The Plunge

Время лечит все, мудро сказал себе Вильгельм, повторяя подобно мантру, которая способна рассеять сомнения, поселившиеся глубоко в его груди. Если Вильгельм чему-то и научился после смерти Эрика, так это тому, что мир продолжает вращаться, люди продолжают жить, вещи продолжают меняться, даже когда это кажется совершенно несправедливым, потому что человек, которого ты любил, ушел навсегда, и ничто не может быть прежним. Может быть, именно поэтому Вильгельм искренне верил, что сможет преодолеть это. Отойти от Симона, отойти от представлений о любви и чувствах. Прошло всего несколько дней после их прощания, прежде чем Вильгельм улыбнулся чему-то, что Фелис прислала через Instagram; неделя прежде чем он снова сможет погрузиться в книгу; 12 дней прежде чем он смог поговорить с родителями, в которых даже смог найти поддержку. Две недели до того, как он смог проснуться, не подумав сразу о Симоне, о том единственном украденном моменте, когда они смогли проснуться рядом друг с другом, прежде чем все полетело к чертям. Когда пришло время вернуться в школу, он подумал, что это, может быть, будет не так сложно. Прошло по крайней мере пять дней с тех пор, как он мог думать о Симоне без того пронзающего живот чувства потери. Он успокоился до управляемого бормотания, пульсирующего под его кожей. Вместо удара — щипок; вместо сердца в груди пропасть, толчок, каждый раз будто проваливаешься в бездну. Но потом он увидел, как тот сидит за письменным столом и что-то строчит в блокноте, и скудный оптимизм Вильгельма рассыпался перед лицом реальности. Когда Вильгельм был младше, они с Эриком любили ходить в сауну. Они перестали ходить по мере того, как становились старше, когда шепот и взгляды становились более заметными, когда узнавать себя на публике было уже не весело, а Вильгельм научился стесняться своего тела. Всегда был небольшой ледяной бассейн, в который они с Эриком осмеливались прыгать. Кто мог пройти до конца? Кто смог продержаться дольше всех? Вильгельму никогда не удавалось пройти дальше его шеи, и он не длился дольше нескольких секунд, шок от этого всегда перехватывал у него дыхание и заставлял задуматься, не так ли ощущается смерть. Увидев, как Симон взглянул на него, глаза на секунду зажмурились, прежде чем тут же отвернуться без каких-либо эмоций, Вильгельм почувствовал себя брошенным в тот самый ледяной бассейн, удар был настолько резким, внезапным и холодным для его организма, что он не думал, что такое возможно от простого удара. Хотя, конечно, это было возможно. Симон всегда делал с ним что-то одним взглядом или прикосновением, заставлял его тело реагировать так, как он не знал, что оно может, пока не испытал этого. Вот почему он не мог оставаться в стороне, как бы ни пытался; он был зависим от того, как эти моменты заставляли его сердце биться чаще, заставляли его чувствовать себя сосредоточенным и рассеянным одновременно. Как внезапное падение с американских горок, как нервная энергия, когда он стоит перед камерой и делает заявление, как будто за ним наблюдают тысячи ожидающих людей, когда он идет по комнате, за исключением того, что Симон не вызывал у него такого страха, как эти вещи. Как правило, не вызывал… Пока он не сказал себе, что должен перебороть себя. Только сейчас, снова увидев Симона в совершенно обыденной обстановке школы, игнорируя его, обостряя окончательность того, что между ними было. Пути назад не было, не в этот раз. Он думал, что смирился с этим, справился с этими чувствами, но вот он здесь, по шею в ледяной воде, задыхается. Казалось возможным на какое-то время забыть Симона, когда напоминание об Эрике и тяжесть его утраты почти душили его дома. Там было мало места для Симона, не тогда, когда Вильгельму поручили просмотреть некоторые из старых вещей Эрика и решить, что он хочет оставить. Во время похорон Эрика он так оцепенел, двигаясь на автопилоте, что ни разу не сломался, даже когда остался наедине со гробом, хотя сознательно не останавливал себя от этого. Но находясь в старой комнате Эрика, копаясь в его вещах, окруженный воспоминаниями, внутри него словно прорвалась плотина. Вильгельм плакал до тех пор, пока у него не заболели глаза и больше не осталось влаги, пока у него не заболел живот, как будто он все утро занимался планками, пока его рыдания не стали беззвучными и пустыми, и в нем просто ничего не осталось. Иногда он чувствовал укол тоски по тому, что кто-то обнимет его так сильно, что это было физически больно, как огонь в его животе, угрожающий разорвать его до костей. Он думал, что закричит от этого; это было так невыносимо. Только в такие моменты он позволял себе скучать по Симону. Вильгельм всегда считал себя человеком практичным, рассудительным, мудрее своих лет. Он должен был быть таким, рос в окружении взрослых, которые никогда не позволяли ему ни секунды побыть просто ребенком. Итак, он знал, что слова его матери были правдой, как бы он их ненавидел. В конце концов, он знал Симона не так уж и долго, так сколько же времени могло уйти от такого короткого романа? Он хотел, чтобы кто-нибудь дал этой боли срок годности, сказал ему, как долго она продлится, чтобы он мог переносить ее немного легче. Он мог бы вычеркивать каждый день в своем календаре, он мог бы быть терпеливым, если бы только знал, когда эти мучения прекратятся. Иногда, в самые тяжелые моменты, он обхватывал себя руками и позволял себе утешаться воспоминаниями об объятиях Симона, его запахе, вздымании и опускании его груди, когда он над чем-то, задыхаясь, смеялся, и Вильгельм разрывался между сожалением о том, чтобы он никогда не встречал Симона, и благодарностью за то, что он был с ним хотя бы на мгновение. Тогда он чувствовал себя глупо, чувствовал, что Эрик смеется над ним, жалким подростком, скорчившимся в постели, обнимающим себя и плачущим. «Вот почему они называют это влюбленностью, — поддразнивал Эрик, — потому что это больно, придурок. Кто знал, что мой младший брат станет таким королем драмы. Повзрослей, Глупый Вилли, ты не первый человек в истории, который порвал с кем-то». Вот только Эрик больше никогда не скажет ему таких вещей, никогда больше не воспользуется этим дурацким прозвищем, которое Вильгельм ненавидел, потому что Эрика больше нет. — Ты получил новогоднюю открытку, которую я тебе отправил? — негромко позвала его Фелис. Он не заметил, как она села рядом с ним, обхватив голову рукой, и обошла стол. — Хм? — Он оторвал взгляд от профиля Симона, его дыхание стабилизировалось как тогда, когда он наконец выбирался из бассейна. — О, да, извини, кажется, я получил, я хотел сказать спасибо… — О, не беспокойся об этом! — Она улыбнулась, многозначительно посмотрев в сторону Симона. Ее блестящие новые ногти застучали по столу. — Моя мама заставляет меня рассылать их по сотне каждый год, было так скучно подписывать их все, думала, может быть, формальность этого рассмешит тебя. Кстати, мне понравился твой рождественский портрет в этом году, эта прическа тебе очень идет. — Спасибо. — Вильгельм застенчиво провел рукой по своим волосам, которые были намного короче и разделены совершенно новым пробором. Он чувствовал себя слишком незащищенным с тех пор, как его постригли, но это была просто еще одна вещь, которую он не выбирал. Однажды он спустился к завтраку, и его ждал стилист. «Я устала смотреть, как ты возишься с ним», — сказала его мать, даже не глядя на него, пока читала газету. «Они постоянно лезут тебе в глаза». Он не спорил, в этом не было смысла. Было время, когда он спорил с ней по мельчайшим вещам только потому, что это она предложила их, и это был принцип дела. Но все это, казалось, уже не имело для него значения. Что-то изменилось между ними, что-то безвозвратно утеряно, и Вильгельму казалось, что он парит в подвешенном состоянии, он больше не видел во всем этом смысла. Итак, он намеревался поступить так, как всегда советовал Эрик: опустить голову и притвориться кем-то другим, кем-то, кто может прожить неделю, не разочаровывая королеву и королевскую семью. Фелис наклонилась немного ближе, и ее рука коснулась его руки, сжимая. — Как твои дела? Наверное, было… довольно тяжело быть дома в этом году? Вильгельм пожал одним плечом, рассеянно потянув за заусеницу, которую он до крови обгрыз на пальце, пытаясь сорвать утром. — Все было не так плохо. Рождественский портрет был… это был вызов, да. Я имею в виду, без него. — Вильгельм поморщился, не желая думать об этом ужасном часе фотосессии. У них был момент семейной солидарности, поскольку фотограф не смог заставить никого из них улыбнуться, но им каким-то образом удалось сделать снимок, на котором ни один из них, по крайней мере, не гримасничал. — И мы собирались кататься на сноуборде, как мы делаем, я имею в виду, каждый год, этот год должен был быть в Чехии. — Он знал, что ему не нужно говорить, кто такие «мы». — Кто-то из его друзей поехал, а я… нет. Там были какие-то двоюродные братья. Ты знаешь. Вильгельм придумал дюжину способов сорвать поездку, настоять на своем и потребовать исключения Августа, потому что как он смеет вмешиваться в семейные события, как он смеет не стыдиться показывать свое лицо… конечно Вильгельм ничего не сделал. Потому что это был его статус-кво, он просто марионеточный принц, который открывал рот только для того, чтобы повторять все, что хочет Корона. — Дерьмо, этот мудак, — прошипела Фелис. Она понизила голос, сердито. — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я выставила его перед всей школой идиотом? Даже если мы не сможем сказать полиции, он не заслуживает того, чтобы провести здесь свои последние месяцы, как будто ничего не произошло, это несправедливо. Каждый должен знать, что он за змея. Вильгельм молча покачал головой, не в силах смотреть на нее, видеть ее жалость. — Это не зависит от меня, и никогда не зависило, — мрачно сказал он. — Да, но если это расскажу всем я, то тебя нельзя винить. Я имею в виду, я могла бы просто рассказать об этом Мэдди… — попыталась Фелис, но в ее голосе не было уверенности. У них уже был подобный разговор. Не имело значения, кто разоблачил Августа как того, кто слил видео, не тогда, когда они не знали, какую сумасшедшую хрень он сделает в отместку, и не когда собственная мать Вильгельма покрывала его. Еще одна вещь, которую он ненавидел, в чем она была права: это подтвердило бы миру, что на видео был Вильгельм. Если бы он был честен с самим собой, он не думал, что сможет справиться с этим вдобавок ко всему остальному. Если Вильгельм чему-то и научился из этого, так это тому, что он был трусом, слишком боялся сказать даже Симону, потому что знал, что Симон так просто не отпустит. «Он заслуживает большего, чем я», — напомнил себе Вильгельм в тысячный раз. Август навис над ним, как тень, кто знает, какие еще фото или видео были у этого больного ублюдка. От одной мысли об этом желудок Вильгельма сжимался в комок, у него было два приступа паники за перерыв от одной мысли, что это может случиться снова. Унижение, разоблачение — это как стоять обнаженным перед всем миром, где каждый смеётся над ним. Вильгельма тошнило от мысли, что он втянул Симона во все это. Не то чтобы Августу нужно было что-то еще, чтобы нанести ущерб, не совсем, не тогда, когда он мог просто поговорить с прессой и рассказать им именно то, свидетелем чего он был. Вильгельм знал, что Август получал болезненное удовольствие, оказавшись в центре внимания из-за этого, даже гнев короны не мог сравниться с его нарциссизмом. Он был бомбой замедленного действия, совершенно неуравновешенным, потому что ни один нормально функционирующий человек не делает этого, и Вильгельм намеревался просто игнорировать его, пока он не выпустится из школы. — Это несправедливо, — снова сказала Фелис, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — Я не могу поверить, что действительно спала с ним. Я больше никогда не буду чувствовать себя чистой. Затем подошла Стелла, так что Вильгельму не пришлось отвечать словами сожаления и показывать ей свое участие в диалоге. Пока девушки болтали, он украдкой взглянул в сторону Симона. «Последний взгляд, это точно последний», — сказал он себе. Только один. Он сможет перенести холод, онемение. Но проблема с купелью заключалась в том, что после того, как он вылезал, кровь, приливающая к его телу, чтобы согреть его, иногда вызывала у него естественный кайф, прежде чем он понимал, каково это на самом деле быть под кайфом. Может быть, поэтому они с Эриком так любили творить что-то подобное, когда мир был более простым. Как мотылек на пламя, глаза Симона нашли его глаза, и уголок его рта дернулся. Вильгельм чувствовал, как бурлит его кровь, щеки горели, он знал, что должен выглядеть сумасшедшим дураком, но не мог заставить себя отвести взгляд, когда он отступал от вызова Симона? Только прибытие учителя положило конец импровизированному состязанию в гляделки, и Вильгельм сделал глубокий, судорожный вдох, стоя за своим стулом, его тело покалывало от адреналина. Но кайф был недолгим, поскольку он вспомнил, что это ничего не значит; после этого не было бы встреч, не было бы поддразнивания в холле, не было бы украденных поцелуев между уроками в библиотеке, не было бы того, чтобы прокрасться к нему в его комнату в общежитии, не было бы… Вилли сделал еще один глубокий вдох и потер грудь, желая, чтобы его сердцебиение вернулось к нормальному ритму. Прошло пять ноль дней с момента, как он не думал о Симоне. Пора стереть отметки в его календаре и начать заново.