Деревенщина и Мажор! (обновлённая версия)

***

— Что? У Тэ ребёнок от Хосока? — Чимин выпучил глаза так, что они стали размером с два теннисных мячика, и потом добавил: — И ты серьёзно в это поверил? — а затем разразился громким, заливистым и искренним смехом. — Гук, ты и правда дурачок, — отсмеявшись, выдохнул он, смахивая выступившие на глазах слёзы тыльной стороной ладони и стараясь унять начавшуюся от смеха икоту. — Блядь, ну какой же ты легковерный! Тебе что, в детстве не говорили, что не надо верить всему, что говорят? Или говорили, а ты мимо ушей пропустил, как обычно пропускаешь всё, что не касается твоей драгоценной задницы? Ты же уже однажды попался на чужой пиздёж. И помнишь, к чему это привело? — Но Хосок это подтвердил! — Чонгук смотрел на брата с таким растерянным видом, как тогда, когда ему было семь и он случайно узнал, что Санта-Клаус — это переодетый батя, а подарки покупаются в магазине. — Он прямо сказал: «Я отец этого самого лучшего малыша». Он своим ртом это сказал. Я собственными ушами слышал. Как можно о таком врать? Какой в этом смысл? Чимин медленно, с чувством глубокого, вселенского сожаления о том, что природа наделила его таким недалёким родственником, покачал головой и даже приложил ладонь ко лбу в знак того, что ему постоянно приходится разжёвывать этому олуху элементарные вещи. — Ты хоть иногда головой думаешь или только тем местом, которое в штанах? — спросил он ласково, но с такой интонацией, что любой другой на месте Чонгука уже давно бы обиделся. — Тэ для Хосока как младший брат, как родной, как тот самый человек, которого он спас от верной смерти, если ты забыл. Он подтвердит что угодно, даже то, что Тэ прилетел с другой планеты и питается исключительно марсианскими червями, если это поможет защитить его от такого придурка, как ты. Чимин откинулся на спинку дивана и закинул ногу на ногу, принимая позу человека, который сейчас будет читать лекцию по основам логического мышления для особо одарённых братьев. — Я у Хосока много раз, слышишь, много раз спрашивал про их отношения, — продолжил он, назидательно подняв указательный палец. — Каждый раз, когда мы где‑нибудь пересекались в Сеуле. И каждый, блять, раз получал один и тот же ответ: «Тэ мне как младший брат, как самый близкий человек». Между ними ничего не было и никогда не будет, потому что они не трахаются, а дружат. Улавливаешь разницу, братишка? Или для твоего мозга, пропитанного годами виски и беспорядочных связей, дружба между омегой и альфой — это такая же фантастика, как и инопланетяне? Чонгук молчал. Он сидел, уставившись в одну точку на ковре, и переваривал информацию с такой скоростью, с какой обычно ползают улитки. — Поэтому, — сделал победный вывод Чимин, складывая руки на груди и оглядывая брата с высоты своего превосходства, — либо Тэхён скрывает, кто настоящий отец, потому что боится, что этот придурок снова начнёт творить херню, как в прошлый раз, когда поверил каким‑то фейковым фотографиям, и из этого всего можно сделать вывод, чтооо… — он сделал театральную паузу, выдержав её с таким мастерством, что любой актёр на его месте позавидовал бы, — этот отец — ты, мой глупенький, слепой, ничего вокруг себя не замечающий братец. Чонгук поднял на брата глаза, и в них было столько непонимания, столько надежды и столько отчаянного желания, чтобы это оказалось правдой, что даже Чимин, который видел брата во всех состояниях, на секунду смутился. — Но зачем ему это надо было? — спросил Чонгук, и голос его дрогнул, как струна, которую перетянули слишком сильно. — Зачем врать, что отец — Хосок? Ему что, трудно было сказать правду? Зачем он это скрывал от меня столько лет? Чимин вздохнул так тяжело, будто на его плечи сейчас обрушилась тяжесть всех неразделённых чувств и несбывшихся надежд этого мира, подошёл к брату и с чувством, с расстановкой, со всей той любовью, на которую только был способен, постучал своими костяшками пальцев по его макушке. — А ты подумай, тупая твоя башка! — сказал он, и каждый его удар сопровождался очередным аргументом. — Ты забыл, как ты с ним поступил? Как обвинил в измене? Как поверил фотографиям, не разобравшись? Как вышвырнул его на улицу с чемоданом и с долгом, который он никогда бы тогда не смог оплатить? — Он остановился, давая словам осесть в чужом мозгу и прижиться там. — А теперь представь себя на его месте. У тебя после случившегося рождается ребёнок от того самого альфы, который уже однажды разбил тебе сердце и жизнь. Что ты сделаешь? Правильно, будешь шифроваться и прятать своё сокровище как можно дальше, чтобы его не отобрали. Он опустился на диван рядом с братом и похлопал его по коленке. — Вот он и шифруется, дурачок. Имеет полное право, между прочим. Потому что ты, Гук, поступил как последний мудак, и он тебя боится. Не потому, что ты страшный или злой, а потому что однажды ты уже сделал ему очень больно, и он не уверен, что ты не сделаешь так же снова. Например, заберёшь его ребёнка. Чонгук сидел, переваривая всё сказанное, и чувствовал себя ужасно мерзко. Тот, кого он любит все эти годы, боится его. И как это исправить, он пока не знал. Но он должен хотя бы попытаться. — Я идиот, — наконец выдохнул он, потирая ушибленный лоб. — Ты прав. Я поеду к нему прямо сейчас и потребую рассказать всю правду. Если это мой ребёнок, я должен об этом знать. Я имею право участвовать в его воспитании тоже! Я скажу… скажу, что не желаю ему зла. Я… — Не торопись, горячая голова. Потребует он… — Чимин удержал его за рукав, когда тот уже вскочил и рванул к двери. — Мне кажется, после твоих истерик в отеле он тебя даже слушать не станет. Предоставь сбор информации профессионалам. — Он гордо хлопнул себя по груди. — Уж мне-то он точно не сможет соврать. Я, знаешь ли, умею разговаривать с людьми нормально. У меня есть дар убеждения, в отличие от некоторых, которые решают все проблемы кулаками или подписанными документами на развод, даже не разобравшись в ситуации. Я всё улажу, братишка. Считай, побуду в очередной раз вашим Купидоном. Чонгук с подозрением посмотрел на брата, потому что в последний раз, когда Чимин говорил «я всё улажу», когда подрядился выпросить государственный тендер для их бизнеса, они чуть не лишились всего вообще из‑за того, что он устроил скандал на благотворительном приёме в мэрии, обозвав омегу мэра «свинофермой», потому что тот как‑то не так посмотрел на Юнги.

***

— Чимини? — Тэхён открыл дверь номера, и его лицо вытянулось от удивления, когда он увидел на пороге омегу. — Ты чего тут? Разве у нас была назначена встреча? Чимин, не удостоив его даже ответа, отодвинул того в сторону и прошёл внутрь номера. Демонстративно обвёл взглядом обстановку, отметил про себя наличие разбросанных игрушек, детских книжек и маленьких носочков, которые валялись под диваном, и удовлетворённо кивнул и только потом повернулся к хозяину номера. — Я очень зол на тебя, Тэ, — сказал он, глядя ему прямо в глаза с таким выражением, от которого у любого нормального человека подкосились бы колени. — Очень, очень зол. И ты знаешь, почему. — Он выдержал драматическую паузу и наиграно всхлипнул, добавив: — Ну и где он? — Кто? — Тэхён попытался сделать невинное лицо, но у него это получилось совсем неубедительно. — Мой племянник, разумеется! — Чимин хмыкнул и, не дожидаясь приглашения, уселся на диван, закинув ногу на ногу и принимая позу следователя, который уже всё знает и просто ждёт, когда подозреваемый сознается сам. — Как можно было такое скрывать от меня? От меня, Тэ! Мы же друзья, ну по крайней мере были. Я ведь всегда был на твоей стороне. Это нечестно. Это подло. Это, я бы даже сказал, предательство! Тэхён окончательно растерялся. Он стоял посреди номера, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег, и пытался придумать хоть сколько‑нибудь правдоподобное объяснение. — Но это не… — начал он, но Чимин его перебил. — Это мой тупенький брат может поверить в сказки о том, что это ребёнок Хо, — отрезал он. — Но не я, дорогой. Уж мне ли не знать, какие отношения вас связывают с Хосоком. Вас может связывать что угодно, но только не постель. Так что не надо мне тут пудрить мозги. — Он откинулся на спинку дивана и скрестил руки на груди. — Так где он, я спрашиваю в последний раз? — Он спит, — обречённо выдохнул Тэхён, понимая, что его раскусили, и отпираться уже не имеет никакого смысла, потому что против проницательности Чимина не устоять даже самому опытному лжецу. В этот самый момент из соседней комнаты вышел заспанный малыш. Он медленно перебирал своими маленькими ножками, тёр кулачками глаза и что‑то бормотал себе под нос на своём таинственном детском языке, который понимают только родители. Увидев незнакомого человека на диване, Хёнджин на секунду замер, оценивая степень опасности, а потом, приняв, видимо, соломоново решение, что этот дядя не кусается и, возможно, даже вкусно пахнет, вскарабкался к нему на колени с ловкостью профессионального скалолаза и, схватив Чимина за щёку своей пухлой, ещё по‑детски неуклюжей ладошкой, с серьёзным видом, как будто сообщал важную государственную тайну, пролепетал: — Дядя! Чимин в ответ издал такой звук, который обычно издают люди от переизбытка умиления. Он с нежностью, на которую, казалось бы, не способен человек, обладающий умением одним взглядом испепелить всех недругов в радиусе нескольких километров, обнял малыша и прижал к себе. — Господи! — выдохнул он, разглядывая ребёнка со всех сторон, как ювелир, оценивающий драгоценный камень. — Помимо того, что мой брат тупой, он ещё и слепой. Это же маленькая копия Гука в детстве! Та же форма лица, те же пухлые щёки и огромные глазищи, как у оленёнка. Ты только посмотри на эту мордашку! — Он повернул ребёнка к Тэхёну, будто тот тоже был не в курсе этого сходства. — Это не ребёнок, это его портрет, только в уменьшенном масштабе и с менее испорченной репутацией! Чимин радостно тискал маленького Хёнджина, который, надо признать, не возражал против такого обращения и даже, кажется, получал от этого процесса немалое удовольствие. Он без конца повторял «дядя», тыкал пальцем в щёки Чимина, потом в свои собственные, видимо, проводя сравнительный анализ и приходя к выводу, что все люди в этом мире устроены примерно одинаково, но этот конкретный человек пахнет особенно приятно. — Да, малыш, — торжественно объявил Чимин, глядя ребёнку прямо в глаза и стараясь, чтобы каждое его слово отпечаталось в детской памяти навечно, даже если эта память пока что вмещает не больше трёх событий за день. — Я твой дядя. Самый лучший, самый весёлый и самый щедрый дядя на свете. Я буду покупать тебе самые дорогие игрушки, водить в самые крутые парки аттракционов и кормить самой вкусной пиццей, даже если твой папа, — он кинул многозначительный взгляд на Тэхёна, — будет против. Он звонко чмокнул малыша в щёку с чувством глубокого родственного удовлетворения и наконец перевёл взгляд на Тэхёна, который напряжённо сидел на краю кресла в ожидании потока вопросов. И они не заставили себя долго ждать. — Так почему ты скрыл? — спросил Чимин, и его голос, только что ласковый и воркующий, стал твёрдым и требовательным. — Я жду внятного объяснения, Тэхён. Только факты и честность. Я это заслужил. Тем более что я всё равно уже всё знаю, мне просто интересно, как ты будешь выкручиваться. — Понимаешь, Чимин, я боюсь, — вздохнул Тэхён, понимая, что Чимин и правда заслуживает знать правду. — Боюсь, что твой брат может забрать у меня Хёнджина. Я не могу этого допустить. Я не переживу, если у меня отнимут сына. Ты понимаешь? Он — всё, что у меня есть. Он — смысл моей жизни. И если Гук решит, что ребёнок должен жить с ним, потому что у него больше денег, больше возможностей и больше связей… — Тэхён замолчал, сглатывая ком в горле. — Что мне тогда делать? Я не хочу с ним судиться. Я не хочу доказывать, что я хороший папа. Я просто хочу, чтобы мой сын был счастлив и спокоен. Чимин слушал, не перебивая, и внутри него боролись два совершенно противоположных желания: желание обнять этого несчастного, запуганного омегу и желание дать ему подзатыльник за то, что он такой дурак. — Забрать? — переспросил он наконец, и в его голосе слышалось искреннее недоумение. — Кто? Гук? Тэ, если Гук его и заберёт, то только вместе с тобой. Ты что, не понимаешь? Он тебя любит! Любит до сих пор, как дурак, как последний идиот, которому, казалось бы, уже три года пора бы выкинуть эту дурь из головы, но он не может. Не получается у него. Разве он не говорил тебе об этом, когда вы ужинали? Тэхён вздрогнул, но промолчал, потому что да, Чонгук говорил, и он боялся верить этим признаниям. Боялся даже думать о том, что это может быть правдой. Боялся, что это признание перестанет иметь значение, если Гук узнает, что он его обманул, скрыв ребёнка. — Когда ты уехал, — продолжил Чимин, — он месяц не просыхал. Ты представляешь? Я думал, он сопьётся, честное слово. Ходил такой страшный, как чума. Глаза красные, нос опухший, воняло от него так, что даже бездомные псы шарахались. И он с каким‑то маниакальным упорством всё время искал приключения на свою задницу. Дрался в барах, причём дрался так, чтобы били его, а не он. Видимо, чтобы наказать себя таким образом. Мы с Юнги заебались его вытаскивать, честное слово. У меня седые волосы от него появились, от его выходок. А потом как рукой отрезало, и он взялся за ум. Но там без вмешательства нашего отца не обошлось, конечно. И знаешь, у него получилось. Он уже не тот раздолбай, который бегал по клубам и спал с кем попало. Он изменился, Тэ. Ради тебя, между прочим. Ради того, чтобы, если вы когда‑нибудь встретитесь, он мог посмотреть тебе в глаза и не умереть от стыда. Он никогда не обидит ни тебя, ни малыша. Клянусь тебе. Он скорее себе руку отрубит, чем сделает вам больно. Тэхён, подумай! Может быть, стоит всё‑таки его простить? Ребёнку нужен отец. Не дядя, не друг семьи, а родной отец. Чимин с надеждой заглянул в глаза Тэхёна, а тот сидел, смотрел в одну точку на стене и молчал. В его голове был хаос, а в душе — буря из противоречивых эмоций. — Я не знаю, — наконец выдохнул он. — Я не знаю, Чимин. Я запутался. Я столько лет убеждал себя, что он — это прошлое, что он меня не достоин. А теперь ты приходишь и говоришь, что он три года страдал, что он изменился, что он любит меня до сих пор… Я не знаю, что мне с этим делать. Я не знаю, смогу ли я ему снова поверить. — Ты же его до сих пор любишь? Я прав? — спросил Чимин, заглядывая ему прямо в глаза и не давая возможности отвернуться. Тэхён смущённо опустил голову, но потом, собравшись с силами, которые, казалось, уже закончились, кивнул. — Прав, — сказал он, и в этом одном слове было столько боли, столько облегчения и столько надежды, что Чимин чуть не расплакался. — Я хотел бы разлюбить его. Честно хотел и много раз пытался. Переключался на работу, на Хёнджина, на съёмки, на перелёты. А он всё равно снился мне каждую ночь. Чимин молчал, потому что сказать в этот момент было нечего, и всё, что оставалось, это сидеть рядом, держать за руку и ждать чужого решения. — Знаешь что, — не выдержал наконец он, когда молчание стало совсем невыносимым. — У нас с Юном через три дня свадьба. Я надеюсь, ты выкроишь время в своём плотном графике перелётов, показов, интервью и придёшь. И малыша Хёнджина возьми. Пусть посмотрит, как его дядя наконец‑то обретёт семейное счастье. Я не настаиваю, чтобы ты решил что‑то в ближайшее время по поводу моего брата, но если всё же на что‑то решишься, то можешь сделать это там. Он достал из кармана пиджака приглашение и торжественно вручил его Тэхёну. Тэхён взял приглашение, повертел его в пальцах, потом поднял глаза на Чимина и, выдохнув, согласно кивнул. — Я приду, — сказал он. — Вы с Хосоком правы: хватит бегать. Пора встретиться лицом к лицу со своим прошлым, и будь что будет. Чимин широко улыбнулся и, подняв малыша на руки, который за время их разговора успел заснуть прямо у него на коленях, поцеловал его в лоб и осторожно передал Киму. — Вот и умница. А теперь давай ты сделаешь нам чай, а потом расскажешь мне всё, что я пропустил за эти три года, включая то, как этот маленький чудо‑ребёнок умудрился родиться таким красивым, имея в отцах такого недалёкого типа, как мой брат.

***

Возле особняка Кимов толпились репортёры, и их было так много, что создавалось впечатление, будто вся журналистская братия Сеула сбежалась сюда, забыв про все остальные новости. Ещё бы, такое событие случается не каждый день — свадьба сына известнейшего бизнесмена, да ещё и с участием всей сеульской элиты, которая, как известно, без халявного шампанского и возможности посплетничать о чужих недостатках жить не может. Но больше всего репортёров прельщала даже не свадьба как таковая, а тот факт, что на этом мероприятии должна была появиться самая известная модель в мире, Ким Тэхён, который последние три года скрывал свою личную жизнь за семью печатями, да так успешно, что даже самые отчаянные папарацци, готовые ради сенсации залезть на дерево с фотоаппаратом и просидеть там сутки, опускали руки и уходили несолоно хлебавши. Они без конца щёлкали камерами, снимая каждого подъезжающего гостя, потому что в любой момент из машины мог выйти кто угодно. И вот наконец, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в золотисто‑розовые тона и создавая идеальный свет для фотографий, а основная церемония бракосочетания завершилась, и гости вовсю наслаждались фуршетом, он появился. Тэхён вышел из машины в окружении охранников, которые выглядели так, будто готовы были заслонить его собой от любой опасности. Но вышел он не один. На его руках сидел ребёнок с чёрными вихрастыми волосами и огромными глазами, который с интересом разглядывал толпу, сверкающие вспышки и всю эту кутерьму. Камеры защёлкали ещё интенсивнее. Ещё бы, такая сенсация! Завеса личной жизни Ким Тэхёна наконец‑то приоткрылась, и теперь журналисты, как свора голодных собак, учуявших запах свежего мяса, набросились на него с вопросами, перебивая друг друга и повышая голоса в надежде, что он ответит именно им, а не конкуренту с соседнего канала, у которого микрофон подороже и рубашка поглажена лучше. — Господин Ким! Это ваш сын? — Кто отец ребёнка? — Вы скрывали его всё это время? — Правда ли, что вы в тайном браке с наследником «Kim Global»? — Правда ли, что ребёнок от него? Тэхён мысленно закатил глаза, но на лице не дрогнул ни один мускул. Годы на подиуме научили его сохранять невозмутимое выражение лица даже тогда, когда внутри всё кипит, бурлит и хочется послать всех этих назойливых репортёров в пешее эротическое, желательно с их тяжёлым оборудованием наперевес. Он прижал испуганного малыша к себе, ничего не ответил и быстро прошёл в дом, оставив репортёров с их неудовлетворённым любопытством и тысячей снимков, которые вскоре разойдутся по всем новостным лентам мира, снабжённые самыми фантастическими заголовками от «Тайный сын Ким Тэхёна» до безумных «Ким Тэхён украл ребёнка и скрывается от правосудия в особняке Кимов». Внутри особняка царила праздничная атмосфера, как и полагалось в доме семьи такого уровня. Везде стояли букеты белых роз, лилии и ещё каких‑то экзотических растений так, что головы присутствующих немного кружились от этого ароматического изобилия. Гости, разодетые в пух и прах, чинно беседовали, попивая шампанское и поглядывая на вход в ожидании новых знаменитостей, которые могли бы украсить их инстаграм‑ленту совместными фотографиями, а заодно дать повод для сплетен на ближайшие полгода. Тэхён отдал малыша нанятой няне, омеге лет пятидесяти с добрым лицом и умелыми руками, который сразу же успокоил Хёнджина, предложив ему какую‑то игрушку, после чего ребёнок перестал хныкать и с интересом уставился на неё, забыв про недавний испуг и, кажется, уже строя важные стратегические планы, как бы стащить со свадебного стола пару пирожных и измазать кремом всех рядом стоящих гостей, а сам Ким направился к алтарю, где его встречали молодожёны, которые, казалось, светились изнутри. У Чимина это был свет счастья, перемежающийся с лёгкой паникой по поводу того, не забыли ли они чего, а у Юнги — свет облегчения от того, что этот бесконечный период подготовки к свадьбе наконец‑то закончился и теперь можно просто наслаждаться моментом, а не решать, какого оттенка должны быть салфетки и не пересолен ли лосось в закусках. — Поздравляю вас. — Тэхён низко поклонился, вручая им изящную шкатулку с парными часами от какого‑то невьебически дорогого бренда. — Будьте счастливы. Вы этого заслуживаете. — Я рад, что мы удостоились такой чести. — Юнги, всегда любивший и умевший делать эффектные заявления, низко поклонился Тэхёну с напускной серьёзностью, но в его глазах плясали черти, предвещая очередную порцию сарказма. — Не каждый день звёзды сходят с небес и посещают жилища простых смертных. А уж когда эта звезда ещё и приносит с собой маленькую копию… Он не договорил, потому что Чимин, который прекрасно знал своего новоиспечённого мужа и все его наклонности портить торжественные моменты неуместным юмором, отвесил ему звонкий подзатыльник, да так, что Юнги даже присел от неожиданности, а гости, стоявшие поблизости, округлили глаза и сделали вид, что ничего не видели, потому что вмешиваться в семейные разборки молодожёнов в первый же день — это дурной тон, даже если очень хочется. — Всё шутишь, да? — Чимин улыбнулся Тэхёну, но в этой улыбке была и радость, и лёгкое смущение за поведение своего благоверного, который даже в такой ответственный момент не мог удержаться от ехидства. — Прости его, он всегда такой. И, судя по всему, таким и останется, потому что старых альф, как и собак, новым трюкам не научишь, сколько ни бей. Я уже смирился. — Пусть шутит, — Тэхён махнул рукой, улыбаясь в ответ. — Собственно, я ненадолго. У меня через несколько часов самолёт, и если я опоздаю, то организаторы следующего показа меня просто убьют, а потом воскресят, чтобы убить снова, потому что контракт есть контракт, и даже такие звёзды, как я, не имеют права опаздывать на собственные рейсы, если только они не хотят платить неустойку размером с небольшое африканское государство. Вот только поговорю с твоим братом… — И о чём же? — раздался знакомый голос у него за спиной, такой неожиданный и одновременно такой родной, что Тэхён вздрогнул и почувствовал, как сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось с такой частотой, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди и ускачет куда‑нибудь в сторону выхода. Чонгук стоял в двух шагах, одетый в идеально сидящий чёрный костюм, с лёгкой улыбкой на губах и с жадным, изучающим, собственническим взглядом, от которого у Тэхёна когда‑то подкашивались колени. — Мы могли бы поговорить наедине? — он нервно облизнул губы, и этот жест не укрылся от внимательного взгляда Чонгука. Он кивнул, давая своё согласие, а потом схватил его за руку и, вызвав шок у присутствующих папарацци, которые, кажется, забыли, зачем пришли, и просто стояли с открытыми ртами, наблюдая за этой сценой, а один особо впечатлительный даже уронил свой профессиональный фотоаппарат, потащил его наверх, в ту самую спальню, где когда‑то начиналась их история, полная ошибок, ссор, примирений и страсти.

***

Они стояли в их бывшей спальне, и в воздухе висело напряжение, такое густое, что его можно было резать ножом и намазывать на хлебушек вместо джема, если бы кто‑то вдруг захотел съесть бутерброд с напряжением. Тэхён окинул взглядом комнату, отмечая, что за три года здесь почти ничего не изменилось: та же огромная кровать под балдахином, тот же паркет из тёмного дуба, те же абстрактные картины на стенах, смысла которых он так и не понял. — А здесь почти ничего не изменилось, — сказал он, просто чтобы нарушить молчание, которое давило на него, и он не знал, как начать тот разговор, ради которого, собственно, и пришёл сюда, рискуя опоздать на самолёт. Чонгук нервно жевал свою нижнюю губу, и кольцо в ней поблёскивало в мягком свете ламп, привлекая внимание омеги, который вдруг с острой, почти физической тоской понял, как сильно он скучал по этому жесту. Конечно же, Чимин рассказал брату всё о своём визите к Тэ. И теперь Чонгук точно знал, что Хёнджин — его сын, и эти несколько дней он жил в каком‑то странном, полубезумном состоянии, переходя от эйфории: «У меня есть сын! Я, блядь, папа!» — к панике: «А вдруг Тэхён не захочет, чтобы я вмешивался? А вдруг он меня ненавидит? А вдруг он уже нашёл кого‑то получше?» — а потом снова к эйфории, и так по кругу, пока его бедная нервная система не начала подавать сигналы SOS в виде бессонницы, нервного тика и непреодолимого желания набухаться в слюни. Но он сдерживал эти порывы, как мог. — Итак, что же ты хотел мне сказать? — спросил он, глядя в испуганные и растерянные глаза Тэхёна, которые метались по комнате, лишь бы не сталкиваться с его взглядом. Омега сделал такой глубокий вдох, что, казалось, вобрал в себя весь воздух комнаты, оставив Чонгука без кислорода, и выпалил всё, что хотел сказать, на одном дыхании. — В общем, Хёнджин — он не сын Хосока. Это твой ребёнок. Я не знаю, примешь ты его или нет, но ты должен знать правду, потому что скрывать это дольше было бы неправильно и нечестно по отношению к тебе и к нему. Если ты не примешь его, я пойму, честно. Принять и поверить в такое с первого раза сложно, особенно после того, как я уже один раз соврал, но на этот раз это правда, клянусь. Чимин убедил меня, что ты должен знать, и он прав: ты заслуживаешь правды, даже если эта правда для тебя окажется неудобной или болезненной. Теперь ты знаешь всё. Как поступить с этой информацией — решать только тебе. Скорее всего, нам придётся развестись, потому что жить в фиктивном браке будет неправильно. Ну вот, я всё сказал. А теперь мне пора: через пару часов у нас с Хёнджином самолёт, и если я не успею… Он уже развернулся, чтобы выбежать из этой комнаты, как выбегают из горящего дома, спасая свою жизнь, когда его схватили за руку, резко развернули и прижали к широкой, тёплой груди. Чонгук смотрел на него сверху вниз и тихо, но уверенно произнёс: — Вы уже дома. И я никуда ни тебя, ни своего сына больше не отпущу. Я выплачу эту дурацкую неустойку твоему агентству, только останься со мной сегодня и навсегда. А потом он поцеловал его. Это был медленный, глубокий, почти благоговейный поцелуй человека, который ждал три года, который отчаялся, который смирился, который снова обрёл надежду и теперь боялся, что если он сделает это слишком быстро или слишком грубо, то снова всё испортит. Чонгук целовал его так, будто хотел запомнить вкус и каждый миллиметр его губ, мягких, тёплых, отвечающих ему с той же страстью, с тем же отчаянием, с той же жадностью, которая накапливалась три бесконечных, мучительно долгих года разлуки, как и у него самого. Одна рука Чонгука лежала на затылке Тэхёна, придерживая, не давая отстраниться, а другая скользнула по спине, прижимая ближе, стирая последние сантиметры между ними, которые казались такими маленькими и одновременно такими огромными, как пропасть. Омега, сначала замерший от неожиданности, медленно, но верно таял в этих объятиях, как мороженое в жаркий летний день, и пальцы его сами собой вцепились в ткань пиджака на плечах Чонгука, сжимая и не желая отпускать. Он отвечал своему альфе с той же страстью, с той же жадностью, с той же бесконечной благодарностью за этот миг, который мог бы и не наступить, если бы он струсил, если бы не пришёл, если бы снова сбежал, как делал это последние три года, каждый раз убеждая себя, что так будет лучше для всех. Они целовались так долго, что время потеряло смысл, исчезло, растворилось в этом единственном, всепоглощающем ощущении близости. Их губы встречались снова и снова, то нежно, почти целомудренно, то жарко, почти болезненно, когда они не могли насытиться, когда каждое прикосновение казалось недостаточным, и хотелось большего, глубже, сильнее, до хрипа, до стона, до потери способности соображать, где они и что с ними происходит. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, оба тяжело дышали, лбы соприкасались, дыхание смешивалось, и Тэхён с удивлением понял, что плачет от неожиданного, оглушительного, всепоглощающего счастья, которое накрыло его с головой. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук, и в его шёпоте было столько всего: и боль прошлых лет, и надежда на будущее, и обещание, что больше он никогда, ни за что не отпустит этого человека, даже если придётся привязать его к себе и ходить так всю жизнь, потому что без него он пустая оболочка, бизнесмен с миллиардами на счету и с дырой в груди. — Я люблю тебя, Ким Тэхён. Как же сильно я тебя люблю. Прости меня, идиота, прости, прости, прости! — Прощаю, и ты тоже меня прости за то, что скрывал Хёнджина, — ответил Тэхён. — Как же я скучал. Каждую ночь. Каждый день. Каждую минуту, потому что тоже всё ещё тебя люблю. Их губы снова нашли друг друга. И этот поцелуй был их новым негласным контрактом, который они заключали на всю оставшуюся жизнь, без права расторжения и без пункта о неустойке, потому что некоторые вещи нельзя измерить деньгами, сколько бы нулей ни было на чеке.