Но видеть его, смотреть и любоваться, готов не был. Я не собирался, да и не хотел вовсе начинать разговор, не собирался привлекать его внимание или отвлекать. Мне нужно было лишь один единственный — последний — раз увидеть его. В голове завис немой вопрос, который не было сил четко сформулировать, где-то в правом легком испуганно кололо. Это было словно… не знать, в какую из соседствующих очередей в магазине становиться, это словно стараться одновременно по нескольким ТВ-каналам смотреть разные шоу, это словно попытаться за один завтрак уместить в желудке и омлет, и жареный хлеб. Я хотел молча, незаметно, не обрекая себя на его отяжелевший взгляд, уйти оттуда, умчаться со всей возможной мощью, но не мог шевельнуться, не мог перестать в открытую пялиться на него с самого темного угла, не мог даже выдохнуть, чувствуя, как нервный вдох застыл в горле, сдавливая и выбивая из меня прозрачную вуаль слез.

И он, будто услышав мои беспорядочные, пропитанные паникой, мысли, повернулся.

Пару секунд он фокусировал зрение на мне, после чего улыбка исчезла, словно маска, треснувшая на лице, и теперь смотрел он на меня печально и серьезно. Я отвернулся, поджав губы. Сил терпеть это больше не было. Я подошел к столу с напитками, взял ещё бокал и направился все же в сторону скромной картинной галереи, как и планировалось до этой встречи глазами. Живопись во истину поражает! Я не мог перестать вертеть головой, то и дело расплескивая капли напитка по полу. Мужчины и женщины восхищенно перешептывались, делая фотографии произведений искусства на мобильники. Яркие, пестрые, порой совсем мрачные, невзрачные и пугающие, краски, слившиеся в одно единое целое, создавшие картину, поселились на холсте, поселились на всех холстах из этого огромного множества, и это было сравнимо с чудом.

Но мне было, увы, не до этого.

Конечно, натюрморты искренно восхищали меня, а ночные пейзажи навевали грустные воспоминания, что тоже не могло не радовать, но все это было перекрыто очевидной мутью — Халит. Я никогда ещё не видел его глаз настолько тусклыми, настолько прозрачными, что, ещё бы пару мгновений, и я бы смог увидеть его мысли. Может, так и стоило поступить? Узнать, о чем он думает, узнать, есть ли в его мыслях местечко и для меня, хотя бы крохотное. Пару недель назад, если бы мне сказали, что он будет совсем рядом, так близко ко мне, буквально за стеной — никогда бы не поверил. Хоть я и вбил себе в голову, что существование хорошо и без него, что жизни можно радоваться и в одиночестве, что с каждым днем я все меньше и меньше к нему чувствую — под латными доспехами самовнушения обычное человеческое сердце, мое сердце, которое порой чувствует так много — и заставляет чувствовать меня — что складывается ощущения, будто я тону в ручье, чистом и морозном, захлебываясь не водой, а излишком собственных эмоций. Воспоминания о прошлом затмили тучи, тяжелые и черные, об землю со страшным грохотом пулеметной очереди бились дождевые капли, громыхал гром, и всюду, яркими вспышками статического электричества, били молнии. На меня напала мигрень. Я прикрыл глаза, прислушиваясь к окружающим звукам: все та же балканская музыка, совсем еле слышная в этой части постройки, исполняемая, талантливыми до невообразимого, музыкантами, все тот же увлеченный картинами шепот, тихие восхищения и возгласы, только вот смеха больше не слышно — того, что стал таким родным, того, что оставил на сердце большую рану, ежесекундно кровоточащую и по сей день. Смеха. Больше. Не. Слышно. На секунду, всего на одну, я расстроился. Наверное, он ушел, наверное, такие мероприятия теперь уже совсем не подходят ему, наверное, у него есть более срочные дела, наверное, ему не хотелось проводить вечер с мыслью, что я точно так же нахожусь здесь. Я делаю глоток бренди. Фруктовое послевкусие на языке заставляет уголки губ дрогнуть на встречу улыбке, напомнив о наших чертовых поцелуях, о том, как всегда с особой аккуратностью он держал меня в своих руках, как трепетно относился ко мне, как любовно смотрел. Чертов бренди. Чертов Халит. Я открываю глаза, и душа моя покидает тело с выдохом. Уверенными, длинными шагами он приближается. Не быстро, совсем не напористо, скорее медленно и выдержанно, сдерживая порыв перейти на бег. Я роняю бокал, и он разбивается о мрамор с характерным треском, но, кажется, никому до этого нет дела, и сложилось ощущение, что мы в помещении совсем одни — только я и он — или почему иначе я вижу только его, поставив время на паузу? Жаль, что этот момент нельзя увековечить — он идет ко мне со взглядом, полным восторженной боли, ликования и одновременно полного душевного опустошения, и облизывает губы, перебирает все знакомые слова в поиске нужных, колеблется из стороны в сторону в клетке собственных грехов и упущений. Останавливается в метре от меня — не дышу — и рассматривает под ногами, переливающиеся в свете ламп радугой, остатки бокала, молчит. А мне вот совсем нечего ему сказать. Долго он ничего не говорил, даже не взглянув ни разу, мялся на месте, вцепившись, как за последнюю надежду, взглядом за безобразные, всюду разбросанные куски стекла на полу. А я пристально смотрел на него, ждал, и это ожидание было больнее, чем встать прямо сейчас голыми ногами на стекло, это было в разы хуже. Все внутри меня рвалось и трескалось со звонким звуком, сердце брало самые высокие ноты отчаянного крика, под ребра жестокая реальность своей точной рукой вонзила иглу. Он поднял глаза: — Я видел здесь картину, перерисовка, которая висит у нас дома. Хочешь взглянуть? — У «нас» дома? — Горло обжигает невидимым, неосязаемым языком пламени обиды. — Слушай, — он натянуто улыбается, далеко не искренне, так, будто собирается солгать маленькому ребенку, обещая дать конфету. Я знаю эту улыбку. Я видел ее в тот августовский вечер, и она отпечаталась в моей памяти клеймом, — возможно мы поторопились, когда связали наши жизни. Последнее живое во мне, взращиваемое долгими неделями упорным трудом, погибло. Это было внезапно и так неожиданно, что я, собственно, ничего и не почувствовал, кроме тупой боли от удара в грудную клетку — сердце станцевало свой финальный танец и замерло навеки, оградив себя от людской ласки ветвями терновника. Он смотрит на меня умоляюще, прямо в глаза, пытается заглянуть мне в голову, а я рассматриваю осколки, которые он бессовестно и паршиво задевал ногами, отпинывая в разные стороны, а ведь это тоже своего рода искусство, не каждый сможет уронить бокал так филигранно, чтобы он превратился во множество мелких самоцветов. Когда-то Халит был для меня просветом солнышка в пасмурную погоду, но сейчас он словно сам стал грозовым облаком, грязно-серым, завис надо мной и преследует, движется по пятам. Но дождь наконец-то кончился, тучи рассеиваются, а лужи рано или поздно высохнут. Как, рано или поздно, затянутся и мои раны. Я отворачиваюсь от него и ухожу. Вечер испорчен. Я лишь надеюсь, что госпоже Ханде не устроят скандал, потому что я разбил бокал, очень красивый, замечательный бокал. Она была весьма приветлива со мной, и мне не хотелось бы доставлять ей неприятности. Но почему-то я вдруг подумал, что мы с этим бокалом чем-то похожи. Пока ты цел, пока можешь послужить кому-то хорошую службу, пока можешь помочь — ты всем нужен. В бокал наливают самые разные напитки, за ним ухаживают, протирают от пыли, но стоит ему разбиться, как его сразу выкидывают на помойку просто, как кучу ненужного мусора. Я был удобен Халиту. Любил его, ни смотря ни на что, порой до смешного наивно, но абсолютно открыто и искренне, всецело был предан, умел слушать, всегда оставался поддержкой даже тогда, когда она требовалась мне самому. Но стоило мне немного надломиться, стоило одному совсем маленькому, почти незаметному, кусочку стекла отколоться, как он избавился от меня, вышвырнул и вычеркнул. Я словно бокал. В нужных и правильных руках сияю небывалым блеском и звеню хрусталем, но меня очень легко сломать, разбить, а после выбросить, словно я никогда не был дорог и ничего не значил для всей коллекции посуды. Сервиз без бокала никогда не будет полным, как и окружение, потеряв кого-то, казалось бы не особенного, приобретает совсем иной вид. Улица встречает холодным ветром. Звезды подмигивают мне с небосклона, и я подмигиваю в ответ. Он решил разрезать единую нить нашей судьбы, которую мы связали из двух наших, и я принимаю его решение.

Кажется принимаю.