курица, кедр и дипломатия

— Алё. — из телефонной трубки раздался сонный голос. — Федя, доброй ночи! А Гриша уже спит? — Гриша? — Инсаров окинул гостиную взглядом. Света, Катя, Маша, Лена. Все на месте. И Гриша там, и Артём, и Влад, и Роб. — Спит, конечно, убегался. А ты где? Откуда тебя забирать? — Федя, долго рассказывать. Передашь ребятам, что все в порядке, — Алёна печально взглянула на Артёма, курившего рядом и внимательно слушающего разговор. — я жива и здорова. Появились некоторые дела, но на днях я вернусь обязательно. — Так ты где? — Там, где я сейчас, меня скоро не будет. Слушай, Федя, правда. Может быть хвост. Я вернусь. Скоро. — Это очень плохо звучит. — ещё несколько секунд молчания, тяжёлый вздох… — Ладно, ждём. — Хорошо. Пока. Девушка повесила телефонную трубку, посмотрела вдаль. За горизонтом уже село солнце. Улицу освещал карамельно-желтый фонарь, в остальном было беспощадно холодно и темно. Ощущение счастья как будто улетучилось, а его место заняло чувство тревоги. — Ну ты чего? — с этими словами Шатохин наклонил голову вбок, как иногда это делают собаки, пытаясь понять эмоции хозяина. — Да не знаю, чувство нехорошее. — Из-за твоего мальчишки? — Что это сразу мальчишки? — удивилась шатенка. — Мужчиной я его назвать не могу. — Ну-ну… — девушка скрестила руки на груди, но подумала, что частично собеседник прав. Гришаня та ещё истеричка… — Ладно. Теперь точно едем? — Да! И друзья отправились к машине, недавно дозаправленной и набитой вещами. Они решили не медлить, даже если маршрут выпадает на ночь, ведь Марлен вполне себе могла спохватиться и нагнать беглецов.

*То же время, Тюмень*

Не часто Григорий Алексеевич прикладывался к бутылке. Но молодым соблазны пленительнее. Тем более, что он очень устал за последние дни и даже недели. Да и новость о пропаже боевой подруги выбила его из колеи. Кажется, в той гостиной было всё: алкоголь, редкие закуски и сигареты, девушки, скучные, но такие нужные в этот период. Да, девушки — лучшие создания на свете, пожалуй. Федя был озадачен. Он добрался до Роберта, будущего ещё более-менее в сознании. — Роб, Алёна звонила. — Что? — блондин затушил сигарету. — Да. Сказала, что скоро приедет, а сейчас у неё дела. — Насколько скоро? — Чёрт её знает. Это загадочный промежуток времени, длительностью от часа до бесконечности… — А она сама как? — Порядок пока что. — Почему только «пока что»? — Потому что если она узнает про все наши вечеринки, то будет плохо. — Нам? — Плаудис смотрел на товарища по-детски наивными глазами. — Не тормози, всем конец. — Надо что-то делать значит. — А что делать-то? — в диалог влез Влад, до этого момента слушавший внимательно. — Молчать. — Думаешь прокатит? — Роберт сделал глоток вина. — Она не глупая. — Не знаю, Роберт, не знаю… Очень тяжело сейчас думать, очень. — Значит, отложим до завтра? — предложил Терентюк. — Придется. — подытожил Инсаров.

*Два часа спустя, междугородняя трасса*

Ехали быстро. Сначала было прохладно, но скоро воздух нагрелся. За рулём сидел Шатохин, сосредоточенно смотря на дорогу. Ему не хотелось спать. Было около одиннадцати с небольшим. За окном совсем темно, а дорогу освещал лишь свет от фар проезжающих автомобилей. Девятку покачивало, и монотонность этого движения убаюкивала. На том Алёна незаметно для себя уснула. Снова открыла глаза она в шесть утра. Солнце ещё не вышло из-за горизонта, но небо на востоке уже приятно рыжело. По нему плыли полупрозрачные перистые облака. Дорога лежала прямо через заснеженный лес. Справа и слева возвышались деревья: ели, иногда сосны и ещё что-то лиственное. Всё это было припорошено снегом, совершенно белым и блестящим. Такой же снег лежал на обочинах. — Давай поведу. — произнесла шатенка, разминая спину после сна в неудобном положении. — О, проснулась. — Артём ласково посмотрел на подругу. — скоро будет забегаловка, сельпо какое-то. Там поедим и, так уж и быть, веди железного коня. — Какое снисхождение, ваша честь. Я польщена. — Ну ещё бы. Почти половину пути проехали, к вечеру, думаю, доберёмся. — Не загадывай. Дороги всегда вносят в наши планы коррективы. — Да? — водитель снова отвлёкся от трассы. — Я то точно это знаю. Девушка устало вздохнула, откинула голову и прикрыла глаза. Потом снова села ровно, заставляя себя поверить в то, что она действительно проснулась. Артём смотрел вперед сосредоточенным холодным взглядом. Он был хорошим водителем. Очень хорошим. И со стороны он был красивым, как греческие мраморные статуи. Строгость, решительность, смелость, целеустремленность — все это сочеталось в нём. Шатохин был прекрасным, наверное, во всём. И очень Алёне нравилось его суровое спокойствие. Пребывая в таком состоянии, на вид он был безмятежным, но какие бури он переносил внутри, знал только сам Артём Сергеевич… *Это тяжело, наверное, вот так держать все в себе* так размышляла Лаврова, в упор смотря на шатена, или, точнее, куда-то в пространство вокруг него. — Ты чего? — спросил, наконец он, от чего шатенка даже дернулась. — Я задумалась просто. — Да? — Да, все хорошо. — девушка положила ладонь на лоб. — Хотя, так долго ехать тяжело. — Ну ничего, назад на поезде поедем. — Как? А машина? — Оставлю там. Это не единственная моя машина, не жалко. — Зачем оставлять? — Подумай. Я же практически предал Вагнер. — Я думаю, она найдет способы до тебя добраться. — В Екатеринбурге запросто, а за его пределами нет. Она же не всемогущая. — Мне так не кажется. — Короче это уже мои заморочки. — Я к тебе со всей душевностью, а ты грубиян. — Чего? — Чего слышал. — Прекрати вести себя как ребенок. — Я и так не как ребенок. Ты вообще как дед. — Ну ничего себе. Я всего на четыре года старше и уже дед? — Проехали. Мы тут хотели обедать? — девушка заметила кафе чуть впереди. — Обедать нет. А позавтракаем правда тут. И Артём свернул к забегаловке. Внутри было приятно и тепло. Завтрак много времени не занял, и, взяв несколько пирогов в дорогу, путешественники вернулись к авто. Дорога долгая, утомительная, но интересная. Виды за окнами красивые, а совсем вдали от городов машин почти нет, да и нечего им там делать. Конец ноября печален и прекрасен. А если отпустить календарь, то вообще покажется, что давно настала зима. — Слушай, — сказал Артём, выдыхая сигаретный дым в приоткрытой окно. — тут кассетник есть, можно что-нибудь поставить. — А ты не хочешь спать? — Не-а. — Тогда давай. Шатен залез в бардачок, извлёк оттуда кассету. Совсем скоро заиграла отдалённо знакомая мелодия. — Это что? — девушка никак не могла вспомнить. — Дельтаплан. — А! Этот… Леонтьев что-ли? — Точно. — Артём улыбнулся. — О, да! Я просто гений. — Алёна тоже радовалась. — Кстати, неплохая песня для долгой дороги. — Согласен. Будешь? — мужчина достал очередную сигарету. — Да. Девушка прикурила беломорину и с наслаждением затянулась. — Кстати, всё хотел спросить. — Что? — Всё же, почему ты решила ехать за кладом, не возвращаясь в Тюмень? Да и вообще ты как будто не спешишь возвращаться. — Не знаю, как тебе сказать. — Лаврова стряхнула пепел на улицу. — Не хочется, вот и всё. — Ты же понимаешь, что это совсем не всё. — Страшно мне возвращаться. Плохое предчувствие. А тут так удачно воспоминания про Сыктывкар вернулись. — Ну дела… Твой отец жил там значит? — Не совсем. Он там родился, а пожить почти не успел. В том доме жила моя бабушка и её сестра больная. Ребенок когда родился, она переехала к мужу в Москву. — И оставила больную сестру насовсем? — Она по-особенному больная была. У неё что-то вроде раздвоения личности. То обострялось, то возвращалось к норме. Папа говорил, что видел ее несколько раз в юношестве, и впечатления такие себе. — М-да. Печальная история. — Ну не знаю. Может быть, ей было не так плохо, как нам кажется. — Она давно умерла? — Хороший вопрос. — девушка поймала на себе вопросительный взгляд шатена. — Я не знаю, умерла ли она вообще. По сути она младше бабушки на год или два, тяжело вспомнить. — И бабушка, выходит, жива. — Ага. Поехала с дедом на родину. — В Москву? — В Беларусь. Он тоже переехал. У меня, наверное, все родственники себе места найти не могут. Переезжают куда-то, суетятся. — Ничего себе, семейка. — Ага. Чувствую, надо себе тоже беглеца искать, — Алёна усмехнулась. — а иначе мальчик не впишется в концепт. — Вот это мысли у занятой мадам. — Да ну тебя. Из всего рассказа про то, что мы едем к шизоидной бабке, тебя тронули только мои свободолюбивые рассуждения? — Нет. Но я правда стараюсь не думать о ней. Ты вообще с ней знакома? — Она со мной знакома. Я почти не запоминаю людей. — Вы же родственники. — И что? Больно мне нужно все подробности ее быта знать. — Иногда ловлю себя на мысли, что ты бессердечная. — Сделаю вид, что прослушала. — Сердечная. — Точно? — На все сто! — Тогда слушай. В младенчестве меня ей только на фотографиях показывали, а вживую мы виделись один раз, тогда, когда мы с папой клад закапывали. Знать-то она меня знает, но не факт, что помнит. И я ее уже не помню, потому что у меня жизнь насыщенная была, много что из головы вылетает. Так что это не я бессердечная. — А если она нас за бандитов примет? — Артём задал резонный вопрос. — А разве это не так? — Лаврова с вызовом взглянула на Шатохина. — Действительно. — Да по ходу дела разберемся. — Алёна снова посмотрела на собеседника, дико красивого и совсем сонного. — Может быть всё-таки поспишь? — Может быть. — улыбнулся он. — Очень может быть. Автомобиль нёсся по заснеженной трассе. Негромко играла неторопливая мелодия и слышалось сопение. До Сыктывкара оставалось шесть часов езды. Хотелось бы, чтобы спокойной, но увы. У населенного пункта Зимовка, это около двух часов до города, случилась авария. К счастью, девятка Шатохина туда не попала, зато зоркая водительница и недавно проснувшийся пассажир заметили машину в кювете. — Че это? — спросила девушка, подъезжая к обочине. — Кто его знает? Но не похоже, что давно перевернулась. — с этими словами Артём покинул авто. — Спиртом несёт, или мне кажется? — следом за ним вышла и Алёна. — Не кажется. — Что делать? Скорую или милицию? — Сначала нужно вытащить человека, если это ещё вообще имеет смысл. И они осторожно добрались до кабины. Шатохин открыл дверь и оттуда выпало окровавленное, но целое тело. — Фу. — Лаврова смотрела на это с отвращением. — Да уж. — Артём почесал затылок. — Вроде жив. — Давай тогда вытащим его? — Давай. — шатен тяжело вздохнул. Минут за пять огромную непослушную тушу мужика удалось вытащить на обочину. Спасители тяжело дышали. До них донёсся негромкий хлопок снизу. — Твою мать. — тихо выругался Шатохин. — Надо увозить его отсюда. — Почему? Нет, не так. Куда? — Потому что сейчас спиртовоза не станет, а куда потом решим. Последним усилием воли спасённого затолкали на задние сидения. Машина незамедлительно тронулась, а вскоре позади раздался взрыв. Друзья увидели яркую вспышку пламени через зеркала заднего вида. — Ну мужик счастливчик. — Артём равнодушно посмотрел на спящего сзади пострадавшего. — Это да, но теперь с ним что делать? — В полицию отвезти, рассказать всё как было. — И ты думаешь, что нам поверят? — Поверят, не беспокойся. Долго ещё до города? — Часа за полтора доедем, если ещё чего не случится. — Да, хорошо бы. Оставшееся время ехали в тишине. В пятом часу дня путешественники нашли милицейский участок. К тому времени водитель спиртовоза более-менее пришел в себя, поэтому Артём вызвался сам разобраться с офицерами, а Алёна осталась ждать в машине. Через час довольный Шатохин вернулся, согласился сесть за руль и кратко рассказал о беседе с милицией, попутно беря направление на Трёхозерку. Он поведал о том, как ехал в путешествие на машине, а на трассе заметил перевёрнутый автомобиль, откуда удалось достать водителя. Но спиртовоз взорвался, а неизвестного было решено везти в милицию, потому как опасных травм никто не заметил. Ещё в Сыктывкаре товарищи пообедали, а может уже и поужинали. Такими темпами в Трёхозерке путешественники оказались довольно поздно для зимнего времени: в седьмом часу. Дом, описанный Алёной стоял на отшибе, забора почти не осталось, свет нигде не горел, а окна были плотно зашторены. Чтобы добраться до заветной калины, не потребовалось даже куда-то лезть: больше ее ничто не отделяло от обычной улицы. Алёна взяла лопату и настрого запретила Артёму вылезать из девятки для безопасности и чтобы в случае чего быстро уехать. Сначала копание давалось удивительно легко, хотя почва уже была замёрзшая. Когда девушка раскопала яму достаточно большую, сантиметров восемьдесят глубиной, ей показалось, что шторы какие-то подозрительные. Как будто кто-то смотрит из темноты. Но она откинула напрасную паранойю. Ей припоминалось, что ящик не глубоко лежит, не больше полутора метров. Минут через десять лопата упёрлась во что-то твердое, а чувство того, что она на месте не одна чрезвычайно выросло. И больше всего ее отталкивало от злополучного дома с темными окнами. По спине пробежал холодок. Лаврова помотал головой, чтобы развеять наваждение. С трудом подцепила сундук, поставила его рядом с краем ямы. Теперь ей стало окончательно страшно, краем глаза уловила какое-то невнятное шевеление со стороны участка. Притаилась, но поняла что теряет время. Учащенно дыша, девушка наскоро закидала землю в яму, прихватила находку (благо, сундук был не тяжёлым) и ретировалась. У машины стоял и курил Артём. Как только он заметил спутницу, сразу открыл заднюю дверь, чтобы закинуть на пол лопату. Он почему-то не осмелился спрашивать Алёну, но понял, что пора сматываться. Девятка стояла недалеко от участка, но как только машина тронулась, чтобы выехать на грунтовку, а потом обратно на трассу, Лаврова поспешно выключила фары и скатилась по сиденью. Сначала Шатохин не понял, но скоро увидел через лобовое стекло тучную тёмную фигуру, идущую в направлении дома. Машина стояла под раскидистыми кустами акации, порядочно припорошенными снегом, поэтому мужчина понадеялся на то, что устрашающий силуэт их не заметит. Боковым зрением шатен заметил, что его подруга сжимает в руках ящик и откровенно пытается не смотреть в окно. Он был готов поклясться, что она боялась, и он это чувствовал и, кажется, полностью разделял. Артём медленно и осторожно взял тонкую девичью руку в свою, и тут же почувствовал давление холодных пальцев. Лаврова посмотрела на Шатохина. Его было плохо видно, но она увидела указательный палец, поднесенный к губам: всем известный жест, призывающий молчать. Силуэт беспощадно приближался, голова его периодически склонялась на бок так сильно, что казалось, что голова фигуре не принадлежит, и с каждым новым её шагом становилось всё тревожнее. Фигура подошла довольно близко, но не вплотную, и остановилась. Было непонятно, куда она смотрит. Прошла минута, две, три. Сердца путешественников бились крайне быстро, а дышать обоим было тяжело. Счёт времени пошел снова. Ещё минута, другая, третья. Тут голова снова неожиданно наклонилась, по видимому вперёд, фигура качнулась и медленно зашагала в сторону участка. В полной тишине и неизменном напряжении незваные гости просидели ещё полчаса, а потом Артём решился, также медленно извлёк свою руку из крепкой хватки Алёны, завёл авто и медленно двинулся по просёлочной дороге. Он запомнил её прямой, поэтому не включал фары, надеясь на то, что сможет избежать аварии. Вышло действительно так. Артём набрал скорость и включил свет, когда точно убедился в том, что они покинули Трёхозерку. Через сорок минут девятка остановилась около небольшой гостиницы. — Переночуем здесь, хорошо? — осторожно спросил Артём, но ответа не последовало. Его подруга сидела неподвижно, смотря в пустоту перед собой, кажется не моргая. — Алёна? — снова тишина. Шатохин коснулся плеча девушки, та вздрогнула, наконец обратив на него внимание. — Что? — полушепотом переспросила шатенка. Тут, под светом уличного фонаря, мужчина заметил на её лице дорожки слёз. Было не похоже, что она сама осознавала их наличие. Организм как будто отделился от сознания и требовал отдыха. Шатен бережно вытер бегущую слезу рукой. — Ну чего ты, всё же хорошо. — снова получил в ответ молчание. Но нужно заметить, что Артём не был бесчувственным. Он просто был несколько смелее своей подруги, поэтому ситуация не так сильно шокировала его. С другой стороны, он полностью понимал чувства шатенки и нисколько не осуждал ту за их проявление. Он вылез, обошел машину, открыл дверь со стороны Лавровой и неуклюже расставил руки для объятий. Девушка среагировала быстро, кинула сундук на заднее сиденье, и за пару секунд тоже оказалась на улице, припала головой к мужскому плечу, обвивая его туловище холодными руками. Он обнял ее в ответ, положив щеку на бедную голову, успокаивающе поглаживая девушку по спине. Оба, должно быть, не отдавали себе отчёт, ведо́мые чувством, острым, как точёный финский нож. Наверное впервые, если не за жизнь, то за последние года точно, Лаврова почувствовала себя абсолютной слабостью, высшей мерой этого качества. Эфемерное ощущение нужности проскакивает в голове, и снова дремучая печаль… Ей чертовски приятен был этот молодой человек, но что-то, отдалённо напоминавшее принципы, маячило на горизонте сознания, завывая серенады об оставленном и монотонно читая поэзию перемен… Шатохин не мог назвать себя близким для Лавровой человеком, но убеждён был в том, что она близка ему. Просто его маленькое одиночество встретилось с ещё меньшим и куда сильнее запрятанным в глубину отчаянной женской души. И не было для этого его одиночества ничего роднее, чем загробная печаль зелёных Лавровских глаз, потерянных в прострации. С осторожностью обнимать её, словно держа в руках карточный домик, слышать сбивчивое дыхание рядом… Не это ли великая радость? Радость, от которой его отделяло препятствие греховности и безгрешности единовременно. Поднялся ветер, унося вдаль массивы облаков, а в разрывах их бесконечной цепи стали виднеться яркие звёзды. Звёзды — сияющие огни вселенной… Более тусклые, были и иные, немного ярче, расположенные ближе или дальше друг от друга и, кажется, от людей. Должно быть, для каждого человека светила своя звезда, и светит такая всегда: ночью, днём, во время ливней и самых солнечных дней. Звёзды — не люди. Они не уходят и не приходят. Они никого не ждут и не требуют, чтобы их ждали. Не скучают сами, и им наверняка нет дела до того, скучают ли по ним. Но для чего-то же плавает в космической тьме безграничное количество звёзд. Разве можно существовать без смысла? А люди? Существовали бы люди без звёзд? Смотрели бы они в ночное небо, желая увидеть знакомо-незнакомое сияние? Звёзды и люди ближе, чем кажется, и это истина, доступная лишь тем, кто видел ночное небо, усыпанное далёкими небесными бусинами… Но даже дающие основу чьему-то существованию звёзды чрезвычайно холодны и далеки, что противоречит сентиментальному складу человеческого ума: звёзды не для людей. И это печально. Что уж тут говорить, даже сами люди порой не для людей. И такие мелочи уже вызывают в груди вполне очевидную или, скорее, ожидаемую тоску. А тут целые звёзды! Они высоки, далеки, опутаны паутиной тайны, величественны. Должно быть, звёзды — это умершие боги. Как иначе объяснить тягу того, что духовенство называет душой, к таким далёким объектам, давно обитающим во вселенском пространстве, в самые тяжёлые минуты. Редок и счастлив человек, печаль которого может разделить кто-то на Земле… Печаль, упоение. Их неизвестная сумма — одеяло молчаливых объятий… — Действительно хочется спать. — сказала Алёна, выпуская Артёма из рук. Она поёжилась. — На улице, оказывается, холодно. — по-мальчишески, с наивной и довольной улыбкой ответил мужчина. — И правда… Как мы не заметили? — Не знаю. — шатен, все также улыбаясь, хмыкнул и взял из машины рюкзак. — Идём? — Идём. — Лаврова тоже нашла в себе силы сделать позитивную гримасу и пошла следом за Шатохиным в гостиницу. Они взяли номер с двумя комнатами на третьем этаже. В принципе его можно было принять за полноценную квартиру с просторной ванной комнатой и неплохой кухней. Путешественники расположились удобно, наскоро приготовились к заслуженному отдыху и очень быстро уснули. На следующее утро Алёну разбудил запах кофе и яичницы. Она поднялась с кровати, потёрла глаза. Пол был холодный, но с этим ничего нельзя было сделать. Босыми ногами дошла до кухни, где застала Артёма, нарезающего колбасу. Он ее, кажется, не заметил. Девушка села на стул и ещё пару минут наблюдала за тем, как искусно справлялся шатен со своей задачей. Наконец, он отложил нож, взял тарелку, чтобы поставить ее на стол, развернулся, удивившись появлению подруги. Но ни один мускул его лица не дрогнул, мужчина так же неизменно улыбался. — Доброе утро! — заявил тот, ставя на тарелку с колбасой на деревянную поверхность. — Доброе! — девушка сразу отхватила кусок продукта. — Ты всегда такой странно позитивный по утрам? — Только когда мне выпадает шанс видеть тебя спящей. — Дуралей. — Разве что чуть-чуть. Завтрак был что надо: кофе, яичница с колбасой и сигареты. Потом немного времени на сборы, и вот, впереди обратная дорога. Друзья спустились до машины, чтобы собрать все вещи нормально. — Самое время открыть ящик Пандоры. — сказала Алёна, доставая из кармана нож. Она подцепила кусочек металла в самодельном замке, который сконструировал папа. Железяка щёлкнула и упала на стол. Шатенка откинула крышку и внимательно посмотрела на содержимое. Сверху лежали её детские фотографии, тринадцать штук. Она смотрела на каждую, потом давала Артёму. Он тоже смотрел, улыбался, потом складывал в аккуратную кучку. Под фотографиями лежал сборник стихов Маяковского восьмидесятого года выпуска с разными вкладышами и выделенными цитатами. Дальше на глаза попалась оранжевая толстовка, помнится, папа любил такие носить. Она была совсем новая, но ее не помешало бы выстирать. Ниже лежала тетрадь сорок восемь листов, полностью исписанная отцовскими рецептами. На самом дне ящика покоились пачки денег и тонкое серебряное кольцо. — Да уж. Мой ночной кошмар стоит не мало. — вынесла вердикт Лаврова, прикидывая сумму, некогда закопанную под калиной. — Тут тысяч десять долларов. — Емае, и откуда… — Ты говорила, что он был связан с бандитами. — Не думала, что так сильно. Впрочем ладно, пора собираться. Через час постояльцы покинули гостиницу, направляясь в сторону вокзала. До поезда оставалось двадцать минут, проведенные путешественниками за поеданием беляша с чаем на перроне. Маршрут составлял примерно шестнадцать часов без учёта пути по городу. В целом, главное было добраться до Тюмени. В город они приедут около полуночи. Раздался отдалённый стук колёс, паровозный гудок. Голос объявил о прибытии состава, и люди на перроне засуетились.