The Plunge

Однажды, когда Вилли было одиннадцать, Эрик показал ему статью из бульварной газеты, осуждающую его способность стать будущим королем. В то время Вилли не был посвящен в такие вещи, и у него свело желудок, когда он прочитал такие ужасные вещи, которые говорили о его брате. Эрик, которому тогда было пятнадцать, только посмеялся над этим в хорошем настроении. — Тебя это не беспокоит? — спросил Вилли. — Нет, — легкомысленно сказал Эрик. — Мать называли хуже лучше. Вилли никогда не понимал, как Эрик мог выносить все это с улыбкой, как он мог так легко смириться с этим. Вильгельм пытался подражать своему брату, пытался отмахнуться от того, что говорили о нем и его семье, пытался снова и снова повторять про себя все, что ему говорили думать. Что это не было личным, это не имело значения, это затронуло его настолько, насколько он позволил. Ирония не ускользала от него каждый раз, когда ему напоминали, что его обязанности важнее собственного комфорта; что от него ожидали определенного поведения; что все, что он говорил и делал, отражалось на его семье. Он быстро понял, как обстоят дела на самом деле. Неважно, что говорят люди, пока это не произойдет. Неважно, что они пишут, но не давайте им писать о чем-то негативном. Не принимайте это на свой счет, но убедитесь, что никто не недоволен вами. Критика не должна касаться вас, но также следите за тем, чтобы все, что вы делаете и говорите, было правильным и одобренным. Просто будьте собой, пока вы представляете образ, который мы пытаемся сохранить. Когда он стал старше, он понял, что Эрик был не только более стойким, но и лучшим актером. «Легче, если ты просто представишь себя кем-то другим», — не раз говорил Эрик, когда Вилли было трудно справляться с подобными вещами. Постарайтесь быть кем-то, кто не заботится ни о чем из этого. Вы должны притворяться, пока не поверите в это. Вилли пытался использовать беспечность Эрика, когда тот просматривал разделы комментариев сразу после того, как видео просочилось в сеть, но это буквально заставило его сломаться и закричать так громко, что в комнату ворвался Йоаким. Он не был уверен, что заставило его сделать это, что заставило его думать, что на этот раз он справится. Он успешно избегал видеть что-либо о себе или Симоне в социальных сетях с тех первых нескольких ужасных дней. Может быть, это была электрическая связь с Симоном в спортзале, насколько естественной и правильной она казалась. Как он смел надеяться, может быть, каким-то образом, может быть, прежде чем ему напомнили о неисправимой дистанции между ними. Он думал, что должен быть счастлив, что Симон явно все еще хочет его, что он, кажется, не против поддерживать физические отношения с Вилли в конце концов. Разве не этого хотел Вилли? Неуместные мысли и образы Симона занимали его разум в любое время дня, настолько, что он чувствовал себя дисфункциональным. Ему даже не нужно было думать о порнографии, чтобы заставить его ерзать, где бы он ни был, от дискомфорта. Одной мысли о голой ключице Симона было достаточно, чтобы он растерялся посреди скучного урока географии. Воспоминание о мягкой дорожке волос на его пупке, ведущей вниз, заставило Вилли не спать. Он не мог функционировать, если слишком долго размышлял о губах Симона. Он был безнадежно одержим, и тут Симон сказал «хорошо». И все же это была пустая победа, она совсем не ощущалась. Симон каким-то образом изменил ему положение, и Вилли задавался вопросом, не так ли он заставлял Симона чувствовать себя все это время. Как запоздалая мысль, средство для достижения цели. Но что еще ему было терять? Ваше достоинство, ваша легенда, уважение вашей семьи, репутация вашей семьи, ваш брат… Он не мог избавиться от этих мыслей, слишком много лет страха сделать что-то плохое из-за короны было запечатлено в самом его существе. Затем Фелис выразила свои сомнения, когда он рассказал ей об этом (хотя это не то, чего ты хочешь, не так ли?). То, чего он хотел, никогда не было вариантом, и она знала это лучше, чем кто-либо другой. Он потерял шанс иметь что-то большее с Симоном. Когда он сидел в постели, задаваясь вопросом, что могло быть, задаваясь вопросом, действительно ли это было бы так плохо, как все предупреждали… ему просто нужно было знать. Стоило ли? Сначала он погуглил имя Симона. Появлялись разные статьи, но только самые дрянные из них использовали имя и фото Симона. Большинство из них сочувствовали «подростку из Бьешты на видео», что он был связан с наследным принцем и «несправедливо докксирован» в просочившейся сексуальной записи в попытке опозорить королевскую семью. Казалось, пресса, по крайней мере, выдавала заявление Вилли за факт и признала Симона жертвой обстоятельств. Но потом погуглил собственное имя и не было такой благодати для себя. Никакой цензуры собственного имени или фото в статьях не было, а симпатий к самому Вилли куда меньше, чем к королевской семье в целом. Он нашел авторские статьи, анализирующие его заявление, и журналистов, воспользовавшихся возможностью, чтобы рассказать о «неспокойном прошлом» Вильгельма. Они задавались вопросом, сможет ли он заменить своего брата. На этом ему следовало бы остановиться, но он хотел знать, что на самом деле думают о нем люди. Он избегал выгребной ямы, которой был Твиттер, но быстро нашел пост на Reddit, датированный через неделю после опубликованного им заявления, «доказывающего», что на видео был он. У него было более 3000 комментариев, и гораздо больше было удалено. Несмотря на то, что это было на шведском сабреддите, большинство комментариев были на английском языке. Очевидно, люди со всего мира сочли эту забавную тему для обсуждения, и его желудок сжался при этой мысли. Похоже, пост в конечном итоге был заблокирован, а вверху была заметка от модов: «Мы не можем справиться с количеством неуместных комментариев и нарушений правил, происходящих здесь, поэтому мы блокируем этот пост. Мы не будем удалять его ради прозрачности (нет, мы не союзники монархии и мы не пытаемся замести это под ковер!), но любые дальнейшие сообщения или твиты на эту тему будут немедленно удалены, а пользователь забанен. Мы призываем другие сабреддиты последовать нашему примеру. Мы понимаем, что это пикантный скандал, но, пожалуйста, не забывайте, что по крайней мере один человек в этом видео — ПОДРОСТОК.» Его сердце бешено забилось, когда он начал читать то, что раскопали интернет-сыщики. От количества увеличенных неподвижных кадров из видео его тошнило, и, судя по комментариям, было удалено еще больше. Кто-то нашел его фотографии с крестиком и сравнил их с короткой вспышкой того, что в видео, они даже связали магазин, в котором он был в Стокгольме; кто-то еще вычислил его рост по сравнению с ростом Симона, проделав сумасшедшую математику, основываясь на модели кровати из Икеи, на которой они лежали; имелся план школы и возможность размещения помещения исходя из габаритов и освещения; были две разные зернистые фотографии Симона и Вилли, сидящих вместе на фоне одной из фотографий его одноклассника (взято из их Instagram, утверждает пользователь); еще более размытое фото, на котором они идут по дороге в ту ночь, когда Симон спас его с футбольного поля; был кто-то, утверждавший, что он двоюродный брат одного из студентов Хиллерска, который видел, как он обнимал Симона перед рождественскими каникулами, и другие утверждали, что слышали то же самое; была фотография, на которой они болели за футбольный матч Рош; было даже видео, которое Симон запостил и удалил той ночью с Вилли. Как, черт возьми, у кого-то это было? Прошло всего несколько часов, прежде чем Симон удалил его. От этого по коже побежали мурашки, кровь похолодела, казалось, его вот-вот вырвет, и ему пришлось встать и открыть окно, высунуть голову и глотнуть холодный ночной воздух. В какой-то момент в своем пузыре в Хиллерска, благодаря однообразию ежедневных посещений школы и пребывания среди одних и тех же людей, он снова начал чувствовать себя нормальным, сумел убедить себя, что люди заботятся о нем не так сильно. Он волновался. Эта единственная ветка Reddit только что подтвердила его худшие опасения. Все, что он делал, куда бы он ни шел, могло вернуться к нему. Вот и вся его недолгая связь с Симоном была под пристальным вниманием тысяч людей, которых он не знал. Он подождал, пока его не начнет трясти от холода, прежде чем закрыть окно, задернуть шторы и, глубоко вздохнув, вернуться к телефону. Будь тем, кому все равно. Это было все равно, что тыкать в больное место, он не мог перестать пролистывать, пролистывать и пролистывать все домыслы, оскорбления, теории, болезненные упоминания об Эрике. Он нашел некоторое утешение в большом количестве комментариев, пренебрежительно отзывающихся о других за то, что они одержимы «порноместью». «Бедный принц Вильгельм, сегодня я буквально дважды плакала, просто представляя, через что он должен пройти. Зачем вообще разрешать этот пост, модеры? Как будто он не прошел достаточно.» «НИКТО не заслуживает такого разоблачения, вам всем нужно перестать пытаться доказать, что это он!» «Это не должно быть даже обсуждением, это отвратительно. Позор всем, кто участвует в этой охоте на ведьм.» «Я не могу дождаться, когда он станет королем, я надеюсь, что он отомстит лололололол» «Чувак, представь, каково это, когда буквально все, кого ты знаешь, и твои РОДИТЕЛИ, кто в буквальном смысле чертова королева, смотрят видео о том, как ты с кем-то трахаешься. Есть королевский терапевт или что? Малышу это понадобится после этого.» Среди поддерживающих комментариев были аргументы в пользу того, почему иметь странного наследного принца вполне возможно и его следует отмечать в наши дни. Были ожесточенные дебаты о том, каким будет титул мужа короля, и дискуссии о происхождении и суррогатном материнстве, и все это доставило Вилли крайнее неудобство. Не только потому, что Господи, ему было всего семнадцать, у него не было планов жениться в ближайшее время, и было странно даже думать о Симоне в таком свете; но также и потому, что даже после всего этого он впервые увидел свой титул с квиром перед ним. Ему не нравилось, когда на него навешивали этот ярлык, даже если логически он знал, что это правда. Если бы он вышел, это все, чем он был бы известен? За что-то, что он не мог контролировать, что-то, что не определяло его как личность? Но что еще хуже, то, что действительно заставило его чувствовать, что у него выворачиваются кишки, было напоминание о том, что у него должны быть дети. Он до сих пор даже не знал, хочет ли он иметь детей, и это была еще одна часть жизни наследного принца, с которой он пытался смириться. Было трудно заглушить эту новую реальность, что он больше не мог приносить в этот мир еще одну жизнь; теперь это была его обязанность. Будь тем, кому все равно. Вилли пытался убедить себя, что все не так уж и плохо, могло быть и хуже, после того как ушло огромное количество детективной работы и дискуссий о нем и Симоне. Казалось, что большинство людей все равно считали всю ситуацию несущественной. Но он все еще чувствовал, как желчь подступает к его горлу, его грудь сжимала его способность дышать, поскольку его мозг бесполезно напоминал ему, что каждый комментарий был реальным живым человеком, который либо наблюдал за ним и Симоном вместе, либо видел неподвижные кадры этого. Что были еще тысячи, может быть, даже миллионы людей. Он знал, что приближается к своему пределу, но, поскольку он был на грани саморазрушения, он рассортировал темы по «противоречивым» и нашел гораздо более неприятные комментарии, его желудок скручивался каждый раз, когда он читал, что он никогда не будет так хорош, как его брат, что он был королевским ублюдком и позором для Швеции. Что он был доказательством того, что королевской семье уже пора приходить в упадок, что это стало началом конца. Он был готов сдаться и щелкнуть мышью, когда нашел комментарий, получивший 16 наград: «Мне плевать, если Трусливый Принц не был готов выйти в свет, у его мальчика (друга/игрушки?) не было такой роскоши, не так ли? Если он не собирался встать на защиту квир-сообщества, встать рядом с парнем, которого привел в свою постель, то самое меньшее, что он мог сделать, это держать рот на замке и ничего не говорить. Делать все возможное, чтобы заявить, что это был не он, лишь подкреплять архаичную доктрину о том, что квир-отношения — это то, чего нужно стыдиться, с чем СТОИТ отмежеваться.» «Я не одобряю поклонение знаменитостям, и я знаю, что он молод и находится под большим давлением, но он должен осознавать свое влияние на жизнь бесчисленного количества молодежи не только в Швеции, но и во всем мире. Осознает ли он со своего трона привилегий вред, причиненный этим отрицанием?» «Как могло случиться, что одна из так называемых «самых дружественных к ЛГБТК+» стран в мире так сильно облажалась? Подавляющее большинство из нас не подхалимы с отвисшей челюстью, как думает королевская семья, и мы ЗЛЫ, что они не только солгали нам, но и создали этот прецедент.» «Давайте сегодня вечером нальем одну для нашего отвергнутого брата, давайте поцелуем наших партнеров НА ПУБЛИКЕ, чтобы показать нашим близким друзьям, что есть НАДЕЖДА, и нам не нужно для этого одобрение бесполезной королевской семьи.» «И ЕСЛИ ВЫ ЧИТАЕТЕ ЭТО НАСЕННЫЙ ПРИНЦ ВИЛЬГЕЛЬМ: ВЫ МОЖЕТЕ СТАТЬ ЛУЧШЕ. ЭТО ТАК ЧТИТЕ НАСЛЕДИЕ ВАШЕГО БРАТА?» Вилли уронил телефон на стол, как будто его физически ударили. Он доковылял до туалета и вывернул часть своего обеда, все его тело дрожало, а слезы текли по его лицу. Он сел на пол и тупо уставился в стену, затаив дыхание, его конечности дрожали. «Так ты чтишь наследие своего брата?» Слова практически выжгли его глаза. Он избегал спрашивать себя столько раз за последние месяцы, потому что знал ответ. Разочарование его брата в нем всегда было сильнее, чем разочарование его родителей, и его убивала мысль о том, что независимо от того, что он делал, он разрушал все, что Эрик так усердно пытался сохранить. Мало того, теперь он точно знал, что подводил людей, которых даже не знал, что он непреднамеренно причинял людям боль. В его отрицании больше не было утешения, не тогда, когда так много людей все равно не верили его заявлению. Мысль о том, что публика поверит его заявлению и все пройдет, была ужасно наивной, но это было все, что у него было. Все это казалось ужасно несправедливым. Ему снова захотелось закричать, но на этот раз он сглотнул. На дрожащих ногах он вернулся в свою комнату, схватил книгу по истории королевской семьи и открыл ее, уставившись на коробку с мятой. Притворяйся, пока не поверишь. *** Вилли околачивался у озера, вдали от празднеств. Между пением хора (конечно, Симон пел прекрасно) и короткой пародией, которую разыгрывали студенты, был двадцатиминутный перерыв. Внутри были закуски, напитки и общение в честь последнего дня перед зимними каникулами, и Вилли скорее замерзнет в одиночестве у воды, чем примет участие во всем этом. Его мать предупредила его, что Мину будет там с журналистом, что он будет фотографировать его с Августом для статьи, которая должна была быть написана об Эрике. — Просто сделай это, Вильгельм, — предупредила она его. В тот вечер он пошел в спортзал, чтобы поговорить об этом с Августом, убедиться, что Август знает, что имя Вилли не должно быть у него на устах. Он не планировал, что Симон будет там, и это сбило его с толку настолько, что он вообще забыл что-то сказать Августу. Ему пришлось подождать, чтобы застать своего кузена наедине прямо перед тем, как церемония начала напоминать ему: мы не друзья и не семья. Говори об Эрике все, что хочешь, но не притворяйся, будто у нас с тобой какие-то отношения. Все это могло беспокоить его больше, притворяясь, что он солидарен с Августом, но на самом деле это было наименьшее из беспокойств, занимающих его эмоциональную полосу. Завтра у него встреча с Симоном, и он был в ужасе и воодушевлен этой перспективой. Он едва мог смотреть на другого мальчика, едва мог составлять связные предложения, когда с ним разговаривали. Он стоял за свои обязательные фотографии, сделал общее заявление, не сказал ни слова Августу и сбежал, как только это стало социально приемлемым. Итак, вот он, присел у воды, наблюдая, как пара лебедей лениво кружит вокруг, когда он услышал, как Иоаким сказал: — Не подходите ближе, пожалуйста. Вилли оглянулся и в замешательстве нахмурился. Мужчина, стоящий в нескольких метрах от него, которого сдерживал Йоаким, выглядел знакомым, но Вилли не мог его опознать. — Наследный принц Вильгельм? — позвал мужчина хриплым голосом. — Я думаю, ты знаешь моего сына. — Мистер, пожалуйста, отойдите, — предупредила Малин, подойдя к мужчине сзади. Вилли медленно встал, наконец-то узнавая его. Если бы Вилли не видел его в ту ночь с Люсией, он бы никогда не догадался, кто это был. Вилли осмотрел его с ног до головы, и когда мужчина встретился с ним взглядом, он наконец увидел крупицу сходства. — Все в порядке, — сказал Вилли. — Извините, наследный принц, но мы не можем позволить ему подойти ближе, пока не узнаем, кто он. — Все в порядке, Малин, — более твердо повторил Вилли. Он обошел Иоакима и протянул мужчине руку. — Ты отец Симона, верно? Малин подняла бровь с того места, где стояла, наблюдая, как ястреб. Отец Симона удивленно усмехнулся, сжимая руку Вилли и крепко ее тряся. — Виноват. Я удивлен, что он не сказал, что я умер или что-то в этом роде. Меня зовут Мики. — Я видел тебя у Люсии, — нейтрально сказал Вилли. Он кивнул своим телохранителям, и они отступили, чтобы дать им немного уединения. Мики указал на церковь. — Да, я не собирался повторять эту ошибку. Я просто подумал, что, может быть, если бы я стоял за дверью, я мог бы услышать, как он поет, и он бы меня не видел. Я пропустил все его последние выступления. Я многое пропустил, может быть, вы знаете о чем-то из этого. — Мики фыркнул и потер челюсть, оценивая Вилли, вытаскивая сигарету. Он закурил и затянулся. — Значит, это ты. Вилли сохранил безразличное выражение лица и ничего не сказал. Мики выглядел, как любой обычный родитель, с прилизанными волосами, чисто выбритым лицом и накрахмаленным пиджаком. У него была добрая улыбка и фамильярная манера говорить, что неохотно успокаивало Вилли. Он мало что знал об этом человеке, кроме того, что он был наркоманом, а Симон и Сара не хотели иметь с ним ничего общего. Вилли должен был верить, что для этого есть причина, поэтому он сохранял бдительность. — Симон мало что мне говорит, но отец может сказать, когда у его ребенка есть кто-то на уме. Я полагаю, напитки были к твоему приезду, теперь это имеет смысл, — Мики подмигнул, но затем взглянул на телохранителей Вилли и слегка наклонился, его добродушная улыбка исчезла. — Я очень надеюсь, что вы не являетесь причиной его недавнего интереса к другим вещам. Ему это не нужно в жизни, он хороший ребенок. — Согласен, — сухо сказал Вилли. — Хорошо, что его больше нет рядом, верно? Мики принял легкий удар лоб в лоб, кивнув, сделав еще одну медленную затяжку. — Верно. Я уверен, вы также согласитесь, что тот, кто разместил это видео с ним, уже должен был быть найден? Не странно ли, что у них нет записи с камер такой шикарной школы со всеми ее ресурсами? Вилли пожал плечами, его кровь стыла в жилах. — К сожалению, но я бы ничего об этом не знал. — Да, «несчастный» — это одно слово, — Мики покачал головой и бросил сигарету на землю. — Потому что я уверен, что если бы вы это сделали, вы поступили бы правильно с моим сыном, потому что он этого заслуживает. У него большое сердце, но он всегда был осторожен с тем, кому доверял. Надеюсь, он не тратит силы на кого-то, кто того не стоит. Вилли уставился на клочок земли, где все еще тлела недокуренная сигарета. — Да, я тоже на это надеюсь. — В любом случае, раз уж ты, ммм, одноклассник Симона, может быть, ты сможешь сделать мне одолжение, — Малин и Йоаким двинулись вперед, когда Мики потянулся к его куртке, но он умиротворяюще протянул руку и медленно вытащил маленький красочный сверток. — Не могли бы вы передать это ему? Наверное, лучше не говорить ему, что это от меня, а то он просто выкинет это, но я хочу, чтобы на его день рождения было что-нибудь приятное. Кстати, сегодня 22 марта. На случай, если ты не знал. Мике протянул подарок, и Вилли просто уставился на него. — Я возьму, — предложила Малин, протягивая руку. Мики усмехнулся и пожал плечами, отдавая ей. — Конечно, я понял. Ничто не может быть слишком безопасным. Тогда будь осторожен, наследный принц, — он засунул руки обратно в карманы и кивнул. — Кстати, мне очень жаль твоего брата. Грудь Вилли болезненно сжалась при упоминании Эрика. Он ненавидел, когда совершенно незнакомые люди выражали ему соболезнования, как будто они могли знать, как будто они имели какое-то право. Ненавидел, что он должен был стоять там и благодарить их за заботу. Он предположил, что именно этого и ждал Мики, но затем мужчина торжественно продолжил: — Я э-э… я потеряла собственного младшего брата четырнадцать лет назад в мае. С тех пор это никогда не было прежним, и, честно говоря, я бы даже не хотел, чтобы это было. Этот шрам, — он постучал по сердцу, — останется навсегда, и он никогда не перестанет болеть. Но это означает, что мы любили их, и это означает, что мы можем лечить. Вилли удалось кивнуть, а затем смотреть, как отец Симона уходит, когда церковные колокола предупредили, что перерыв окончен. — Наследный принц, что мне с этим делать? — спросила Малин, показывая подарок. Она явно считала его безопасным, поскольку позволила Вилли взять его. Он повертел его в руках, рассматривая. — Думаю, мы отдадим его Симону. *** Посылка пролежала в его столе почти две недели, пока он пытался найти подходящий момент, чтобы отдать ее Симону. В комнате было прохладно, когда Вилли вышел из ванной с полотенцем на талии. Симон был в боксерах и снова натягивал штаны, но остановился, чтобы закрыть окно. — Извини, мне просто нужно было подышать свежим воздухом, — сказал Симон почти застенчиво. Они оба одновременно взглянули на кровать, и между ними забулькал неловкий смех. Это было уже их третье свидание с тех пор, как они были в спортзале, и все как-то еще не развалилось. Но и между ними было не совсем комфортно. После опрометчивого поиска в Интернете Вилли почувствовал безрассудный прилив энергии внутри себя. Все было бессмысленно и уже ебануто, вот он и подумал, а почему бы и нет? Он написал Симону и предложил навестить его в первый день зимних каникул, прежде чем он уедет домой. Он не ожидал, что Симон так легко согласится, думал, что его отругают даже за такое предложение. Как только дата была назначена, его начали терзать сомнения. Но Вилли был полон решимости довести дело до конца. Он был не в том состоянии, чтобы отказаться от чего-либо, что касалось Симона. Для Симона было достаточно просто входить и выходить, когда все остальные уже ушли домой. Их первая встреча была жесткой и неловкой, игривое подшучивание их прошлых встреч исчезло, поскольку ни один из них больше не знал, где проходят границы. Разговоров было немного, Симон, казалось, был полон решимости перейти прямо к делу, а Вилли нервничал больше, чем в их первый раз вместе. Это был тихий, торопливый процесс, когда руки опускались друг другу в боксеры, полностью одетые и почти не глядя друг на друга, как будто они должны были покончить с этим как можно быстрее. Даже когда его тело откликнулось на движения Симона, мысли Вилли не давали ему в полной мере насладиться этим. Но, тем не менее, это не помешало ему снова попросить Симона прийти. Вилли вернулся на день раньше только для того, чтобы увидеть Симона, но из-за конфликтов в расписании у них в конце концов не было много времени вместе. Почему-то так получалось лучше, потому что они все время просто целовались и ощупывали друг друга. Он понял, что чувствовал себя ближе к Симону в такие моменты, чем когда они просто торопливо пытались развести друг друга. На этот раз Симону пришлось зайти через окно, так как перемена закончилась и все остальные ученики вернулись. Вилли выбрал ночь, когда шла большая игра, потому что знал, что большинство мальчишек соберется вместе в комнате отдыха и будет ее смотреть, но все же. Музыка у него играла погромче, а дверь, которую можно было открыть, заткнули веревкой так, чтобы ее нельзя было открыть снаружи, хотя он знал, что Йоаким никому не позволит попробовать. Всех предосторожностей было достаточно, чтобы напомнить о ситуации, в которой они оказались, чтобы с самого начала накалить обстановку. Вилли мог сказать, как сильно беспокоило Симона то, что он прокрадывался вот так, как это, вероятно, напоминало ему, что он, в конце концов, был секретом. У Вилли было искушение попытаться утешить его, но он придержал язык. Симон согласился прийти, был здесь, и у него было достаточно времени, чтобы обдумать, что они делают. После всего, Вилли, конечно же, просмотрел все негативные сценарии всех возможных вариантов развития событий. Но теперь, когда Симон был в его комнате, его совсем не пугали возможные последствия. Сначала он позволил бы Симону лидировать, позволил бы ему первым стянуть свитер и стряхнуть с себя джинсы. Как и в прошлый раз, каждое прикосновение их губ таяло в большей степени неестественность ситуации, пока они не закончили лежать на боку в постели Вилл, одетые в свои боксеры и футболки и освещенные сиянием его цепочки красных огней. Вилле воспользовался возможностью, чтобы коснуться каждой части Симона, какой только мог, его шишковатого колена, наклона его бедер, твердого края его лопатки. Его пальцы проследили каждую линию, изгиб и изгиб тела брюнета, до которых он мог дотянуться, наблюдая за лицом Симона, когда другой смотрел вдоль их тел, глаза были сосредоточены на том месте, где его рука исчезла в боксерах Вилли. Не потребовалось много времени, чтобы довести Вилли до предела, и когда принц прижался бедрами к руке Симона, он остановился и встретился с ним взглядом. Эта ухмылка казалась подношением, она что-то изменила в атмосфере, и Вилли усмехнулся в ответ, прежде чем отвести руку Симона и перекатиться на него сверху, закинув ноги по обе стороны от чужой. То, как Симон смотрел под себя, как его бедра подкатывались, чтобы встретиться с Вилли, когда он терся их тазами вместе, вызвало в уме Вильгельма грязные желания, то, что он хотел сделать с Симоном, о чем раньше даже не задумывался. Он почувствовал животное влечение к брюнету, когда другой мальчик прошептал, что он собирается кончить, желание почувствовать, попробовать на вкус и иметь всего его. Он спустился вниз по телу Симона, спустил его боксеры и без колебаний взял его в рот, едва шевельнул языком, прежде чем брюнет зарылся пальцами в его волосы и кончил ему в рот. Вилли не отстранился, но попытался галантно проглотить член Симона, пока он пульсировал под его языком, кончая, выскальзывая из уголков его рта и создавая беспорядок. Тогда Симон не был тихим, и Вилли подумал, что это, наверное, самая горячая вещь, которую он когда-либо слышал. Ему удалось вовремя стянуть свои боксеры, так что он не испачкал, у него не было возможности спросить, когда он задрал футболку Симона и кончил на его торс. Он воспользовался моментом, чтобы отдышаться, прижавшись лбом к груди Симона, прежде чем он придвинулся и начал целовать его до потери сознания. Они оба были потными, липкими и истощенными, но Вилли собирался воспользоваться этой возможностью, чтобы поцеловать Симона, пока другой мальчик не сказал, что этого достаточно, что пора остановиться. Но он этого не сделал. Вилли целовал Симона до тех пор, пока его губы не заболели и онемели, а язык не утомился, пока он не стал задыхаться и ему пришлось переминаться с места на место, потому что его конечности немели. Они прервали поцелуй только для того, чтобы посмеяться, когда блуждающая рука Вилли скользнула в липкое месиво на животе Симона. Но даже тогда он не остановился надолго, только вытер руку о простыни и помог Симону снять рубашку. Затем он продолжил целовать каждый кусочек плоти брюнета, до которого мог дотянуться. Его челюсть, его шея, его грудь, его ребра, вокруг его липкого живота и внутренней части его бедер. Он до сих пор удивлялся, какой гладкой, теплой и мягкой ощущалась кожа Симона под его губами и пальцами. Он целовал везде, пока Саймон снова не напрягся под ним, покачиваясь бедрами в пустоту с тихими, хриплыми стонами. — Господи, ты меня убьешь, — выдохнул Симон, когда Вилли снова взял его в рот. К этому моменту они оба были обнажены, и, воодушевленный словами Симона, Вилли какое-то время играл с ним под языком, медленно скользя между его губами с громким шлепком, прежде чем он придвинулся и прижался к боку брюнета. В очередной раз. Он лизнул свою ладонь и начал дрочить Симону всерьез, с открытым ртом и почти пустым выражением лица, наблюдая, как красивый мальчик извивается под ним. Так было до тех пор, пока Симон не схватил его за запястье и не сказал с кривой улыбкой: «Подожди». Он перевернулся на другой бок и поцеловал Вилли, откинув назад его волосы, которые прилипли ко лбу. Это было чуждое чувство, когда кто-то вот так растянулся на нем, и Вилли напрягся, когда Симон просунул свои колени между его ног, раздвинув их так, чтобы он мог уютно устроиться между ними. Симон сел на пятки. — Так нормально? — спросил он, проводя пальцами по бедрам Вилли и вокруг его согнутых коленных чашечек, двигаясь вокруг его икр и слегка сжимая. Вильгельм только молча кивнул. Он был так далеко, что позволил Симону делать все, что он хотел в этот момент. Симон наклонился над ним, упираясь локтями по обе стороны от Вилли, и нажимал вниз, выравнивая их члены, его бедра медленно покачивались, скользя ими друг относительно друга. Это было дразнящее чувство, не было достаточного давления, и Вилли не мог удержаться, чтобы не двигать бедрами вверх, пытаясь создать больше трения. Симон только что ухмыльнулся и поцеловал его, все еще двигаясь в том же мучительном, медленном ритме. Вилли обвил Симона руками и прижал его к себе, пальцы скользили вверх и вниз по скользкой от пота коже, прослеживая каждую выпуклость его позвоночника от шеи до ягодиц. Ему нравилось это ощущение, когда Симон лежит на нем, груди прижаты друг к другу, даже напряжение на внутренней стороне бедер от веса Симона. Как бы он ни наслаждался этим, он был слишком возбужден и нетерпелив из-за того медленного темпа, который задал брюнет. Он уперся пятками в матрац, схватил Симона за задницу и снова прижался к нему. Симон усмехнулся ему в губы и немного отстранился. — Хорошо, — выдохнул он. Поддерживая себя одной рукой, он прижал бедро Вилли обратно к матрасу и двигался, пока, казалось, не нашел угол, который его удовлетворил. Он свободно обхватил оба их члена, так что они вместе были в его руке, и Вилли извивался под ним, чувствуя себя открытым и незащищенным и полностью захваченным другим парнем. Он хотел поцеловать его снова, но Симон выпрямился, его пальцы впились в бедро Вилли, голова склонилась и сосредоточился на том, что он делал, нижняя губа зажата зубами. Взгляд Вилли с восторженным вниманием метался между лицом Симона и его членом, когда другой парень вздрогнул и кончил, его теплая сперма капала на Вилли. Это был первый раз, когда он действительно видел, как Симон кончает вот так, его член дергается, когда остатки его оргазма вытекают на собственный напрягающийся член Вилли. Это зрелище с неожиданной силой заставило Вилле переступить через край. Он вцепился в бедра Симона, когда тот кончил с удивленным стоном, бедра отчаянно дернулись в чужой руке, когда он добавил к абсолютному беспорядку между ними. Симон опустился рядом с ним, когда они отдышались. Они лежали рядом друг с другом в мирной тишине достаточно долго, чтобы сырость стала некомфортной. В конце концов Вилли скатился с кровати и направился в свою маленькую ванную, где намочил запасное полотенце и бросил его Симону. Можешь принять душ, если хочешь, предложил он, но Симон сказал, что все в порядке. Когда Вилли быстро смылся, к нему вернулись сомнения, неуверенность в том, что он должен сказать или как он должен действовать, когда выйдет. Было очень жарко и это казалось нормальным и хорошим 10 минут назад, его желудок делал небольшие движения, просто снова думая об этом. Но сейчас он чувствовал себя неловко и неуверенно. Он все еще не знал правильного этикета на потом, когда их гормоны вернулись к нормальному базовому уровню, и у них больше не было цели находиться вместе в одной комнате. Итак, вот они, Симон оделся и поправил свою одежду в зеркале, его глаза бегали по полуобнаженному телу Вилли в отражении. Вилле сглотнул комок в горле, когда посмотрел на него, затем повернулся и порылся в своем столе, пока не нашел маленький сверток. — Твой отец хотел, чтобы я отдал это тебе, — внезапно сказал Вилли, протягивая ему руку. — На твой день рождения. И, ну, я знаю, что через несколько недель… Симон замер, его руки медленно упали с волос. — Мой отец? — спросил он, оборачиваясь. — Мой папа, Мики? — Да, мы встретились возле церкви перед зимними каникулами, — объяснил Вилли, сразу чувствуя себя виноватым за то, что не сказал Симону раньше. Он действительно не собирался держать это в тайне так долго. — Он не хотел снова расстраивать вас, ребята, я думаю, поэтому он не вошел. Он был там, чтобы послушать, как ты поешь. Симон мгновение смотрел на коробку, прежде чем, ошеломленный, медленно взял ее. — Ты говорил с моим отцом? — Только чуть-чуть, — Вилли нервно потер нос, задаваясь вопросом, сердится ли на него Симон. — Он не хотел, чтобы я говорил тебе, что это от него, он просто хотел, чтобы я передал это тебе. Но я подумал, что ты заслуживаешь знать. — Но… какого черта он с тобой заговорил? — Симон, наконец, перевел взгляд со свертка на Вилли, его лицо все еще выражало недоверие. Вилли неловко поерзал и начал возиться с полотенцем на талии. — Я не знаю. — Он сказал что-нибудь еще? — Не важно. Я думаю, он беспокоился о тебе из-за всего, что произошло, — пожал плечами Вилли, закусив нижнюю губу. Он не хотел вдаваться в подробности того, что Мики сказал о видео, поэтому быстро добавил: «Он рассказал мне о своем брате». — Его брат? — повторил Симон, нахмурив брови. — Его брат, который скончался, — пояснил Вилли, но непроницаемое выражение лица Симона не исчезло. — Четырнадцать лет назад? — О чем ты, черт возьми, говоришь? — Это то, что он мне сказал, я не знаю, — сказал Вилли, защищаясь. Взгляд, который Симон бросил на него, заставил его почувствовать, что он сделал что-то не так, как будто он думал, что шутит с ним. — Он извинился за… ну, знаешь, за Эрика и за то, что его собственный брат умер четырнадцать лет назад. — Ты уверен, что это то, что он сказал? — Симон покачал головой, когда Вилли кивнул в подтверждение. -Я даже не знал, что у него есть брат. Невероятно. — Ой, — Вилли теперь чувствовал себя еще более неловко, не зная, что сказать. Симон выглядел так, будто изо всех сил старался казаться равнодушным, но он практически чувствовал боль, исходящую от него, его челюсть сердито сжалась. — Об этом нелегко говорить, — мягко предложил Вилли. — Да, но какого хрена? Почему моя мама никогда не говорила мне? Как она могла хранить что-то подобное в секрете всю нашу гребаную жизнь? Чего еще я не знаю? — Симон бросил подарок на стол, фыркнув, и скрестил руки на груди. — Он был прав, я не захочу принимать. Ты можешь оставить его себе или выбросить в мусорное ведро, мне действительно все равно. — Разве ты не хочешь знать, что это такое? — Неа, — Симон нахлобучил на голову шапочку и принялся поправлять волосы перед зеркалом. — Покупка какого-то дерьмового подарка не вызовет у меня желания снова с ним поговорить. Мне жаль, что он побеспокоил тебя, это действительно не круто. Вилли взял его со стола и перевернул. — Все в порядке, он был… — он заколебался на слове «милый», не уверенный, что Симон хотел услышать это прямо сейчас. — Я имею в виду, он меня не беспокоил. Симон хмыкнул, как будто не поверил Вилли, поднимая с пола свою сумку. — Может быть, он надеется, что я достаточно разозлюсь, позвоню ему и накричу на него. Он сделает все, чтобы пробраться обратно. — Может быть, — Вилли почувствовал, что Симон собирается уйти, поэтому быстро спросил: «Как давно ты прекратил с ним контакт?» Симон пожал плечами, глядя вниз, чтобы возиться с лямками сумки. — Около трех лет, я думаю. Он до сих пор звонит и оставляет голосовые сообщения, присылает открытки и тому подобное, — он снова взглянул на подарок. — Но мы не отвечаем. Так было лучше, пока я не облажался. Стремясь узнать больше, но не желая слишком много подталкивать, Вилли согласился: «Извини. Похоже, это было тяжело для вас, ребята». Симон скривился и пренебрежительно отмахнулся от заявления Вилли. — Это было не очень хорошо, но он не был оскорбительным или что-то в этом роде. Он никогда не был груб с нами, просто… мы потратили столько сил, заботясь о нем, вместо того, чтобы просто быть детьми, понимаешь? Иногда он пропадал на несколько дней. Не мог удержаться на работе, нас постоянно выгоняли из мест, потому что мы не могли платить по счетам. Он пытался протрезветь и срывался так много раз, что я сбился со счета. Но я не могу жаловаться, у других детей хуже. Типа, намного хуже. — Это не должно быть худшим для… — Да, я знаю, — сухо вмешался Симон. Вилли мог сказать, что эта тема смущала брюнета, и он не имел права любопытствовать. Тем не менее, он настаивал: «Это всегда было так?» — Сколько я помню, — Симон сделал паузу, когда наклонился, чтобы засунуть ноги в туфли, а Вилли терпеливо ждал, прислонившись к столу, позволяя другому решить, скольким он хочет поделиться. В конце концов, Симон продолжил: «Когда мы были маленькими, он был просто пьяницей, и мы думали, что это нормально, мы не знали ничего лучшего. Мы делали из этого игру, когда обнаруживали, что он потерял сознание, наваливали на него одежду и все такое. Мол, я даже показывал своим друзьям, которые приходили: «Посмотрите на моего папу, какой он смешной!» Боже, как стыдно сейчас об этом думать, — он снова выпрямился, со вздохом потирая лицо. — Вероятно, они тоже не знали ничего лучшего. — Нет, но это сделали их родители. Раньше я удивлялся, почему никому из моих друзей больше не разрешают приходить. Затем он повредил спину на одной из своих работ, и все стало еще хуже. Так или иначе… — Симон, казалось, вспомнил себя и кивнул в сторону окна. — Мне нужно идти. Вилли отошел в сторону, скручивая пальцы в полотенце. Он знал, что не должен этого говорить, но все же сказал. — Тебе не обязательно. Симон нерешительно улыбнулся и взобрался на стол. — Увидимся. Вилли только кивнул и смотрел, как Симон выскользнул из окна и исчез в темноте. Он закрыл окно и уставился на свое слабое отражение в красном свете. Знакомая пустота охватила его до глубины души, и он сделал глубокие, успокаивающие вдохи, пытаясь сдержать отчаяние. Он повернулся, чтобы посмотреть на кровать, зная, что ему очень, очень нужно сменить простыни, но внезапно почувствовав себя слишком измотанным, чтобы возиться с этим. Вместо этого он схватил подарок Симона и сел на другую кровать, обдумывая его. Симон сказал, что ему это не нужно, и Вилли было любопытно узнать, что внутри. Он мог бы открыть его, если бы захотел. Возможно, Симон действительно захочет то, что внутри, как только узнает, что это такое. Вместо этого Вилли вздохнул и бросил его обратно в ящик стола. Он будет держать его на случай, если Симон однажды передумает. В конце концов, держаться было все, что Вилли мог делать в эти дни.