Деревенщина и Мажор! (обновлённая версия)

Помощник бизнесмена Кима, господин Чхве, терпеливо и настойчиво звонил в дверь пентхауса на последнем этаже элитного жилого комплекса «Розовый Лотос». Мелодичный перезвон растворялся в тишине за массивной железной дверью. Сделав глубокий, успокаивающий вдох, Чхве дёрнул за ручку. Дверь оказалась не заперта. Воздух, ударивший ему в нос, был, мягко говоря, многослойным. В нём смешались запахи дорогого выдержанного виски, прокисшего пивного сусла, явно испорченного сыра моцареллы, сладковато-приторный аромат предтечных омег и едкая нотка сигаретного дыма. Господин Чхве, человек с безупречной выдержкой, невольно сморщился. Взору открылась картина, достойная кисти художника-экспрессиониста, помешавшегося на полном хаосе. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь панорамные окна с видом на мегаполис, освещали полнейший апокалипсис. Пустые бутылки от вина валялись на полу, словно кегли после боулинга. Банки от импортного крафтового пива образовали хлипкую пирамиду на стеклянном журнальном столике, рядом с которым лежала коробка от пиццы, из-под полуоткрытой крышки которой торчал холодный, засохший кусок. Шкурки от манго и киви, некогда аккуратно нарезанных, а теперь скрюченные, украшали белоснежный ковёр из шерсти новозеландских овец. Но главным акцентом сего апокалиптичного интерьера был фикус в массивном кашпо у окна. Теперь он походил на абстрактную скульптуру: каждый его лист был прожжён окурками сигарет, затушенных затем с небрежной жестокостью прямо в грунт. Непереносимый, ещё тлеющий смрад исходил в основном оттуда. Взгляд Чхве скользнул выше. На хромированной люстре дизайнера Филиппа Старка, островерхой и холодной, беззастенчиво сушилось чьё-то чёрное кружевное бельё. А по всему периметру комнаты, на спинке кожаного дивана, на подлокотнике кресла «Эймса», даже на корпусе стереосистемы за пять миллионов вон, были раскиданы использованные презервативы. И в центре этого «великолепия», на гигантской кровати с бархатным изголовьем, в позе, напоминающей поражённого в битве воина, развалился хозяин сего элитного жилья — господин Чонгук, наследник империи «Kim Global». Он лежал на спине, раскинув руки, а одинокая, порванная в неравной развратной битве, простыня застряла где-то у его ног. С обеих сторон к нему прильнули, словно греющиеся на солнце рептилии, двое омег. Один, с ярко-лиловыми волосами, положив голову на его руку, пускал на неё слюни, а второй, брюнет, распластался на его животе, словно его вырубило прямо во время минета. Все трое спали мертвецким пьяным сном. Господин Чхве, стараясь дышать ртом и через раз, осторожно ступил внутрь. Его итальянские туфли из кожи аллигатора с хрустом раздавили рассыпанные чипсы, затем чуть не поскользнулись на запёкшемся томатном соусе и, в конце концов, обрели относительно устойчивую позицию на паркете возле кровати. Он наклонился. — Господин Чонгук, — его тихий и вежливый голос звучал почти подобострастно, — проснитесь, пожалуйста. Мозг наследника где-то в глубинах алкогольного тумана зарегистрировал этот раздражающий звук. Он сморщился, повернул голову, приоткрыв один глаз. Второй упрямо оставался закрытым. — Мммргх… Иди на хуй, Чхве. Скажи отцу, что я мёртв. Или на Гавайях. Что угодно, — прохрипел он сонным, не до конца протрезвевшим голосом. — Я боюсь, это невозможно. Ваш отец пытался дозвониться вам тридцать семь раз. Ситуация экстренная. Он требует вашего немедленного присутствия, — вздохнул Чхве. — Этот нудный предок всегда что-то требует. А я всегда… игнорирую. Традиция, понимаешь, — Чонгук попытался уткнуться лицом в подушку, но наткнулся на лиловые волосы омеги и фыркнул. — Отстань. Его высочество наслаждается заслуженным отдыхом после серьёзных переговоров. «Переговоров? Как же, мелкий неуправляемый засранец!» — мысленно процедил Чхве, но вслух произнёс следующее: — Господин Чонгук, это касается вашего деда. Состояние его здоровья… резко ухудшилось. Врачи не дают никаких гарантий. Ему осталось совсем недолго. Он просил вас срочно приехать в больницу. Это заявление немного рассеяло туман в голове младшего альфы. Чонгук открыл второй глаз, и в его помутневшем взгляде мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее тревогу, тут же прикрытое привычной бравадой. — Опять? Этот старый хрыч каждые полгода собирается отправиться к праотцам, а потом внезапно вспоминает, что не допил коллекционный коньяк. Не ведись на эту хуйню, Чхве. Чхве выпрямился, его лицо стало непроницаемо-формальным. — На этот раз, судя по тону вашего отца, всё серьёзно. Вам необходимо явиться сейчас, и это не обсуждается. Чонгук злобно хмыкнул и потянулся к сигаретам на тумбочке, смахнув при этом на пол недопитую бутылку, — и красная жидкость тут же растеклась по полу. — Передай отцу и деду, что у меня тут дела поважнее. Международные переговоры. Дипломатическая миссия, — он обвёл рукой комнату. Господин Чхве медленно, почти театрально, вздохнул. Он достал из внутреннего кармана пиджака телефон. — Господин Ким предупреждал, что, скорее всего, вы не захотите ехать, поэтому заранее извините, молодой хозяин, за мои следующие действия. Он набрал короткий номер. Прошло не более пяти минут, и в пентхаусе, словно из-под земли, выросли две массивные фигуры в тёмных костюмах. Их лица не выражали ничего, кроме готовности к приказам. — Господин Чонгук, ещё раз прошу прощения за неудобства, — сказал Чхве, и в его голосе впервые прозвучало холодное раздражение. Затем он повернулся к охране. — Поднять. Отнести в ванную. Привести в человеческий вид любыми необходимыми средствами. Бритьё, душ, кофе, таблетки от головы. Через сорок минут он должен быть в больнице, палата люкс, номер один. И чтобы от него не пахло ничем, кроме дорогого мыла и покаянных мыслей. Охранники синхронно кивнули. Их движения были отлажены и эффективны. Они без труда подхватили под руки матерящегося спросонья, сопротивляющегося Чонгука. — Охуели, придурки?! Руки прочь! Я вас уволю! Всех! Чхве, и тебя первым! Слышишь?! Без выходного пособия нахуй! — голос наследника империи терялся в кулуарах квартиры, пока его несли в уборную. Господин Чхве не обращал на это никакого внимания. Ему было не привыкать к выходкам своего господина. Он осмотрел комнату с выражением глубочайшего презрения и достал телефон ещё раз. — Служба уборки? Пентхаус номер тридцать один. Убрать весь этаж. Выбросить всё, что не прибито гвоздями. И особенно то, что шевелится, — он бросил взгляд на омег на кровати, которые начинали беспокойно поворачиваться, просыпаясь. — И купите новый фикус. Этот уже не спасти. *** Примерно в трёхстах километрах от столицы Кореи, в маленькой деревушке недалеко от Тэгу, утопающей в зелени рисовых полей и окружённой невысокими холмами, царила идиллия, пахнущая навозом и цветущей жимолостью. Ким Тэхён, омега девятнадцати лет от роду, вытирал пот со лба грязной рукой и смотрел на просёлочную дорогу, словно видел её продолжение далеко-далеко, за горизонтом, в сверкающем сердце Сеула. Вся его скромная жизнь с детства была выстроена из тяжёлого, честного труда. Родители ушли рано, и его воспитал дядя-омега, старый фермер. Долгожданная мечта стать айдолом родилась у парня не из пустого тщеславия. Она родилась из знаменитых песен, что он пел, работая в поле, и из восторженных взглядов деревенских детей, когда пытался пародировать телезвёзд на скромных сельских праздниках. Это была мечта о другом мире, о красоте, о свете, который исходил бы и от него самого, если бы эта мечта исполнилась. Он копил три года. Чистил стойла, где воздух был густым и тёплым от дыхания коров. Разгружал тюки с сеном, от которых чесалась кожа и слезились глаза. Сажал и полол рис под палящим солнцем, так что спина начинала гореть огнём. Каждая заработанная им вона была отложена в жестяную банку из-под печенья, спрятанную под половицей в его малюсенькой комнате. И вот сегодня банка была пуста, а билет на поезд в Сеул лежал в кармане его лучших и единственных приличных джинсов. Весть о его отъезде облетела деревню быстрее, чем сплетня о новом тракторе у старосты. — Тэхён-а! Возьми лепёшки, дорога дальняя! — кричал омега-дядя Ли, суя ему в руки свёрток ещё тёплой и душистой выпечки. — А это маринованная редька от нас! — добавлял сосед Пак. — Держи, сынок, немного денег на первое время, про запас, — дядя, пытаясь сохранить наигранную суровость, сунул ему смятые купюры. На самом деле он хотел, чтобы племянник исполнил свою мечту, ведь и сам когда-то хотел уехать в большой город, чтобы стать великим кем-нибудь, но внезапная смерть брата и его супруга заставила отказаться от неё в пользу племянника и его воспитания. Апогеем стал подарок от семьи Хан, владевших лавкой готовой одежды. Господин О, весь сияя, вынес нечто, завёрнутое в целлофан. — Это тебе, наша будущая звезда! Чтобы в столице тебя приняли за своего! Тэхён развернул упаковку. В его руках оказалась куртка. Ярко-красная. Кожаная. С бахромой на рукавах и молниями в неожиданных местах. Такая же, как носили некоторые звёзды. Он примерил её. В маленьком кривом зеркале лавки на него смотрел не деревенский паренёк, а кто-то другой. Неловкий, слишком яркий, но… сияющий от предвкушения. — Я похож на звезду? — неуверенно спросил он. — На самую яркую! — хором заверили его соседи. Старенький чемодан, набитый лепёшками, редькой и немудрёными пожитками, и алое кожаное пятно на фоне зелёных полей — именно таким запомнили его односельчане, когда Тэхён покидал их небольшой посёлок. Омега шёл к автобусу, а в ушах у него звучали возгласы провожающих и безумный стук собственного сердца, отбивавший только один ритм: «Мечта-мечта-мечта». *** Палата в больнице больше походила на номер в пятизвёздочном отеле, если не считать медицинского оборудования у стен и тихого писка мониторов. В ней пахло лекарствами, кварцем и лилиями, стоящими в вазе на небольшом столике в углу. В центре, на огромной кровати, кажущийся маленьким и хрупким лежал старый господин Ким Мёнсу. Его лицо было цвета воска, а руки, усеянные тёмными пятнами, беспокойно перебирали край одеяла. Ему явно оставалось совсем недолго. Вокруг, создавая немного напряжённую атмосферу, стояла его любимая семья. Намджун, старший сын и пока что ИО семейного холдинга, в безупречном тёмно-сером костюме смотрел на отца с привычной смесью беспокойства и нетерпения. Рядом, положив руку ему на плечо, стоял его прекрасный супруг, омега Сокджин. Его красивое лицо было печально, но спокойно. Чуть поодаль ёрзал младший внук, Чимин — омежка с хитрой и любопытной искоркой в глазах. И, наконец, у самого окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, стоял старший внук Чонгук. Он был вымыт, выбрит, одет в дорогой, но смятый пиджак и тёмные джинсы. От него пахло мятной зубной пастой и дорогим лосьоном после бритья, но тени под глазами были фиолетовыми и глубокими, выдавая вчерашнюю попойку. В руках он сжимал бутылку холодной минеральной воды, стараясь хоть немного оросить пустыню, образовавшуюся в полости его рта и желудка. Семейный нотариус, сухопарый мужчина в очках, почтительно перелистывал бумаги. — Всё готово, господин Ким, — тихо сказал он. — Можете начинать. Старик кивнул, с трудом открыл глаза. Его взгляд, острый, несмотря на болезнь, обвёл всех присутствующих и задержался на Чонгуке. — Все здесь… Хорошо. Он откашлялся, и этот звук был страшным и хриплым. — Намджун-а, — начал он, обращаясь к старшему. — Ты… Ты моя крепость. Самая умная и трезвая голова в этой семье. Твёрдая рука. Ты построил для империи новые крылья и значимо приумножил её капитал. Я очень горжусь тобой. И поэтому… тебе я ничего не оставляю. В палате повисла тишина. Намджун лишь резче выпрямил спину, а его челюсть напряглась. — Отец… — Молчи и слушай, нетерпеливый ребёнок, — прервал его старик, и в голосе зазвучала прежняя, железная воля руководителя огромного бизнеса. — Чимин-а, внучек, радость моя. Живи, не тужи. Десять процентов акций холдинга, вилла на Чеджу и мой старый «Роллс-Ройс», думаю, тебе хватит для того, чтобы быть принцем, но не стать королём-бездельником. Надеюсь, хватит ума этим распорядиться правильно. Чимин широко и искренне улыбнулся, сделав изящный поклон перед пожилым родственником. — Спасибо, дедуся! Буду беречь и приумножать! Старый Ким медленно перевёл взгляд на Чонгука. Тот, почувствовав тяжесть этого взгляда, наконец, оторвался от окна. — А этому оболтусу… этому позору нашего рода… — голос старика дрогнул не от слабости, а от сдерживаемой ярости. — Этому транжире, гуляке и распутнику я оставляю всё остальное. Все активы, основной пакет акций, недвижимость, права на бренд. Всё. Гробовая тишина взорвалась. — Отец! — это был не голос, а отчаянный рык Намджуна. Он шагнул вперёд, забыв о приличиях. — Ты в своём уме?! Он всё профукает! Он не способен управлять даже собственным распорядком дня, не то что конгломератом! Он за месяц спустит на оргии, алкоголь и шлюх то, что ты создавал полвека! — Ким Намджун, не повышай на меня голос! — прошипел старик, и его глаза вспыхнули. — Я ещё не умер и не лишился рассудка! Я не закончил! Все замерли. Чонгук, бледный, сжал бутылку так, что пластик затрещал. — Есть условие, — выдохнул старый Ким, глядя прямо на внука. — Одно-единственное условие. У тебя есть месяц, любимый внучок. Ровно тридцать дней. За это время ты должен жениться. На омеге. Не на альфе, не на бете — на омеге. Достойном омеге. Из хорошей, но не обязательно богатой семьи. И заключить с ним полноценный, легитимный брак. — Де… дед…ты что, аху… — начал Чонгук, но слова застряли у него в горле. — Я не закончил! — старик ударил костяшками пальцев по столику. — Вы должны прожить в этом браке как минимум три года, а как максимум — всю жизнь. Прожить в мире, согласии и, желательно, во взаимном уважении. Никаких разводов, никаких скандалов в таблоидах, никаких измен. Мои адвокаты и частные детективы будут наблюдать за вами. Если брак окажется фиктивным, если ты его расторгнешь раньше срока, если твой супруг подаст на развод по твоей вине… Всё состояние мгновенно перейдёт в международный фонд «Голодающие дети Африки». Без права оспаривания. А ты, внучок, останешься с тем, что успел пропить и прокутить до этого момента. Понятно? В палате стало так тихо, что слышался лишь писк кардиомонитора. — ЕБАТЬ! — сорвавшийся крик Чонгука прозвучал дико и неуместно. Он отшвырнул бутылку, и она, покатившись, упёрлась в ножку кресла. — Да ты с ума сошёл, старый хрыч! С какого хрена я должен на ком-то жениться?! Я тебе что, инкубатор для продолжения рода? Или игрушка для твоих посмертных экспериментов?! — ЧОНГУК! — взревел Намджун. Он замахнулся, но его остановила мягкая, но цепкая рука Сокджина. Омега подошёл к сыну и, без предупреждения, звонко шлёпнул его по губам тыльной стороной ладони. — А ну-ка прекрати материться при умирающем человеке и показывать своё свинское неуважение! — голос Джина был тихим, но в нём звенела такая сталь, что Чонгук инстинктивно прикрыл рот рукой, глядя на папу-омегу с почти покорностью. — Отец, это безумие, — уже более сдержанно, но не менее горячо, сказал Намджун, обращаясь к старику. — Месяц? Как за месяц найти спутника жизни? Это не собаку в приюте выбрать! Это ответственность! А он… — он презрительно ткнул пальцем в сторону Чонгука, — он и за золотую рыбку в аквариуме не сможет ответить! — Вот пусть и учится! — отчеканил старый Ким. Его силы, казалось, иссякали с каждой секундой, но воля, несмотря на это, была несгибаемой. — Или останется нищим. Или станет мужчиной. Выбор за ним. Моё решение окончательно и неизменно. Чимин, до этого момента наблюдавший за спектаклем, растянувшись на кресле, не выдержал и фыркнул. Он встал, подошёл к брату и похлопал его по плечу с преувеличенным сочувствием. — Ну что, любимый братик, — промурлыкал он, и в его голосе звенел неподдельный восторг, — похоже, твоя золотая жизнь мажора, увы, закончилась. Придётся играть в «счастливую семью». И где же, интересно, ты за месяц найдёшь омегу, который согласится связать жизнь с тобой, идиотом? Да ещё и чтобы дедушкины сыщики одобрили… Ой, боюсь, эта задача для тебя будет посложнее, чем уговорить того девственника-заучку из параллели в наши школьные дни на трёхдневную оргию. Чонгук сбросил его руку с плеча. Он посмотрел на деда, чьи глаза уже закрылись от усталости, на разгневанного отца, на печального Джина и вернулся к хихикающему Чимину. В его собственном взгляде, среди алкогольного похмелья, ярости и растерянности, начало прорастать отчаяние. Ультиматум был поставлен. Игра началась. А на кону было всё. Оставаться нищим ему совершенно не хотелось.