Глава 5
18 января 2023 г., 16:00
Аксель ясно видел: дяде не становилось лучше. Джули теперь не отходила от него, делала притирания, кормила целебной похлёбкой, обвешивала оберегами и применяла все свои знания. При этом сестрица ходила вечно недовольная и не подпускала к нему никого, а особенно Акселя. Ему было не очень понятно, с чего Джули так разошлась, но она, стоило ему оказаться рядом и бросить взгляд на дядю, или, тем паче, поинтересоваться его здоровьем, неизменно приговаривала:
— Не помер пока, знамо! А ты шёл бы по своим делам, Акселюшка, ты тут не помощник. Неча в болезнь долго смотреть.
Но Джули, похоже, и сама дяде Лео была не помощница. Он теперь почти не вставал с печи, часто спал беспокойным сном или просил подбавить жару, хотя в доме было тепло. Нередко были слышны его слабые ругательства, особенно когда Джули принималась лечить его каким-нибудь новым методом. Порошки к этому времени закончились, да и эффекта от них не было никакого, потому новые было решено не покупать.
Каждый в их семье относился к происходящему по-своему и переживал тоже своим образом. Джули — практически позабыла все другие дела, и с остервенением целыми днями что-то толокла, смешивала, пробовала. Но при этом нельзя было сказать, что она привязана именно к дяде. Акселю казалось, она стремилась оправдать звание целительницы, что было за ней к этому времени закреплено. Оттого она отстраняла всех и отстранялась сама и трудилась не покладая рук. Мама часто вздыхала да обращалась с молитвой к небесам, отец ходил хмурый, отвлекаясь, только когда брался за работу. Младшие, кажется, не понимали, что происходит, и принимали это как должное, а средняя сестра была вынуждена работать за себя и за Джули, и принимала это со стоической покорностью.
И всё же все усилия словно бы были напрасны. И тогда Аксель вспомнил про историю исцеления старика Вудов.
Он давно подумывал о том, чтобы обратиться к девушке, которую приютили Равены — с того дня, как услышал историю о выздоровлении. Ведь это было такой очевидной идеей! Но Джули знать ничего не хотела о Нилиас, а мать и отец решили не связываться с чужеземным колдовством.
А дядя продолжал лежать и хиреть с каждым днём — он здорово осунулся, и на всём теле проступили вены и жилы, даже не синие, а прямо фиолетовые. И к концу недели Аксель, который наблюдал за этим с тревогой и чувством бессилия, решился пойти против семьи. Он знал, что если Нилиас переступит порог дома, её не прогонят. Никто не станет перечить той, кто способна превращаться в дракона. Вопрос лишь в том, чтобы она пришла.
Девушка удивительно легко согласилась помочь, не попросив ничего взамен. Заручившись её согласием, Аксель стал ждать с тревогой под сердцем, надеясь, что принятое им решение было верным.
Гостья семьи Равен пришла на следующий день, за два часа до полудня. Никто, кроме самого Акселя, не знал о том, что запланирован её визит. Он, весь день до этого не находивший себе места, встретил девушку и провёл в дом.
В доме сейчас была Джули да бабуля, качавшая колыбельку с младенцем. Дядя спал на печи, иногда постанывая.
Когда сестрица обернулась и увидела их двоих, она сначала несколько секунд стояла в непонимании, а затем подарила Акселю взгляд, полный такой злобы, что он вовсе не думал, что это возможно. И — сделала шаг в сторону от печи.
— Здравствуйте, — учтиво проговорила она.
Словом, все его ожидания оправдались. Хотя все участники происходящего понимали его суть, Аксель решил нарушить это безмолвное понимание:
— Я попросил Нилиас посмотреть нашего тяжелобольного дядю. Надеюсь, она сможет помочь ему, как помогла Давиду Вуду.
Его слова в тишине дома прозвучали неловко и искусственно. Но сама Нилиас ни капли не смутилась. Она кивнула благожелательно и спросила своим высоким голосом:
— Я так понимаю, он там, на печи?
— На печи, госпожа дракон, — елейно подтвердила Джули. Враждебность в её тоне мог различить только тот, кто давно её знал. Например, Аксель.
Подобрав юбки, драконица влезла туда, где лежал дядя, и села на краешек постели, оглядывая его. Аксель и Джули остались наблюдать снизу. Нилиас сначала внимательно осмотрела мужчину, не трогая его, затем повела над ним ладонями.
— Холодно… — простонал дядя с печи, видимо, во сне.
Наблюдать за драконицей оказалось скучно и непонятно. Она не делала почти ничего, только смотрела и водила руками. Это продолжалось долго, и сестрица, тихо фыркнув, занялась тем, от чего её отвлекли: приготовлением мази из трав. Однако Аксель остался на месте. Он чувствовал себя полностью ответственным за затею, и потому не хотел ни отходить от гостьи, которой здесь были не рады, ни спускать с неё глаз, потому присел на лавку и ждал.
Спустя час своих исследований Нилиас вдруг встрепенулась и стала осматривать руки дяди. Закатав его рукава, она склонилась над ним. Затем полезла под рубаху, задирая её без какого-либо смущения. И после этого, отшатнувшись и вскрикнув, спрыгнула с печи.
— Что там? Что такое? — одновременно спросили её Аксель, поднявшийся с лавки встревоженно, и Джули, оторвавшись от мази. На другом конце комнаты заплакал ребёнок, проснувшийся от крика.
Нилиас смотрела так, будто увидела духа. Она переводила испуганный взгляд с Акселя на Джули, однако затем выдохнула и проговорила уже спокойно — было видно, что это стоит ей усилий:
— На нём метка. Под сердцем, фиолетовая.
— Да это чирей большой, — ответила Джули, — не пройдёт никак.
— Это не чирей, — покачала головой Нилиас, метнув на девушку взгляд. — Это метка, у неё есть рисунок. Метка Безмолвной. Она не пройдёт.
— Что это значит? — быстро спросил Аксель, пока Джули не сказала что-нибудь ещё.
— Это значит — смертельное проклятие, — поджав губы, ответила Нилиас. — Я слышала об этом от… неважно. Снять его нельзя. Можно прикладывать к метке лёд, чтобы облегчить муки. Но он умрёт.
— Но ему же постоянно холодно, — удивился Аксель.
— То влияние метки. Лёд её успокоит, — пояснила драконица.
— Где ж в доме взять лёд? Он тут же потает, даже если принести из ледника, — возразила ей Джули скептически, сомневаясь то ли в этом, то ли — во всём сразу.
Судя по всему, драконица наконец уловила проявляемое к ней недружелюбие: во взгляде её, обращённом к Джули, не читалось ничего хорошего.
— Я могу сделать лёд нетающий, маленький кусочек, который можно будет прикладывать, — сказала она резко, обращаясь к целительнице. — Это будет стоить мне усилий. Будешь ли ты после этого пользоваться им, или спрячешь подальше, как я переступлю порог?
Сестрица глянула на неё так, словно ей пощёчину отвесили.
— Коли поможет ему это, буду! — ответила она в тон.
— Поможет, — пообещала Нилиас. — А теперь неси мне в сени водицы чистой ведро, и острый нож раскали. И пусть никто лишний туда не заходит, пока я не выйду, — это уже было обращено к Акселю.
В итоге ему пришлось оставить сестру и драконицу вдвоём и выйти из дома, и до самого обеда никого туда не пускали. После же драконица, бледная, усталая, вышла и сказала, что дело сделано, и что она пойдёт до дому. Аксель проводил её, но Нилиас больше не сказала ни словечка, даже на его прощание.
А дома Джули, притихшая и присмиревшая, застирывала одежду.
— Правду она сказала, — коротко сообщила она Акселю. — Приложила лёд, и вот: дядя спит, точно младенец.
Затем сестра замолчала. Аксель сел с ней рядом, глядя, как её руки с силой трут грубую ткань между собой, разбрызгивая воду. Он ощущал, что Джули сказала ещё не всё.
— Сказала, не таять он будет ещё пять недель, а больше и не нужно, — добавила девушка наконец, глядя прямо перед собой.
Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, наполненные всем своим весом, который был куда как больше, чем казалось. Дядя покинет их в течение пяти недель — таким было заключение Нилиас, которое она не озвучила.
***
После ошеломляющего зрелища, которое застало Нили в доме Акселя, возвращаться к деревенской работе было странно. Сюрреалистическая картинка: в семье одного из деревенских жителей лежит человек, проклятый Безмолвной, о которой ей в детстве рассказывал Штормовой, его дни сочтены из-за страшной, древней магии — а жизнь обычная продолжается как ни в чём не бывало. Так же это общество втянуло и Нили. Драконица? Ну и ладно, что драконица, иди, посуду помой да скот накорми. Там, в этом доме, вокруг которого ходила смерть, Нилиас ощутила неприятное чувство полной беспомощности — перед судьбой, самой жизнью и высшими силами. Наверное, потому она и выложилась на полную с сотворением льда посередь лета, все свои силы вложила, чтоб не потаял раньше срока. Потому, а не чтоб доказать деревенской девахе, именующей себя лекаркой, что может много больше, чем она. Хотя деваха, убедившись в этом, стала куда как уважительней. Только что уроков просить не стала — да это было бы бесполезно, ведь Нили была магессой, а Джули — нет. В этот день всё мирское казалось особенно противным — а Нили взялась за дела, как только более или менее пришла в себя. Всё валилось из рук — причём буквально. Возвращаясь с речки, где полоскала бельё, она уронила себе на ногу валёк, увесистую длинную деревяшку. Нили еле сдержала желание бросить всё, что несла, наземь, но это значило бы испортить весь свой труд. Так что она предельно аккуратно нагнулась, подняла валёк и пошла дальше прихрамывая. Зашла в дом, поставила чан с бельём, положила свои орудия. Здесь сейчас не было никого, кроме Эми: она замешивала тесто. От зоркого глаза матушки не укрылось, что Нили хромала: она перестала месить и посмотрела на драконицу. — Случилось что? — спросила она напрямик. Нилиас открыла было рот, чтобы уверить, что просто ушиблась, но — совершенно внезапно! — расплакалась. И так, не в силах ни говорить, ни дышать, опустилась на лавку. Было очень сильно, просто невероятно жалко себя. Матушка Эми вынула руки из кадки, отряхнула их, вытерла о подол и подошла к Нилиас. — Ну, ну, — сказала она, ласково и строго одновременно, — чего ревёшь? Сказал кто что-нибудь дурное? Кто-то из Рошей? Нили помотала головой. Затем она сделала несколько глубоких вдохов, призывая себя успокоиться. Нашла где реветь! Однако успокоиться было не так-то просто. — Я драконица! — выпалила она, глядя перед собой и комкая платье влажными руками. — Я училась летать. Охотиться! Я была любимой ученицей Штормового, лучшей по полётам и сложным фигурам! И моё дело летать, а не… не… Яростно подавив новый приступ слёз, Нили всё же договорила: — Не стираться и не за скотом ходить! Эми, слушая это, нахмурила брови, и на мгновение Нили показалось, что сейчас она получит нагоняй и отправится заниматься делами дальше — так нередко происходило, когда она капризничала и упрямилась в детстве, и ощущение было похожее. Но матушка, похоже, задумалась. — Помню я кроликов, что дочка от тебя таскала, — сказала она наконец. — Вот что, милая: иди в лес, полетай, коли чего принесёшь, то и хорошо. Но возвращайся до ужина, иначе стол будет некому накрыть. Изумлению Нили не было предела. Она уставилась своими красными мокрыми глазами на женщину, а та в ответ похлопала её по ноге: — Коль так охота в небо, то говорила бы. Я вижу, ты стараешься нашу жизнь жить, понимаю, что тяжело. Всем тяжело, родная, но если не стираться и не ходить за скотом, то откуда ж возьмётся одёжка чистая, молоко парное, мяса да сыра куски на столе? Пристыжённая не то словами, не то великодушием матушки Эми, Нилиас только кивнула и опустила глаза. Засим женщина, очевидно, сказав что хотела, поднялась с лавки и вернулась к тесту. Ещё пару раз вдохнув и выдохнув, чтобы окончательно прогнать остатки слёз, Нили подошла к рукомойнику и плеснула себе в лицо прохладной водицей. Раз уж её отпустили, стоило пользоваться. Только вот она не хотела, чтобы кто-нибудь ещё увидел, что она здесь разревелась. Особенно — Дженни. Но та, по счастью, ушла в поле отнести мужикам обед, и прихватила с собой Рози. Оправив платье, драконица взяла корзину побольше и побежала в лес, забыв даже об ушибленной ноге, которая не смела о себе напоминать. Внутри всё с каждой минутой сильнее и радостнее клокотало в предвкушении. Как давно она летала! Как соскучилась по небу и макушкам деревьев, пролетающим под лапами! Ведь тогда, когда Нилиас попала в это место, она, едва окрепнув, поспешила явить Дженни человеческое обличие, и толком не летала, охотясь при помощи магии и лап. Зато теперь можно порезвиться! Она отправилась прямо в ту пещеру, где ранее пряталась несколько дней. По пути она встретила малинник, где всё и началось и, сорвав пару ягод, сунула их в рот. В пещере же Нили зашла в самый укромный угол, поставила корзину и разделась, чтобы не попортить платье превращением. Однако обращаться предстояло снаружи. Нынче было два дня до полнолуния: Нили по привычке следила за фазами и знала, что драконья ипостась будет в полной силе — и размере. Так что она, нагая, вышла на опушку перед пещерой и согнувшись, призвала свою звериную сущность. Вскоре когтистые мощные лапы коснулись земли, взрывая её, и Нилиас с наслаждением расправила крылья. По счастью, здесь было достаточно места для взлёта: для неё, лучшей ученицы Штормового, разумеется. Она бы могла, если пришлось, взлетать и в менее удобных условиях. Последующие несколько часов были чистым блаженством. Чтобы не пугать местных, Нилиас улетела в сторону лесов более густых и диких. Там было сложнее найти место своей приличных размеров теперь туше, зато спокойнее. Результатом её полётов стали снова кролики, несколько куропаток, утка и барсук. Всё это Нили сложила в корзину, ополоснулась в ручье, обсохла, оделась и пошла домой. Только вот выбрала другой маршрут: ориентировалась на местности она прекрасно, и хотелось ещё немножечко прогуляться, тем более что она не опаздывала. Другой маршрут привёл к тому, что ей пришлось обходить ручей, и вышла драконица в итоге на деревенскую дорогу невдалеке от дома. И прямо перед собой увидела проходящих косарей, в числе которых был дядя Джейк. Как это так они рано вернулись?.. Однако долго об этом Нили не думала. Она была радостная и довольная собой, и тут ей в голову пришло, что в деревнях обычно охотятся мужчины, а значит, дядя Джейк вернее оценит её старания. И, может, её станут чаще отпускать в лес. Сочинив за секунду этот план, драконица поспешила нагнать косарей и, поравнявшись с ними, обратилась к главе семейства Равенов: — Доброго вечера, дядя Джейк! Мужчина взглянул на неё, окинул удивлённым взглядом корзину и снова посмотрел на Нили: — Здравствуй, Нилиас. Ты это откуда? — Из леса, с охоты! — поведала она и качнула в руке корзину. — Вот, смотри, сколько всего. Теперь уж на неё уставились все мужики. Нили рассудила — это оттого, что при ней нет охотничьего снаряжения. Но ведь она драконица! Она сама себе снаряжение! Да и ловила аккуратно, все шкурки целы, кровь не выпустила — чистая работа. Но взгляд дяди Джейка почему-то похолодел. — С этим к матушке, — сказал он, будто осадил, и продолжил движение, а за ним и прочие косари, оставив девушку в растерянности провожать его взглядом. Нили и впрямь такого не ожидала. Что ему не понравилось?! Озадаченная, раздосадованная и отчасти обиженная, она пошла к дому, растеряв свой радостный настрой. — Дура ты, зачем пошла к мужикам-то? — всплеснула руками Эми, когда драконица пришла и рассказала всё, что случилось. Ругательство звучало необидно — здесь этим словом пользовались довольно часто и по любому поводу, и женщина женщине могла такое сказать запросто, правда, Нили этой чести до сих пор не удостаивалась. — Ты ж опозорила Джейка перед всеми. — Почему?! — возмутилась Нили. — Да потому что это дело мужицкое. Тебе надо было ко мне прийти, как Дженни делала, а уж я бы эту дичь ко всему присоединила тихо. И всем хорошо. А теперь что? Ты будто бы недовольна его гостеприимством или слабым считаешь. Эту логику Нили постичь была не в силах. Хотя она была чем-то похоже на бальный этикет, где следовало играть из себя неженку, но бал и обычная жизнь имели между собой мало общего. А уж в деревне драконица, у которой история была не самым любимым предметом, на подобное наткнуться не ожидала. Однако ничего, кроме как смириться, она сделать не могла. — И что теперь будет? — спросила она у матушки. — Что будет, что будет… Наловила ты знатно, — с неожиданным одобрением сказала Эми, разбирая содержимое корзины. — Скажи-ка, все мужики с покоса шли? — Вроде да, — растерялась Нили, не поняв внезапной смены темы. — Значит, вся деревня уже знает о твоих талантах, — проговорила матушка Эми. — Тушки я в дело пущу, с Джейком сама поговорю, а ты — тише воды, ниже травы, поняла? — Поняла… — отозвалась драконица, внезапно осознав, что, видимо, положила конец своим вылазкам. И всё из-за каких-то дурацких порядков! За ужином Нили чувствовала себя крайне неуютно, но дядя Джейк не сказал о произошедшем ни слова. Он вообще не обращался к ней, но это не было чем-то удивительным. Она, как и другие женщины в доме, много общалась с женской частью семьи и мало — с мужской. Когда на следующий день драконица узнала, что шкурки матушка обменяла на пряжу, а мясо какое засолила, а какое пустила в суп и жаркое, она решилась поговорить о новых полётах. Ведь, как ни крути, а пользу Нили принесла. И была так счастлива!.. Чтобы подготовить почву и умаслить Эми, она особенно тщательно прибрала дом, сама сняла высушенное бельё и покормила кур — подменив бабулю Каталину. Когда же Нили подошла к матушке, уловив момент, та поглядела на неё с хитрой улыбкой, будто бы раскусила, но ничего не сказала. — Бабушка Каталина сказала, ты выменяла у Стоунов пряжу на кроличьи шкурки. — Выменяла, — подтвердила Эми. — И сегодня у нас на ужин жаркое… — А на обед щи из утки, — кивнула матушка. Она определённо понимала, к чему клонит Нили, но помогать не собиралась. — Так значит, всё ж вчерашний мой полёт принёс не только проблемы? — сказала драконица. — Матушка, ведь я полезнее там буду. Приносить всё, конечно, буду тебе… Улыбнувшись, Эми покачала головой. — Сущее ты ещё дитя, Нилиас. Помощь твоя по дому всё равно бы не помешала, но… запрещать я тебе не буду. Только помни: об этом лишнего не болтай. Всё решай со мной. С готовностью кивнув, Нили сердечно поблагодарила Эми. Она, правда, так и не поняла, почему её назвали ребёнком, но это было не так важно.***
О том, что произошло между Нилиас и отцом, она узнала от трёх разных соседок — но не от матери и не от отца. Папа теперь вообще предпочитал игнорировать существование названной дочери, мама вела себя как ни в чём не бывало. А Нилиас убежала в лес. Когда наконец Дженни поинтересовалась у матери о Нилиас, та ответила, что она обещалась быть через часок. Тогда Дженни отпросилась и отправилась за ней, надеясь, что застанет подругу в драконьей форме. Ей хотелось посмотреть ещё разок на неё, кроме того, возможно, теперь Нилиас дала бы себя потрогать! Дойдя до пещеры, Дженни нашла здесь аккуратно сложенную одежду и корзину — видимо, для дичи. И если одежда была упрятана, то корзина стояла у самого входа. Долго ждать ей не пришлось: вскоре за пределами пещеры послышался звук гигантских хлопающих крыльев; пусть Дженни такого ни разу не слышала, догадаться о природе звука было легко. Дженни осторожно выглянула из пещеры и замерла прямо на пороге. Здоровенный, с повозку размером, дракон со льдистой переливающейся чешуёй аккуратно спускался на землю. Он был намного больше, чем Нилиас в их первую встречу! Не зная, что делать, Дженни так и замерла на месте. Это, видимо, была не Нилиас. Явление ещё одного дракона было событием невероятным… но что, если он прибыл за ней? И заберёт обратно? Дракон, кто бы он ни был, тоже не ожидал увидеть здесь Дженни. Приземлившись, он озадаченно посмотрел на неё, но затем пошёл навстречу. Дженни отскочила вглубь пещеры — на всякий случай. Но дракон протянул когтистую лапу к корзине, и уронил туда три мёртвые тушки. Это была корзина, которую взяла Нилиас. Другому дракону было совсем ни к чему складывать туда дичь. Но как возможно, что она стала такой большой? — Нилиас? — позвала Дженни, всё ещё находясь на безопасном расстоянии, но достаточном, чтобы видеть дракона. — Это ты? И в ответ дракон, посмотрев на неё, кивнул. Это был именно тот жест, которым Дженни тогда попросила её отвечать на вопросы. Значит, это и впрямь была она. Страх тут же сменился восхищением. — Ничего себе, какая ты, оказывается, огромная, — сказала Дженни, выходя из своего укрытия. Драконица склонила голову, глядя на неё. А затем наклонила шею, словно приглашая подругу… к чему-то. Помедлив, та подошла и протянула руку к этой шее. Нилиас не пошевелилась, однако, пристально за ней следя. И Дженни медленно, осторожно дотронулась до чешуи. Чешуя была холодной, очень гладкой и твёрдой. Дженни могла, если приглядеться, увидеть в ней отблеск своего лица и волос. Гладить драконицу оказалось очень приятно, и она заулыбалась. — Ты так прекрасна, — тихо проговорила она. — Я рада, что тебе удалось полетать. Нилиас позволила гладить себя добрых минут десять, после этого отошла ближе к пещере и как тогда, в первый раз, превратилась обратно в девушку, сопроводив это сверкающим снегопадом. И теперь можно было поговорить с ней нормально, но Дженни почему-то очень смутил тот факт, что сейчас она наглаживала её в драконьем обличии, потому она только улыбнулась подруге. Нилиас же, задержав на ней взгляд своих льдистых глаз, пошла в пещеру и вышла уже одетая. К тому времени к Дженни вернулся дар речи. — Почему ты стала больше? — спросила она. — Всё дело в луне, — пояснила Нилиас, — она влияет на размеры… и силу. А ты что, меня испугалась? Лукаво улыбнувшись, она подхватила корзинку и потянула Дженни к ручью. Та вспыхнула снова. — Немного… — призналась она. — Я никогда тебя не обижу, Дженни, — серьёзно сказала драконица. — Так я подумала, что это не ты, а другой дракон. — Ещё один дракон у вашей деревни? Не думаю, что это возможно, — заметила Нилиас с сомнением. Они вместе дошли до ручья, она поставила корзинку на берег и, подхватив юбки, зашла в воду по щиколотку. Дженни осталась на суше. — А магия тоже зависит от луны? — спросила она. — Магия? Нет, — улыбнулась драконица. — Она зависит от собственных сил. — Хотелось бы мне уметь колдовать, — вздохнула Дженни. Превращаться в дракона, наверное, ей бы хотелось не настолько сильно: это было красиво, но она успела увидеть, сколько проблем это может доставить. Нилиас посмотрела на неё, улыбаясь снисходительно. — Магии учатся с малолетства, как ты училась следить за хозяйством. Влиятельные магические роды нанимают преподавателей и занимаются сами, те, кому повезло меньше, могут поступить в ученичество. Это огромный труд. Дженни грустно вздохнула. Она что-то такое и предполагала. Труд — это такая штука, которая нужна везде и всегда, а уж в магических делах и подавно. Помолчав, она попросила: — Расскажи об этом ещё что-нибудь. Не быть ей магессой, так хоть послушает об этом, словно сказку. — Хорошо, — улыбнулась Нилиас. Она вышла из воды и села на бережку. Дженни устроилась с нею рядом и уложила голову на плечо: так слушать сказку было приятнее. — Все знатные семьи ищут способности у своих детей с самого малого возраста, даже если в предках не было волшебников. Никто до сих пор не знает, как именно зарождаются способности, но обычно они показывают себя не позже, чем к пяти годам. — А как они ищут? — спросила Дженни. — О, способов много. Некоторые нанимают мастистых волшебников, чтобы понаблюдали за ребёнком, некоторые проводят ритуалы или же подкидывают ему испытания… Зачастую сам ребёнок выполняет упражнения, чтобы проявить свою магию. На это в раннем возрасте делается большой упор: от способностей отпрыска зависит вся его дальнейшая судьба. Дженни так и представила, как маленький барчук в своих лучших одёжках сидит и делает… а что он, собственно, делает? — И что это за упражнения? — спросила она. Нилиас рассмеялась: — Думаешь всё же обнаружить у себя магию? Ну, смотри. Она выпрямилась и сложила пальцы в фигуру. Дженни тоже выпрямилась, отлипнув от её плеча, и посмотрела на руки драконицы. — Вот так? — спросила она, пытаясь повторить. — Нет. Смотри, большие пальцы должны упираться в самый центр ладони, вот так… Своими прохладными руками драконица взяла руки Дженни и стала поправлять, при этом она была серьёзной, словно и впрямь заняла роль преподавательницы. Наконец, удовлетворившись результатом, она выпустила кисти своей ученицы. — Руки должны быть сильны, и в то же время расслаблены, и в любой момент ты должна уметь собрать эту фигуру или распустить её. Нилиас проиллюстрировала сказанное собственными отточенными движениями рук. — Но одной только позы мало. Силу нужно звать. Когда ты складываешь пальцы, ты словно бы обращаешься к себе, пытаешься подцепить её… Да, с закрытыми глазами это делать поначалу легче, — весело закончила драконица, когда Дженни, сама того не замечая, и впрямь закрыла глаза. Несколько смущённая, Дженни открыла их и опустила руки на колени. — Хорошо, а что происходит потом? — О, тогда-то и начинается обучение… Они просидели у ручья ещё добрых полчаса, хотя Дженни не планировала сильно задерживаться. Слушая драконицу, она то и дело пыталась сложить руки в ту самую фигуру, примеряясь к ней, но, когда ловила лукавый взгляд Нилиас, смущённо опускала руки. Конечно, это всё было дурачество и пустые фантазии, и Дженни не надеялась всерьёз обнаружить в себе дар. Но было так интересно попробовать! Заметив, что солнце клонится к закату, девушки спохватились и побежали домой, чуть не забыв главное: корзинку с дичью. Матушка Эми, поглядев на них, только головой покачала и отправила каждую по своему поручению. С тех пор кое-что в размеренной жизни их дома поменялось. Теперь Нилиас практически каждый день скрывалась в лесу на несколько часов. И частенько за это время Дженни успевала начать скучать и беспокоиться, и под каким-нибудь предлогом убегала в лес, если только удавалось улизнуть. Там она дожидалась возвращения подруги, и они сидели и разговаривали в пещере или на бережку ручья. Дженни очень нравилось слушать Нилиас. Девушка теперь больше рассказывала про магию, развлекая свою подругу, впрочем, продолжая забавляться от того, что Дженни разучивает упражнение. А между тем она поняла, как именно нужно было складывать руки, и пробовала каждую свободную минутку. Конечно, Дженни всё ещё не верила в то, что это сработает, но делать упражнение — значило приближаться к сказке. И можно было немножко пофантазировать. Она не смогла бы сказать, если бы её вдруг спросили, что волнует её больше — магия или сама Нилиас. Она восхищалась драконицей: не только тем, как та выглядит и двигается в своём зверином обличии, но и ею в обличье девушки. Нилиас была прелестна, знала много всего о чудесах и заразительно смеялась. Она с лёгкостью одаривала Дженни своими знаниями, журила и делала комплименты, каких не дождёшься и от местных парней. Нилиас то отмечала, как блестят у Дженни глаза, то хвалила форму носа, то просила побольше улыбаться, то неожиданно отмечала, что цвет платья — простенького рабочего платья — идёт Дженни к лицу. Особенно ей, по-видимому, нравилось вводить девушку в смущение, когда обилие лестных эпитетов заставляло Дженни теряться и думать, что ответить. Вместе с тем Нилиас всегда была сама по себе. Хотя они часто и много общались и жили в одном доме, Дженни отчётливо чувствовала исходящее от неё чувство независимости, инакости. Чувствовала и воспринимала как должное, ведь драконица действительно была иная, из других мест, других нравов. Этого, к досаде Дженни, не понимали остальные. Она, всю жизнь прожившая в деревне и хорошо знавшая местные нравы и обычаи, буквально кожей чувствовала, что к Нилиас относятся настороженно, а порой и недружелюбно. С ней были вежливы, ни словом, ни делом не обижали, но настроения были совершенно определённые. Она не наша. Она не такая. Она лезет, куда не следует, не уважает нас. Такое к ней было отношение. Это вызывало в Дженни желание защищать подругу, но защищать было не от кого, ведь селяне не показывали своего отношения ничем, кроме мимолётных жестов, оттенков слов и того, о чём они молчали. Однако один раз такой случай подвернулся. В этот день Дженни, не давая себе отдыха, переделала, казалось, всё, что могла. Она как раз вынимала из печи пирог, затем его нужно было накрыть, и — можно бежать в лес! Однако мать, пришедшая как раз с улицы, наблюдая за тем, как резво её дочь хлопочет по дому, сказала: — Ты бы хоть выдохнула, милая. За весь день не присела! — Да вот сейчас, — Дженни улыбнулась и перевела дух, — накрою пирог, и… — И в лес побежишь? К подружке-то? — мама внимательно посмотрела на неё. Дженни почувствовала недружелюбие, то самое, которое постоянно ощущала от всех вокруг и пропускала через себя, и тут же напряглась. — Да, — сказала она и вложила в этот ответ больше дерзости, чем планировала. — Ты совсем обо всём забываешь, — мать неодобрительно покачала головой, — только и знаешь: Нилиас да Нилиас. Она-то ладно, девка бедовая, ветер в голове, а ты куда? — И почему это она бедовая? — возмутилась Дженни. — А почему вы все так на неё взъелись? Да она каждый день ради нас старается! Мама в ответ махнула рукой: — Старается она! Она живёт в своё удовольствие, да успокаивает себя, мол, пользу приношу… Не знаю уж, кто её воспитал, но я нянчить её не буду. Что заварит — пусть расхлёбывает. Дженни открыла было рот, чтобы ответить, но мать хлопнула по столу рукой, не сильно, но её дочь вздрогнула: — Будешь ещё мне перечить! Иди, я тебя не держу. Про родню свою только не забывай! Послушная воле матери, Дженни замолчала и, пользуясь её разрешением, выскочила на улицу. Сердце часто билось: она никогда ранее не вступала с родителями в перепалки, ведь хорошая дочь послушна своим матери и отцу. Но ранее не возникало и таких ситуаций. Ей было страшно и обидно одновременно. За себя, за подругу. Дженни чувствовала себя ужасно одинокой. Единственной, кто понимает настоящее положение вещей. И по несчастливому стечению обстоятельств она могла искать утешения только у Нилиас, ведь никто больше не проявит к этой проблеме участия… Когда Дженни подошла к пещере, драконица уже вернулась, обратилась человеком и оделась, и теперь сидела у выхода на поваленном дереве. — Я уж думала, ты не придёшь, — посетовала она, поднимаясь навстречу Дженни, но тут же заметила её расстроенное лицо. — Что случилось? В два шага сократив между ними расстояние, драконица взяла руки Дженни в свои и заглянула в лицо. Но та помотала головой. Она внезапно поняла, что не хочет рассказывать обо всех этих перипетиях, волновать Нилиас тем, что она всё равно не сможет изменить. Ведь она драконица! Она другая! — Ну ладно, — выпустив одну руку Дженни, Нилиас погладила её по щеке и взяла за подбородок. — Ничто на свете не стоит твоего расстройства, моя хорошая. Давай, улыбнись. Дженни послушно улыбнулась и посмотрела в эти серые глаза, в которых странным образом находила успокоение. Всего парой фраз подруге удалось навести относительный покой в её душе, но может, дело всё же было в глазах… Нилиас, не отводя собственного взгляда, сама улыбнулась Дженни — лукаво и неуверенно одновременно, будто она что-то задумала, но ещё не знает, стоит ли делать. Затем, очевидно, придя к какому-то решению, она притянула лицо подруги к себе и мягко прикоснулась к её губам своими. Это было совершенно неожиданным поворотом, и Дженни понятия не имела, что делать. Но делать ей ничего и не пришлось. Нилиас целовала её ещё несколько секунд, и затем отстранилась. Все печали были забыты. Теперь в голове у Дженни за секунды пытался уложиться огромный пласт информации, куда больше, чем просто касание губ к губам. Она смотрела на подругу и старалась понять всё и сразу: её намерения, значение этого жеста, собственные ощущения, дать оценку произошедшему и изменениям, которые оно за собой влечёт. А та снова спрятала в уголках губ (тех самых, которые совсем недавно были в предельной близости!) лукавую усмешку: — Я просто хотела, чтобы ты улыбнулась шире. Эти слова звучали так, будто не произошло ничего особенного, и Дженни немного успокоилась. И, действительно, заулыбалась, не потому, что попросили, а повинуясь собственному настроению. А оно по непонятной причине резко скакнуло вверх, сердце волновалось и пело одновременно. — А разве так можно? — спросила она. — Ну… — Нилиас потянула её к ручью. — Я не думаю, что твоей маме это понравится, но почему же нет? Дженни не поняла, почему её маме это должно не понравиться, ведь девушки часто проявляли друг к другу ласку. Но на всякий случай приняла к сведению, ведь маме, как выходило по сегодняшнему разговору, и так многое не нравилось. — Я запомню, — сказала она. Больше Дженни не знала, что сказать: она чувствовала очень многое, но не находила для этого слов. А Нилиас, подведя её к ручью, как и всегда, уселась на бережок, и ей ничего не оставалось, кроме как сесть рядом. Некоторое время они молчали и переглядывались. Затем драконица нарушила молчание: — Я недавно обнаружила здесь чудесную полянку. Она недалеко отсюда, и там растёт земляника. Давай сходим завтра? — Я знаю эту полянку, — улыбнулась Дженни. — Она и правда чудесная. Но самой чудесной была вовсе не полянка, а Нилиас. Дженни осознавала, вот так сидя с нею рядом — все те чувства, что она испытывала по отношению к драконице, только возросли теперь. А ещё в её сознании неуверенно начал проклёвываться робкий росток предположения, что, возможно, драконица чувствует что-то хотя бы отдалённо похожее к ней. Вряд ли то же самое, конечно, ведь Дженни была и вполовину не столь яркой и интересной фигурой, но уже мысль, что её чувства находят отклик, наполняла душу тихим ликованием. Они больше не возвращались к обсуждению произошедшего, разговаривая о магии, лесе и повседневных мелочах. Когда девушки пошли домой, Дженни уже и не вспомнила, что ругалась с матерью. Она мыслями была совсем в других областях.
