Праздник

      Солнце безликим стражем наблюдало сверху за веселящимися людьми, забывшими уже давно истинное значение праздника. Откуда-то доносилась веселая музыка, издаваемая старинными инструментами, восстановленными историками-любителями. Посреди огромной ярмарки стоит высокий шест, напоминающий своей меняющейся тенью о быстротечности времени странным существам под своими ногами, считающими себя божествами. Но это далеко не так, ведь Боги еще не ушли с этой земли, копя свой гнев на рабов, переставших приносить кровавые жертвы.       Блондинка — новообращённый оборотень — смотрит пристально на кролика, готовясь к броску… Громкий вскрик — и мяч забит, а, значит, она может гордо получить свой приз, не стоящий ни этих усилий, ни денег. Ведьма, сошедшая с экранов для показа старых фильмов, леденящих сердца смотрящих, наблюдает с заметной лишь духам улыбкой на свою подругу, пряча в глубине чёрных глаз любовь. Ворон могла бы достать солнечной девушке сколько угодно уродских плюшевых игрушек, но разве не для этого существует парень той? А вот и он — помяни чёрта — во всей своей красе. Идёт к волчице со сладкой ватой в каждой руке и с идиотской улыбкой. Уэнсдей нахмурилась, подавляя желание прямо на месте вспороть горгону шею спрятанным под длинной тёмной юбкой причудливым ножом.       Песни, пляски, радость — всё это было бы чуждо Аддамс, если бы не тёмная история этого поселения, пропитывающая каждый клочок земли невинной кровью. Их привезли сюда на экскурсию и чтобы расслабиться после событий с хайдом, чем большинство учеников и занимались, предаваясь бессмысленному досугу.       Уэнсдей потянули за руку в сторону другого глупого конкурса — это Синклер увидела очередную игрушку, идеально подходящую к отвратительно-радужной коллекции таких же плюшевых уродцев. Но ведьма не сопротивляется, позволяя подруге делать со своим телом что угодно.       Музыка обвивает упругими нитями мозг, растворяясь в извилинах и после проникая глубоко-глубоко в плоть и в кости. Мысли борются с влиянием текущей ядовитым мёдом жизни, но уже и на устах Ворона пляшет праздничная улыбка, а из головы улетают думы о помехе в виде парня. Да и он сам куда-то пропадает, хотя это мало интересует двух влюблённых девушек.       Ленты оплетают шест, как змеи старое древо. Цвета мигают тенями от летней листвы, люди кружат, меняются пары. Оборотень и ведьма не отрывают от друг друга взгляд, переходя от одного партнёра к другому. Движения то плавные, то рваные, подчиняемые общему ритму. Везде яркие улыбки, слепящие и так обезоруженную чувствами Уэнсдей.       Поле золотом мелькает перед глазами, маня гуляк за город. Как жидкие солнечные лучи, образовывающие море вокруг ярмарки, колосья пшеницы колышутся на ветру, который не чувствует никто из присутствующих. Боги послали городу изобилие, невиданное уже годами. Где-то далеко раздаются отчаянные крики, сталкивающиеся с весёлой музыкой нового возрождения природы, сливаясь с ней в бурный поток и заставляя невиданной силой плясать ноги еще активнее, восхваляя древних духов.       Ворон ныряет в волны следом за оборотнем, преследуя в странном порыве девушку. Чем дальше они убегают от танцующих, тем громче кажется музыка. Энид смеется — Уэнсдей видит лишь её улыбку, так красиво озарённую солнцем. Все такое яркое и светлое, что из горла ведьмы тоже вырывается первое хихиканье, откликаясь на зов любимой. Мелодия давит на череп, пробуждая животное, спящее где-то внутри. Этот день — раздолье для монстров, порожденных старой религией.       Опять хоровод — а в центре старое древо, оплетенное кровоточащими дарами. Серьги в виде лёгких и бусы из длинных кишок, красивые запонки из разномастных глаз и целый алтарь вывернутых тел у подножья. Волчица и ворон смеются, как и остальные в круге, летя по пути солнца вместе с остальными. Мелькают знакомые лица — все женские, сыплется золото с неба, радость так и искрит между тел. Пиршество скоро начнётся, насыщая молодых своей силой.       Песня льется из поля и леса, из древа и из самых сердец, к ней вторят журчание крови и хор голосов. Что прекраснее может танца с любимой? Уэнсдей лишь на секунду замирает, замечая, что все одеты в белые сарафаны, а руки заляпаны алым. Когда они?.. Её мысли прерывает рука Синклер и дорогой сердцу взгляд, настоящее забывается разом, остаётся лишь праздник. Они бегут вместе к длинному застолью, залитому солнцем и златом. Сколько блюд… И все без имен, без картинки. Это пир — они должны есть и смеяться. Каждая дева знает это нутром. Меньше вопросов, больше любви. Тогда год выйдет удачней.       Они кормят друг друга, стирая грязь с уголков рта, танцуют под тонкой завесой терпкого алкоголя и смеются вместе, читая все чувства в глубине чужих глаз. Это кажется Уэнсдей и Энид намного интимней, чем поцелуи и секс. Тепло и хорошо на душе, все кажется сладкой, приторной сказкой, но никто и не думает вырываться из мягких сетей. Вот по чьему-то приказу две девушки приводят безликого парня и, привязав его к древу, начинают разделывать свежее мясо, сдирая кожу и плоть слой за слоем, как кору и листву с хрупких растений снимает от скуки иногда детвора. Не слышны его крики — их заглушает песня и радостный смех. Пирующих мало волнует, из чего будет сделана их следующая трапеза. Они разделяют её с Божествами, угождая чьим-то капризам. Попытки сбежать — вот и шуты на застолье, вопли — музыка, кровь — алкоголь.       Бег — чудесное времяпровождение. Две девушки по разрешению свыше выскользнули из-за стола и устремились в глубь поля, гоняясь друг за другом, целуясь, любя. Чужие когти рвут платье-рубаху Уэнсдей, та мстит ножом, любуясь красотой своей девушки. Щеки ведьмы уже заболели — мышцы лица не привыкли к такому труду, как улыбка. Энид тонет в глазах напротив и целует ямочки рядом с уголками рта, нежно расплетая чужие косы. Всё крутится, как карусель с чудны́ми картинками. Ворон плачет — от счастья, они падают вниз и, утопая в золоте, любят друг друга, будто это — их миссия, это — их жизнь.       Когда их найдут, девушки будут спать средь колосьев, обнявшись и сладко сопя. Не только Аддамс и Синклер — почти все участницы. Они решат, что то был странный сон, но слишком много несостыковок. Конечно, одежда вся прошлая, крови на них нет. Лишь часть парней нигде не найти, лишь клочки от чьих-то тел тут и там в высокой траве, лишь странный привкус на губах и удача весь следующий год.       Расследование полицейским ничего не даст — местные ничего не скажут, соврут, что не знают, свидетелей нет…

Что поделать, если вся община заодно?