Деревенщина и Мажор! (обновлённая версия)

***

Скамейка в маленьком скверике напротив зеркального фасада «Hit Entertainment» была такой же холодной, как и лицо председателя кастинга для трейни. Весеннее солнце, игравшее бликами на стекле небоскрёба, казалось Тэхёну насмешкой над всеми его разбитыми надеждами и мечтами, ведь по сценарию любой похожей дорамы сейчас, как минимум, должен хлестать ливень, усугубляя драму. Он сидел, сгорбившись, а его худое тело сотрясали спазмы отчаяния — сначала беззвучные, а потом вырвавшиеся наружу горловым, животным рыданием с жутковатыми подвываниями. Звук был таким отчаянным и громким, что несколько прохожих обернулись и ускорили шаг, стараясь уйти подальше от странного парня в яркой куртке и со старым чемоданом у ног. — У-у-у… за что-о? — выл он, размазывая слёзы по лицу рукавом своей главной гордости — красной кожаной куртки с бахромой, оставляя на её рукавах дорогую подводку для глаз, купленную на последние деньги по совету одного ютуб-блогера, уверенно распинавшегося перед наивными дурачками, что она совершенно точно поможет пройти прослушивание. Он чувствовал себя не просто отвергнутым. Он чувствовал себя обманутым самой вселенной. Ведь он же верил… Верил так искренне, как может верить только парень из глубинки, видевший свою будущую жизнь в сияющих картинках на экране старого телевизора. Именно в этот момент его отчаяние было замечено одним из прохожих. Перед ним замерли кроссовки. Не просто кроссовки, а произведение искусства из чёрной замши на тончайшей кремовой подошве, стоившие, как… Хотя омега вряд ли смог бы оценить их стоимость. Тэхён, не поднимая головы, сквозь пелену слёз увидел безупречные стрелки на брюках из тонкой шерсти и подол тёмно-синего пальто, от которого тоже пахло чем-то дорогим. — Ого! Похоже, здесь произошла трагедия всей жизни, — прозвучал над ним бархатный голос с лёгкой, едва уловимой усмешкой. — Или ты просто решил полить асфальт своими внутренними водами, парень? Выглядит эпично, но негигиенично. Тэхён шмыгнул носом, вызывающе громко, и медленно поднял голову. Перед ним стоял мужчина. Альфа, лет тридцати, с лицом, которое не столько было красивым, сколько… запоминающимся. Мягкие, почти женственные черты контрастировали с твёрдым, оценивающим взглядом тёмных глаз. Ухоженные каштановые волосы были зачёсаны с небрежной элегантностью. А в его протянутой руке лежал белоснежный платок с тончайшей голубой вышивкой по краю и инициалами «J.H.» в углу. Тэхён уставился на этот платок, как кролик на удава. Он был слишком белым и слишком чистым, чтобы вытирать им сопли. — Бери, бери, — мягко, но настойчиво повторил незнакомец. — Он переживал и не такое. А твоё лицо, если его не вытереть, будет окончательно похоже на лицо шахтёра. Не лучший макияж для будущей звезды, знаешь ли, если я, конечно, правильно угадал источник твоей трагедии. Голос был настолько спокойным и здравомыслящим, что Тэхён, почти против воли, взял платок. — С-спасибо… — прохрипел он, уткнувшись в него лицом и хорошенько высморкавшись. Запах от ткани был таким успокаивающим, что новая волна рыданий накатила с ещё большей силой, но теперь уже от этой неожиданной доброты. — Ладно, ладно, выдави всё до капли, — незнакомец присел рядом, сохраняя почтительную дистанцию, но всем видом показывая, что он никуда не спешит. — Потом расскажешь. Мир рухнул окончательно или просто дал трещину в самом основании? — Он… они меня не ппп-ри-ня-я-ли! — выдохнул Тэхён. Его глаза, огромные и полные непролитых ещё слёз, были похожи на глаза затравленного охотниками оленёнка. — Они… они даже до конца не дослушали! Сказали «спасибо, следующий» уже после первого куплета! А потом… потом этот пожилой омега, который всё записывал, сказал… — он снова задохнулся от обиды, — сказал, что у меня ужасный деревенский акцент, что я глотаю окончания, будто у меня во рту каша! И что двигаюсь я не как будущий айдол, а как… как трактор на уборочной! Что у меня «нулевой шарм» и я «полный неформат»! — он почти кричал последние слова, захлёбываясь от негодования и несправедливости. — А я… я так готовился! Я три года копил на это! Я танцевал и пел перед зеркалом, в сарае и даже в поле. Я так усердно тренировался! Я думал… я был уверен, что они увидят мои старания! — он отчаянно ткнул себя кулаком в грудь, где билось его горячее, глупое сердце. Незнакомец выслушал этот сбивчивый, полный боли монолог, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула искра — то ли понимания, то ли профессионального интереса. — «Hit», — констатировал он, кивнув на здание. — Конвейер по производству одноразовых звёздочек. Они не ищут талант. Они ищут шаблон. А ты, милый мой, в шаблон не вписался. Ну и что с того? Тэхён смотрел на него, не понимая. — К-как «ну и что»? Это был мой единственный шанс! Моя единственная мечта на этой планете! — Чтобы мечта сбылась, надо, чтобы она перестала быть мечтой и стала целью, — философски заметил альфа. — Так в чём проблема? Найми педагога по вокалу и дикции. Возьми уроки хореографии у хорошего преподавателя, а не учись по Ютубу. Поработай над образом. И вернись через полгода, заставь этого омегу, что забраковал тебя, вырвать страницу со своим вердиктом и съесть её. Докажи ему, что он был не прав. — Д-денег нет! — вой Тэхёна стал ещё горше и ещё громче. — У меня ничего нет! Я всё-всё до последней воны, что накопил, потратил! На билет, на эти чудовищные пару дней в капсульном отеле, который пахнет чужими нестиранными носками, на косметику. Я был так уверен… так свято верил, что они упадут перед моим талантом на колени! Что я особенный! Что меня совершенно точно возьмут. Альфа смотрел на это яркое, заплаканное, абсолютно искреннее существо, и в его глазах смешались сразу с десяток эмоций: профессиональная оценка, человеческая жалость и что-то ещё, более личное, почти ностальгическое. Он и сам когда-то также горел своей мечтой. — О, боги, — тихо выдохнул он, глядя куда-то поверх головы Тэхёна. — Откуда вы только появляетесь… неотёсанные, наивные алмазы. Вы же словно инопланетяне, которые, прилетев на землю, верят, что на ней царствуют добро и справедливость. — Я не инопланетянин, — всхлипнул Тэхён, обиженно надув губы, которые всё ещё подрагивали после истерики. — Я Ким Тэхён. Из Тэгу. Там, где самые лучшие люди, самое жаркое лето и самое горячее… ну, в смысле, упрямое сердце. Я приехал за славой, а получил пинок под зад. Хосок не сдержал широкой, открытой улыбки. Она преобразила его лицо, сделав моложе и теплее. — Тэгу! Ну конечно! Всё сразу встаёт на свои места. Там люди либо молчат, либо говорят так, что за километр слышно. И куртка… да, любят там яркое. — Он внимательно, почти по-хозяйски оглядел Тэхёна с головы до ног. Заплаканное, но удивительно милое лицо с пухлыми губами и идеально ровным носом. Глаза красивой миндалевидной формы, в которых всё ещё горел огонь жизни, даже несмотря на все выплаканные слёзы, и эта нелепая красная куртка… Милейшее создание, которое почему-то не могло оставить его равнодушным. — Меня зовут Чон Хосок, — представился он. — И я, как ни парадоксально, являюсь частью этой бессердечной машины под названием «шоу-бизнес». У меня и моего партнёра есть своя танцевальная студия в двух шагах отсюда. «Hope Steps». Правда, в данный момент я там совмещаю должности главного хореографа, художественного директора, критика, уборщика, психолога для танцоров и бариста, потому что без крепкого кофе точно свихнусь в этом дурдоме. Тэхён перестал всхлипывать. Слово «студия» зацепило его внимание, как крючок. — Танцевальная… студия? — повторил он, и в его глазах мелькнула искорка интереса, затмившая на мгновение отчаяние. — Именно. И у меня там, как ты понимаешь, сейчас форс-мажор уровня «цунами». Мой предыдущий помощник, мальчик, который подметал, мыл, готовил кофе и умел находить потерянные шпильки под балетным станком, внезапно обрёл просветление. Прямо во время мытья зеркал, гадёныш. Заявил, что его жизненный путь лежит в буддийский монастырь в горах Тибета. И ушёл. — Хосок развёл руками с театральным вздохом, но в глазах его танцевали весёлые чертята. — И теперь я в тисках творческого и бытового кризиса. Работа не пыльная, но требует усердия: чистота, порядок, встреча клиентов, организация расписания. Зарплата… назовём её «для поддержания штанов». И… есть один секрет. Диван в моём личном кабинете. Жёсткий, как совесть моего партнёра Лихёна, но спать можно. И, плюс, владелец здания — мой старый должник, так что он совершенно не будет против, если там будет ночевать сторож. В лице, например, бездомного, но многообещающего уборщика-омеги. Как тебе такое предложение? Тэхён замер. Весь его мир, который только что рухнул в чёрную дыру, пробил в ней отверстие для малюсенького лучика света. Он вскочил со скамейки так резко, что у него закружилась голова и пришлось сесть обратно. — П-правда?! Вы… вы предлагаете это… мне? — его голос сорвался на фальцет. — Работу и жильё? В Сеуле? — Да, если ты, конечно, не шутишь насчёт своего трудолюбия, — улыбнулся Хосок, медленно поднимаясь. Его движения были плавными, как у большого домашнего кота. — Я ненавижу лень. Она портит и характер, и линию танца. — Я буду работать! Я буду самым лучшим уборщиком в мире! Я вымою ваши полы так, что в них можно будет смотреться, как в зеркало! Я научусь варить кофе, самый вкусный и бодрящий во всём Сеуле! Я всё сделаю! — слова лились из Тэхёна водопадом. Он говорил быстро, захлёбываясь собственными словами, а его руки летали в воздухе, словно рисуя картину своего будущего усердия. В порыве энтузиазма он схватил Хосока за рукав дорогого пальто. — А вы… а вы меня… вы хоть иногда… покажете мне какие-нибудь движения? Я очень способный! Я впитываю всё, как губка! Я вам отработаю каждую минуту обучения уборкой, честное слово! Хосок закатил глаза с преувеличенным отчаянием, но его улыбка только стала шире. — О, Небеса! Дай этому юноше мизинец, а он, кажется, готов отгрызть всю руку до плеча, приправив своей душевной простотой. Тэхён-а, давай по порядку. Шаг первый: ты приходишь и видишь это царство творческого хаоса. Шаг второй: мы решаем, не сбежишь ли ты оттуда в тот же день. Шаг третий: если согласишься, то получишь швабру и тряпку. А уж потом… может быть, когда-нибудь, между мытьём пола и приготовлением кофе, я покажу тебе, как не выглядеть трактором на уборочной. Это максимум на ближайшие полгода. Договорились? — Договорились! — Тэхён закивал так энергично, что его красная бахрома на куртке заплясала в такт кудряшкам на голове. Он уже видел себя в студии, рядом с зеркалами, потом в лучах софитов… нет, сначала рядом с ведром и шваброй. Но даже это было чудом. — Великолепно. А теперь — за мной, дитя рисовых полей и неоправданных надежд, — Хосок сделал элегантный жест рукой, указывая направление. — Я как раз направлялся подкрепиться, когда наткнулся на эту живую картину «Крах мечты». А я не могу наслаждаться том-ямом, когда рядом кто-то переживает экзистенциальную драму. Совесть, знаешь ли, у меня не железная. Так что пойдём пообедаем. Я угощаю. — Ой, нет-нет! Не надо беспокоиться! — Тэхён вдруг вспомнил о своём достоинстве и о содержимом чемодана. Он присел, с щелчком открыл замки и, с гордостью археолога, нашедшего клад, достал плотный пакет и начал выкладывать на скамейку свои сокровища: плотно упакованные в пищевую плёнку нарезанный кимпаб, банку с огненно-красным, пузырящимся собственным соком кимчи из редьки (фирменный рецепт дяди Ли, с добавлением груши и креветочной пасты), контейнер с яннём-чикин, залитым таким острым соусом, что от одного взгляда слезились глаза. Аромат не очень свежей еды немедленно утвердил своё господство в радиусе пяти метров. Хосок, чьё обоняние было настроено на тонкие ароматы кофейных зёрен, ладана в студии и дорогого парфюма, невольно отступил на шаг. Он вежливо, но с нескрываемым скепсисом взял ближайший ролл, развернул плёнку и осторожно поднёс к носу. Его брови взлетели к волосам. — И… как долго это… гастрономическое наследие Тэгу путешествует с тобой в недрах этого чемодана? — спросил он с ледяной вежливостью. — Да всё первейшей свежести! — с пылом воскликнул Тэхён, совершенно не заметив саркастичного тона. — Кимчи дядя Ли поставил прямо перед моим отъездом, специально для дороги! Курицу я замариновал и запёк позавчера утром, прежде чем выезжать! А кимпаб… ну, он может быть и трёхдневный, но он же герметично упакован! С ним ничего в дороге не случится, я же его в носке для тепла хранил! Последняя деталь стала для Хосока каплей, переполнившей чашу. Он посмотрел на сияющее, абсолютно серьёзное лицо Тэхёна, на эту еду, которая, по его городским меркам, была биологическим оружием, потом на идеальную мишень для этого оружия — ближайший мусорный бак в трёх метрах от них. Приняв решение, он быстрым движением упаковал всё обратно в пакет, взял его в одну руку, а другой, с грацией метателя копья, запустил в зев контейнера. Раздался глухой, окончательный звук «бумс», похоронив это гастрономическое великолепие под обёртками от снеков и жестяными банками. Тэхён вскрикнул, как будто ему, как минимум, отрезали руку. — Моя еда! Моё кимчи дяди Ли! Вы что делаете?! — Спасаю тебя от немедленной эвакуации в инфекционное отделение, — невозмутимо заявил Хосок, ловко хватая парня под локоть и направляя его прочь от скамейки. Его хватка была мягкой, но неоспоримой. — Мы идём в место, где еду готовят, а не добывают на археологических экспедициях в недра чемоданов. Потраченные на тебя деньги я вычту из твоей первой зарплаты. Считай это вступительным взносом в клуб «Цивилизованное питание». Идём. Мой том-ям ждёт, а ещё я слышу, как урчит твой желудок. Тэхён, оглушённый таким напором и лишённый своего стратегического запаса продовольствия, покорно засеменил рядом. В душе бушевала невероятная смесь эмоций: возмущение, стыд, голод и дикая, невероятная надежда. Он украдкой посмотрел на профиль Хосока. Этот человек был странным. Но самое главное — он был его спасителем.

***

Небольшое тайское кафе «Mango Tree» тонуло в полумраке и ароматах лемонграсса, кокосового молока и свежей зелени. Хосок, откинувшись на спинку бамбукового стула, наблюдал за спектаклем. Тэхён, уткнувшись лицом в большую миску с том-ямом, поглощал его с такой жадностью и громкостью, будто участвовал в соревновании по скоростной еде. Он хлебал пряный бульон, чавкал, вылавливал грибы и креветки, всасывая их за миллисекунды, обжигался и шипел, но не останавливался. Параллельно он уминал тарелку пад-тай, накручивая рисовую лапшу на палочки с концентрацией сапёра. Зрелище было просто чудесное: даже парочка официантов и шеф-повар вышли посмотреть на необычного посетителя, с таким аппетитом уплетающего их изыски. — Я чефное-пречефное флово буду фтараться, — пытался говорить омега, разбрызгивая вокруг капли бульона. Румянец вернулся на его щёки, а слёзы окончательно высохли. — Фсё-фсё отработаю! Вы даже предфавить не можете, на фколько я трудолюбивый! Я фтану луффым уборфиком! Обеффяю! Хосок отодвинул свою тарелку с недоеденным салатом из папайи на безопасное расстояние и подпёр голову рукой. — О боги! Благословите эту невинность, — пробормотал он себе под нос, но так, что Тэхён услышал. — Откуда ты только взялся? Шторм, а не парень. — Иф Тэгу, — снова пробурчал омега, уже набивая рот лапшой. — Я уфе говорил. И я не фторм. Я — будущая фвезда. Профто пока неизвефная. — О, я вижу, — Хосок отхлебнул свой холодный чай с личи. — Ну что же, «неизвестная звезда». Добро пожаловать на землю, где для начала нужно научиться мыть пол. И, судя по твоей манере есть, под тобой — особенно. Тэхён только сияюще улыбнулся в ответ, сверкнув кусочком перца чили, застрявшим между зубов. Его мир снова обрёл почву под ногами. *** Бар «Нирвана» был одним из тех мест, которые существуют вне времени. Глубокие кожаные диваны поглощали звуки, превращая любой разговор в интимный шёпот. Стены из тёмного полированного дерева отражали мерцание свечей в хрустальных подсвечниках, создавая иллюзию подводного грота. Сюда приходили не шуметь, а тонуть в алкоголе, в размышлениях и собственных проблемах. В угловой ложе, скрытой от чужих глаз полупрозрачной ширмой из чёрного бамбука, сидел Чонгук. Он развалился на диване с видом хозяина вселенной. Перед ним на низком столике из тёмного стекла стояло множество бокалов. Одни — пустые, с мутными следами от пива на стенках. Другие — наполовину полные, с уже растаявшим льдом, разбавлявшим янтарный виски до бледно-соломенного цвета. Он никогда не считал их. Четвёртый это был или седьмой, а может, и десятый — какая к дьяволу разница? Для него считать выпитое было так же пошло и мелочно, как считать деньги на своём счёте. Оба этих ресурса казались ему бездонными, дарованными по праву рождения, как воздух. Ровно до сегодняшнего дня. Напротив, откинувшись на спинку и закинув ногу на колено, полулежал Мин Юнги, его самый-самый лучший друг ещё со времён университета. Его поза была расслабленной, а в узких, хищных глазах плясали искорки неподдельного, злорадного веселья. Он вращал в длинных пальцах коньячный бокал, вдыхая аромат выдержанного алкоголя, а его губы были растянуты в широкой, бесстыдной ухмылке. — Е-б-а-а-ть! Дружище… — лениво улыбнулся он, смакуя каждую букву, словно глоток редкого вина. — Дружище, ты не просто попал. Ты угодил в самую уродскую задницу, причём с размаху и по самые уши. Мало того, что тебе, Чонгуку, тому, для кого слово «обязательства» — это название неизвестной планеты, надо жениться… Так ещё и, внимание… — Он сделал театральную паузу, отпивая коньяк. — Работать! Руководить конгломератом! Сидеть в совете директоров, где средний возраст всех этих толстобрюхих дядей — пятьдесят лет. Я… я прямо вижу эту картинку: ты, в твидовом костюме от закройщика королевской семьи, ведёшь за ручку по Центральному парку такого же прилизанного, улыбающегося во все тридцать два зуба омегу-мужа. А вокруг вас скачут, извините за натурализм, два-три этаких розовощёких отпрыска в шортиках от «Burberry». И ты им такой говоришь: «Детишечки мои, отец сегодня подписал очень важное соглашение о слиянии компаний, а значит, теперь мы идём кормить уточек и кушать мороженку». Блядь, я плачу! Практически рыдаю! — Он преувеличенно смахнул несуществующую слезу с ресниц, а его плечи, не переставая, тряслись от смеха. — Вот же ты сука, Юнги. А ещё друг называется, — Чонгук потянулся к очередному бокалу, опрокинул в себя остатки тёплого, безвкусного пива и жестом, полным немого отчаяния, поманил официанта. — Иди на хуй со своими картинками. Мне, блядь, и так тошно, как после трёхдневного запоя. Работа и я — это как… как огонь и порох, как святая вода и вампир, как бомж и Ferrari — две абсолютно несовместимые, взаимоисключающие субстанции. А муж… — он с отвращением поморщился, будто почувствовал запах чего-то вонючего. — Представляешь, каково это — каждое утро видеть одно и то же ебало на соседней подушке? Сопение, вялый секс, утреннее несвежее дыхание… Потом за завтраком — очередное нытьё о чём-то, претензии, глупые разговоры о погоде или, боже упаси, о чувствах. Это же кромешный пиздец, Юн. Самый натуральный ад, расписанный по дням на три года вперёд. Я… я свободу люблю. Понимаешь? Возможность проснуться в незнакомой постели, в незнакомом городе, с незнакомыми людьми и не чувствовать за это ни капли вины. — Ну-ну, поэт хренов, — фыркнул Юнги, доливая себе коньяк из графина. — Так что будешь делать, о великий страдалец? Покоришься воле дедушки-тирана? Облечёшься в брачные цепи, как агнец непорочный, или отправишься на вольные хлеба? Устроишься, например, курьером. Чонгук злобно, коротко рассмеялся. Звук был похож на лай больной собаки. — Курьером? Ебанулся, дружище? Нет, конечно. Ни то, ни другое. Я пока думаю, как обойти всю эту поеботу… — он задумался, уставившись в потолок. — Отец, конечно, уже загорелся не по-детски. Объявил, что с понедельника начинаются смотрины, блядь, как в древнем Китае. Весь незамужний, а я подозреваю, что и половина замужнего, цветника высшего общества Сеула будет дефилировать передо мной. Отпрыски банкиров, наследники конгломератов, потомки политических кланов… И знаешь, что самое пиздатое во всём этом? — Что? — Юнги заинтересованно наклонился вперёд. — Все, абсолютно все, уже дали своё высочайшее согласие. Или их родители дали за них. Папочки буквально выстраиваются в очередь перед моими предками, чтобы протолкнуть своих омег-деточек в мои, прости господи, объятия. Это как лоты на аукционе «Сотбис». Только вместо картины — живые люди с приданым и надеждой на великое семейное счастье с распиздатым мной. Ахххааа! Наивные! Юнги присвистнул, длинно и понимающе. — Ну, ещё бы, браток! Ты же теперь не просто Чонгук, местный гуляка и великий гуру эпических пьянок. Ты — ходячий лотерейный билет. Куш. Самый завидный жених Кореи. Золотая конфетка с бриллиантовой начинкой и, надо признать, весьма симпатичной обёрткой. Был бы я омегой… — он томно закатил глаза, сложив губы чувственным бантиком и приложив тыльную сторону ладони ко лбу в жесте падающей в обморок омежки, — я бы тоже мечтал быть твоей законной половинкой. Одна только фамилия «Ким» чего стоит. И лицо у тебя, надо отдать должное, тоже ничего. Эх, судьба-злодейка, почему ты так жестока ко мне? — Блядь… — Чонгук оглушительно расхохотался. — Это был бы, знаешь, идеальный вариант, Юнги-я. Честное слово. Поженились бы и все эти три года только бы и делали, что бухали, ебались с легкодоступными омегами, катались на моей яхте и сжигали папины деньги в лучших клубах мира. Рай земной, а не брак. Жаль, что в твоём паспорте гордо значится «альфа». Да и будь ты омегой, дед нас обоих ещё на пороге загса пристрелил бы из семейного парабеллума, не моргнув глазом. Он замолчал, потягивая свежепринесённое пиво. Его взгляд, помутневший от алкоголя, внезапно стал более сосредоточенным. В нём зажглась та самая азартная искра. — А если серьёзно… — он понизил голос до шёпота, словно их мог кто-то подслушивать. — Найти бы какого-нибудь… деревенского дурачка или городского лузера, который за относительно небольшие, по моим меркам, и ахуительно большие, по их, деньги согласился бы на чистый и понятный фиктивный брак. Три года пожить в золотой клетке, не отсвечивать, не лезть ко мне с дурацкими претензиями на романтику и душевные разговоры. Просто быть тихой и удобной, живой ширмой. Я ему бабосики, а он мне — изображает семейное счастье. И деда обвёл бы вокруг пальца, и отца позлил. А через три года — развод, чек с благодарностью и абсолютная, ничем не омрачённая свобода. Юнги задумался, постукивая ногтем по хрустальному бокалу. — Заманчиво, чёрт возьми. Но где же такого дурачка взять, Гук? Нынче все омеги, даже из самой глухой провинции, — ушлые. Гуглят, смотрят дорамы, знают свои права. Так и норовят либо залететь по-быстрому, чтобы на алименты присесть, либо полцарства в качестве отступных при разводе оттяпать. Опасненько! Может обойтись потом дороже, чем всё дедово наследство. — Надо искать того, кому терять нечего, — заговорщицки изрёк Чонгук. — И кому деньги нужны на что-то конкретное, сиюминутное. Не на бриллианты, а на, например… на лечение умирающей бабушки или на оплату учёбы младшего брата. На… — он фыркнул, — да на ебучее прослушивание в айдолы, наконец. На что-то простое, детское и очень, по его меркам, важное. Такого и обмануть легче, и контролировать. Внезапно Юнги оживился, а его взгляд стал игривым и похабным. — Кстати, о браках, союзах и прочих прелестях семейной жизни… Как там поживает твой братец, Чимин-и? Он всё ещё не отвечает на моё почтительное, но настойчивое внимание. Я уже, честно говоря, заебался заказывать ему белые розы и билеты на премьеры тех пьес, от которых сам бы сбежал на пятой минуте. Игнор, сплошной игнор. Обидно, знаешь ли. Я не привык, чтобы меня так отшивали. Может, у него появился кто. Если так, то я тому ухажёру ноги в обратную сторону, как у кузнечика, повыворачиваю. Чонгук отмахнулся, словно от назойливой осы, его интерес к братской судьбе был сейчас ниже нуля. — А я знаю, Юн? Я в фамильном особняке-то бываю, хорошо если раз в месяц, и то, обычно, не в самом трезвом и презентабельном виде. С братскими чувствами у нас… так сказать, холодный нейтралитет и лёгкое взаимное презрение. Так что тут уж как-нибудь без меня разбирайся, ок? — Ок, ок, дружище! — Юнги поднял бокал в тосте, его глаза блестели азартом охотника. — Только если что… потом без претензий? Если я всё-таки его соблазню и, возможно, даже из солидарности с тобой, женюсь. Не хочу, чтобы этот розовый бутон любил и трахал кто-то, кроме меня. Чонгук злорадно ухмыльнулся и чокнулся с ним своим пивным бокалом. — Да какие на хуй могут быть претензии, Юн? Этому гавнюку Чимину давно пора кого-то найти. А то так и помрёт неёбаным. Бог тебе в помощь. Только осторожней: этот, как ты выражаешься, розовый бутон с ебать какими шипами. Не проколи член, Ромео! — О, не бзди, дружище, я тот ещё садовник, с охренеть каким большим секатором! — засмеялся Юнги, многозначительно поправив ширинку. — Игра стоит свеч. Чонгук же откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Шум в ушах, теплота алкоголя в жилах и давящая тяжесть предстоящего выбора сливались в один тягучий, неприятный ком. Он видел перед собой не полумрак бара, а ухмыляющееся, осунувшееся от болезни лицо деда, строгий, полный разочарования взгляд отца и бесконечный, безликий парад кукольных улыбок потенциальных мужей. И где-то на задворках этого калейдоскопа маячил призрачный, несуществующий пока образ. Образ того самого «дурачка» из глубинки, наивного, жадного до денег и простого в управлении. Мысль, ещё пять минут назад бывшая полупьяной бредовой фантазией, начинала обрастать плотью, превращаясь в единственный, отчаянный и циничный план спасения от предстоящей женитьбы.