Деревенщина и Мажор! (обновлённая версия)

***

Три года спустя. Чонгук сидел в своём кабинете, уставившись в экран ноутбука, и пытался работать, но работа, как назло, не шла, потому что рядом, на ковре, разложив игрушки и создавая полный, абсолютный, не поддающийся никакой систематизации хаос, носился маленький Хёнджин, который, кажется, не знал усталости и мог бегать, прыгать и издавать громкие радостные звуки сутками напролёт. — Отец, смотри, я ковбой! — он нахлобучил на голову игрушечную шляпу, которая была ему велика примерно на три размера, и теперь она съезжала на глаза, придавая ему вид маленького, но очень воинственного гриба. — Пойдём играть! Ты будешь моим конём! — Хёнджин, — сказал Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал строго, но в этой строгости было столько любви, что любой, кто услышал бы его, сразу понял, что этот суровый бизнесмен, перед которым трепещут партнёры и конкуренты, превращался в бесхребетную амёбу под напором двух огромных детских глаз, так похожих на его собственные. — Посиди, пожалуйста, чуть‑чуть спокойно. Мне нужно хоть немного поработать. Понимаешь? Совсем чуть‑чуть. Я подпишу несколько бумаг, и мы пойдём играть. Ну, пожалуйста. Я тебе даже разрешу сегодня лечь спать на полчаса позже, если ты будешь вести себя хорошо. Но только если ты сейчас дашь мне эти пять минут. — Я хочу играть сейчас! — Хёнджин подбежал к отцу, ухватился за его руку своей маленькой ладошкой, испачканной в чём‑то липком и, вероятнее всего, шоколадном, потому что в этом доме шоколад был наравне с кислородом по степени необходимости, и потянул в сторону двери. — Пойдём играть! Сейчас! Я хочу сейчас! Ты обещал вчера! И позавчера, а сам уснул и храпел! — Ладно, — сдался Чонгук, отодвигая ноутбук и понимая, что работа подождёт, контракты подождут, а эти маленькие, счастливые моменты с сыном, пока он ещё ребёнок, пройдут слишком быстро, и потом он будет жалеть, что потратил их на подписание каких‑то бумаг. — Уговорил, маленький бандит. Пойдём играть. Но если ты нарисуешь на моей рубашке фломастером ещё одну машинку, как в прошлый раз, я заставлю тебя самого её отстирывать вручную. А твой папа покажет тебе, как это делается. Он подхватил сына на руки, чмокнул в щёку и подбросил в воздух, поймал под его восторженный визг и понёс в гостиную. Они провели следующий час, катаясь по полу, строя башни из кубиков, которые неизбежно рушились, потому что Хёнджин был больше заинтересован в процессе разрушения, чем в создании, и изображали из себя ковбоев, где Чонгук был вынужден выполнять роль лошади, потому что сын был непреклонен, а спорить с пятилеткой, который только что освоил фразу «ты обещал», себе дороже.

***

Тэхён, прилетев с очередных гастролей, ехал домой настолько уставшим, что его глаза слипались, а голова клонилась к плечу каждый раз, когда машина попадала в яму на дороге. Но внутри него, несмотря на усталость, смену часовых поясов и лёгкую тошноту, которая преследовала его уже второй месяц и была признаком того самого приятного события, о котором он пока никому не сказал, царило счастливое предвкушение перед встречей со своей семьёй. — Ну здравствуй, дом родной, — пробормотал он, глядя на знакомые очертания особняка, который за эти годы стал для него не просто большим и пафосным зданием, а настоящей крепостью, где его ждали и любили. Дверь ему открыл помощник Чхве, который за эти годы ни капли не изменился. — Добро пожаловать домой, господин Тэхён, — сказал он, и в его голосе, всегда таком ровном и бесстрастном, омеге вдруг почудилась тёплая нотка. Иногда в этом невозмутимом и собранном альфе всё же проскальзывало что‑то человеческое. — Ваш муж и сын в гостиной. — Спасибо, Чхве, — Тэхён улыбнулся, чувствуя, как от этих слов — «ваш муж», «ваш сын», — внутри разливалось тепло, которое даже усталость не могла затмить. — Если нетрудно, набери мне горячую ванну, пожалуйста. Я очень устал и хочу смыть с себя всю эту суету и дорожную пыль. И, если можно, добавь туда ту самую соль с лавандой, которая успокаивает нервы. Затем он тихонько зашёл в гостиную, стараясь не шуметь, и застал картину, от которой его сердце сжалось от умиления. На полу, среди разбросанных игрушек, книжек, кубиков, лежали двое его самых любимых мужчин. Чонгук, который, видимо, уснул прямо во время игры: лежал на спине с закрытыми глазами и тихонько похрапывал, а на его животе, свернувшись калачиком, посапывал Хёнджин, прижимая к груди игрушечный ковбойский револьвер и улыбаясь во сне. Наверное, ему снилось, как он покоряет Дикий Запад, а его отец‑лошадь несёт его вперёд, несмотря на то, что Чонгуку давно пора на совещание. — Можно смотреть на это вечно, — сказал Тэхён, присев рядом с ними и чмокнув сына в макушку. А затем легонько прикоснулся своими губами к губам своего мужа. — Такие милые оба, — добавил он. Чонгук проснулся первым от этого прикосновения, почувствовав сквозь дрёму любимый запах вишни. — Ты приехал, — сонно промурлыкал он, пытаясь встать, но пошевелиться не успел, потому что малыш, тоже проснувшийся от громкого голоса, радостно заверещал, сполз с отцовского живота, наступив по дороге коленкой Чонгуку на пах, отчего тот издал звук, похожий на крик раненого тюленя, но смолчал, потому что отец должен быть терпеливым, и бросился к Тэхёну. — Папа! Папа приехал! — закричал Хёнджин, тут же повиснув на ноге Тэхёна. — Ты обещал привезти мне игрушку! Ты привёз? Покажи! Покажи! Я весь день ждал! Ну, папа, ну пожалуйста! Чонгук поднялся, подошёл к ним и обнял мужа. — Я скучал, — сказал он, уткнувшись носом в волосы Тэхёна. — Каждый день. Каждую ночь. Когда ты не спишь рядом, кровать кажется пустой. — Я тоже безумно скучал, — ответил Тэхён, обнимая его в ответ и чувствуя, как постепенно уходит усталость, сменяясь покоем, теплом и уверенностью, что он наконец‑то дома. — Но, — добавил он, глядя на мужа с выражением, которое обычно означало, что сейчас будет что‑то важное, — где мой заслуженный поцелуй? Он потянулся к губам Чонгука, и тот не заставил себя ждать. Хёнджин, оказавшийся зажатым между двумя целующимися родителями, издал возмущённый писк, попытался вылезти, потом махнул рукой и, вздохнув, как взрослый, сполз на пол и побежал к дворецкому Чхве требовать распаковать папин чемодан с хранящимся там для него подарком. Вечером, после того как Хёнджина наконец‑то уложили спать, а это был тот ещё ритуал с тремя сказками, двумя стаканами воды, одним обещанием купить живую утку и тремя походами пописать, они наконец остались вдвоём в своей спальне. Тэхён лежал на краю кровати, стащив через голову футболку и отбросив её в угол, даже не глядя, попал или нет. Ему было плевать. Он был дома со своим мужем, и у него были планы на этот вечер, не включавшие в себя присутствие хоть какой‑то одежды. Чонгук стоял у окна, прислонившись к стене. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне пробивающейся сквозь шторы луны. Он смотрел на Тэхёна в упор, не отводя взгляда. И в этом взгляде было что‑то такое знакомое, отчего у омеги побежали мурашки похоти по загривку. — Ты долго там собираешься стоять, альфа? — спросил он, потягиваясь и закидывая руки за голову, отчего его торс вытянулся, а мышцы живота напряглись. Чонгук опасно, предупреждающе усмехнулся, отчего у Тэхёна по спине вновь пробежали мурашки. Его мужчина сегодня был определённо не таким, как обычно. — Думаю о том, в каких позах хочу тебя трахать всю ночь, — нагло выпалил он, приблизившись словно хищник к своей добыче и остановившись у края кровати, давая словам пропитаться тем самым смыслом, от которого у омеги пересохло во рту. — Много вариантов, знаешь ли. Сложный выбор. Рука Тэ, которой он только что поправлял волосы, застыла на полпути. А потом он увидел его чёрные, жадные глаза. Те самые глаза, которые были у Чонгука в первую неделю их знакомства, когда он ещё не знал, что этот наглый мажор способен на нежность. Когда он был для него просто деревенщиной, которого он хотел и не скрывал этого. В этих глазах сейчас не было и тени ласкового и заботливого мужа. В них был только голод. Чистый, животный, первобытный голод. И тогда до Тэхёна дошло. С ним решили сыграть в деревенщину и мажора. Ну что же, он подыграет. — О, — протянул он, медленно садясь в подушках. В его голосе появились те самые дерзкие и вызывающие нотки, которые он так хорошо умел включать, когда хотел позлить Чонгука в самом начале. — Какие громкие слова, альфа. А если у тебя не получится? Если твои амбиции не совпадут с твоими возможностями? — У меня всегда получается, малыш, — сказал он, расстёгивая ширинку на брюках и глядя на Тэхёна сверху вниз. — У меня, знаешь ли, большой опыт в подобных делах в прошлом. — Какая наглая самоуверенность. — Тэхён поднял голову, глядя на него снизу вверх с вызовом, за которым чувствовалось плохо скрываемое возбуждение. — А если я скажу, что не намерен с тобой трахаться? — Не скажешь. — Чонгук наклонился, упёрся руками по обе стороны от его бёдер, нависая, загоняя в ловушку, сокращая расстояние так, что между их лицами остались считанные сантиметры. — Потому что я самый желанный альфа в этом городе, если не во всей стране. Поэтому ты не можешь мне отказать, малыш. — Сколько пафоса, альфа! — Тэхён вжался спиной в подушки, но не отодвинулся, а наоборот, чуть приподнял подбородок, открывая шею. — Ну что же, покажи, на что способен, мажор, а я оценю. — Я заставлю тебя скулить, малыш, и просить пощады, — Чонгук провёл пальцем по его щеке, медленно, почти не касаясь, заставляя Тэхёна вздрагивать от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения. — Я буду трахать тебя так, что ты будешь вспоминать секс со мной всю оставшуюся жизнь. Тэхён открыл рот, чтобы сказать что‑то дерзкое, но вместо этого из его горла вырвался тихий, сдавленный стон. Потому что Чонгук в этот момент провёл языком по его нижней губе, дразня и заставляя желать большего. — Я думаю, — сказал он, и голос его сел, превратившись в хриплый, почти умоляющий шёпот, — о том, что тебе нужно перестать болтать и начать делать, дорогой. Чонгук усмехнулся и, одним движением расстегнув его штаны, медленно, дразняще, глядя Тэхёну в глаза, стянул их вместе с боксерами. — Приготовься, малыш, к лучшему траху с лучшим альфой Сеула. Сейчас ты будешь кричать моё имя и умирать от множественных оргазмов, — выдал он очередную пошлость, наклоняясь и целуя его живот чуть выше пупка, спускаясь ниже, заставляя своего омегу выгибаться и вцепляться пальцами в простыни. — Ты… — выдохнул Тэхён, чувствуя, как внутри разгорается дикое возбуждение, когда альфа коснулся языком возбуждённой головки члена. — Ты невыносимая зазнайка, Чонгук. Ты это знаешь? — Знаю. — Чонгук поднял голову и посмотрел на него. — И тебе это нравится, любовь моя. Признайся. — Ни за что. — Тэхён попытался принять независимый вид, но когда Чонгук снова скользнул губами по члену, вся независимость растворилась в очередном стоне. — Упрямый, — констатировал Чонгук, снова и снова обводя языком головку члена, дразня, сводя с ума, не давая полного удовольствия. — Какой же ты упрямый, Ким Тэхён. Шесть лет прошло с нашего знакомства, а ты всё такой же. — А ты — такой же наглый, — выдохнул Тэхён, вцепившись в его волосы, пытаясь притянуть ближе и отсосать ему наконец по‑настоящему. Чонгук насадился глубоко, плавно и не торопясь, давая омежьему члену полностью проникнуть в его горло. Но кончить ему так и не дал, отстранившись на самом пике, зато тут же резко потянул его на себя, закинув ногу на плечо. — Смотри на меня, малыш, — сказал он. — Я хочу видеть твои глаза, когда буду трахать тебя. Хочу видеть, как тебе хорошо со мной. — Ты всегда хочешь слишком многого, — выдохнул Тэхён, продолжая эту игру в непокорного омегу и наглого альфу, но послушно смотрел, не отводя взгляда, утопая в этих чёрных глазах. Чонгук резко вошёл в него и начал медленно, почти лениво, двигаться, смакуя каждое движение, каждую реакцию Тэхёна, каждый его стон и вздох. А потом — быстрее, глубже, сильнее, заставляя кровать скрипеть и отъезжать от стены, а Тэхёна — выгибаться и вцепляться в его плечи так, что ногти оставляли красные борозды на них. И снова медленно, вынуждая своего омегу умолять и сходить с ума от таких перепадов темпа. — Гук, — простонал Тэхён, запрокидывая голову и закрывая глаза, потому что смотреть уже не было сил. Слишком ярко, слишком остро, слишком много. — Гук, пожалуйста… — Что «пожалуйста», малыш? — Чонгук замедлился ещё сильнее, дразня, мучая, заставляя Тэхёна биться в агонии от сладкой пытки. — Скажи, что именно ты хочешь от своего альфы. — Быстрее, — выдохнул Тэхён, чувствуя, как внутри всё сжимается, как мышцы напрягаются, а каждая клеточка тела кричит о желанной разрядке. — Прошу тебя, пожалуйста, иначе я сейчас умру. — Я не позволю этому случиться, — прошептал Чонгук, наклоняясь и целуя его в уголок губ. — Держись. Он ускорился, и мир вокруг Тэхёна поплыл. Не было больше ни особняка, ни уложенного ребёнка в соседней комнате. Были только они, только эта кровать, только этот мужчина, который смотрел на него с любовью и желанием. — Кончай, — сказал Чонгук, чувствуя, как Тэхён сжимается вокруг него, как его дыхание сбивается, а тело выгибается дугой. — Кончай, малыш. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь. Тэхён кончил с каким‑то диким, животным стоном, который вырвался из самой глубины его лёгких. Тело выгнулось дугой, мышцы свело, и он на несколько секунд потерял связь с реальностью, провалившись в чистое, белое, оглушительное наслаждение. Чонгук кончил следом, уткнувшись лицом в его плечо, тихо, почти беззвучно, простонав его имя в мокрую от пота кожу. Они лежали в темноте, переплетённые, тяжело дышащие, и молчали. Тишина была тёплой, уютной, как одеяло, которое они уже давно скинули на пол. Тэхён положил голову на грудь Чонгука, слушая ровное, спокойное биение его сердца, пока тот гладил его по волосам, и чувствовал, как тает напряжение, как усталость от перелётов и съёмок постепенно уходит, сменяясь покоем и чувством полной, абсолютной безопасности, которое возможно только тогда, когда ты дома, в объятиях того, кто тебя любит. — Ты надолго прилетел? — спросил Чонгук, и в его голосе, несмотря на всю любовь и нежность, прозвучала грусть. — Я так скучаю, когда тебя долго нет. — Я тоже скучаю по тебе, любимый, — Тэхён чмокнул его в нос, потом в щёку, потом в уголок губ, потому что никак не мог остановиться, никак не мог насытиться этими прикосновениями, которых был лишён больше месяца. — Ты же знаешь, у меня контракт. Я не могу его нарушать, иначе придётся платить неустойку. — Значит, ненадолго? — Чонгук вздохнул, и в этом вздохе было столько тоски и сожаления, что Тэхёну захотелось разорвать контракт прямо сейчас и остаться здесь навсегда, забив на все показы, съёмки и интервью. — Ты ещё не уехал, а у меня уже сердце щемит от тоски. Я, кажется, становлюсь слишком чувствительным к старости. Чимин сказал бы, что это я размяк, но, с другой стороны, какая разница, если я размяк именно из‑за тебя? — Нууу! — Тэхён ехидно улыбнулся. — Я побуду дома, по крайней мере, до того момента, пока не рожу. А там будет видно. Может быть, контракт разрешат приостановить на время декрета, а может быть, придётся его пересмотреть. В любом случае, ближайшие месяцев семь я никуда не лечу. — Угу, — недовольно буркнул Чонгук, потому что до него ещё не дошло. Но через секунд десять мозг всё же обработал полученную информацию. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Ты? У нас… — Он потерял дар речи, что с ним случалось нечасто. — Да, любимый. У нас будет ещё один ребёнок. Надеюсь, ты рад? Или мне стоит волноваться? — широко улыбался омега, видя, как его мужа переклинило от свалившейся информации. Чонгук смотрел на него, открыв рот, и не мог поверить в то, что слышит. Он захлёбывался от счастья, от неожиданности, от осознания того, что его любимый человек сообщает ему такие новости, от которых хочется кричать на весь мир, обнимать всех прохожих, раздавать деньги нищим у церкви и пожертвовать всем имеющимся приютам в округе по миллиону долларов. — Я люблю тебя! — выдохнул он и, не придумав ничего лучше, схватил Тэхёна в объятия, прижал к себе так крепко, как только мог. — А я тебя! — засмеялся Тэхён, пытаясь высвободиться хотя бы на сантиметр, чтобы вдохнуть. — Только ты меня сейчас задушишь, и тогда некому будет рожать твоего второго ребёнка, и ты останешься с Хёнджином один на один, а он, между прочим, вчера сказал няне, что хочет младшего брата или, на худой конец, щенка, и если ты не обеспечишь ни того, ни другого, он объявит тебе бойкот и перестанет с тобой разговаривать, а это, поверь, очень страшное наказание, потому что он умеет молчать так выразительно, что даже Чхве пасует. Чонгук чуть ослабил хватку, но не отпустил. — Я люблю тебя, — повторил он, и в его глазах стояли слёзы радости. — Спасибо тебе за всё. За то, что вернулся. За то, что поверил мне. За то, что сделал меня самым счастливым человеком на всей земле. Наконец‑то они оба чувствовали себя по‑настоящему счастливыми. И это счастье спало сейчас в детской, обнимая игрушечного ковбоя. Оно росло в животе Тэхёна, ещё маленькое, но уже такое желанное, и плескалось безграничной любовью в глазах друг друга. Конец.