Constellation Segment

Черный Chevrolet Tahoe плавно качался по кочкам, что были на дороге, укачивая водителя и пассажира — Павла и Сергея. Фары освещали дорогу, открывая серые обзоры рядом; они уже едут у самой кромки лесов, намереваясь выезжать из мертвого города. — Куда ты меня везешь? — спрашивает Вершинин, не отводя испуганных глаз от мужчины, надеясь, что, если тот решит на него напасть, то он сделает удар первым. — Домой, Паш, — голос капитана казался таким уставшим, сиплым и, даже, слегка ноющим, что, возможно, Павел проявил бы хоть какое-то сочуствие и не лез, но в данной ситуации это было невозможно. Они уезжали из Припяти, где остались Пашины друзья. Мертвые друзья. Эта сволочь, Костенко, убил их всех, без какой-либо причины, какого-либо данного аргумента на то, что, это стоило делать. Забрал Пашу, но вот зачем? Прибор оказался выкинутым прочь, как только те оказались в бассейне, в безнадежной и бессмысленной драке между собой. — Домой? — парнишка недоумевающе нахмурился, — Вот так просто? Ты не станешь меня убивать? — А зачем? — Но их же ты убил, — серо-голубые глаза помутнели, то ли от злости, то ли от наступающих слез, хотя, возможно, оба варианта верны. — А меня не станешь? — Ты мне нужен, Паш. Твои смелые друзья, которые поверили, что смогут защитить себя, а уж тем более, тебя, — Сергей усмехнулся, — Оказались некой, так скажем, преградой заполучить тебя. На самом деле, я хотел решить все мирным путем, но ты слишком глуп для этого, как они были глупы. — Что ты, мать твою, несешь? — блондин никак не мог переварить то, что ему сказал Костенко: нужен? Для чего? Что он собирается с ним делать? Может, не убить, так пытать? А зачем пытать? Прибора ни у него, ни у второго сейчас нет. Его теперь ни у кого из них не окажется. Тогда на кой черт он забрал его и везет куда-то, по его словам, домой? — Паша, — он словно игнорирует вопрос, облизывая свои пересохшие губы, может, от жажды, а, может, от волениния. — Скажи, что ты останешься со мной. — Что? — Скажи, что ты будешь моим. Паш, ведь правда? — Пошел ты к черту! Что ты такое говоришь? Машина резко тормозит, от чего, не успевший среагировать, Павел подлетает к верху и приклоняется вперед, чуть ли не ударившись носом о бардачок. После слышит и видит, переводя взгляд на мужчину, его выходящего, что стал обходить с другой стороны, прямо к дверце, где сидит Павел. Вершинин оставался на месте, думая, стоит ли рискнуть и перепрыгнуть на водительское сиденье, ключи ведь до сих пор остались там, да и машина заведена. Но раздумия обрываются, как только открылась дверца, а сильная рука схватила парня под локоть, грубо вытаскивая тело, роняя на землю. — Не приближайся ко мне, — блондин ползет назад, вставая с земли, намереваясь бежать прочь, но мужчина наступал быстрее. — Не подходи! — Паша, пожалуйста, останься со мной, — Костенко предотвратил попытку юноши встать, усаживаясь на него сверху, взяв обеими руками хрупкие (хрупкие для самого Сергея) плечи, потрясывая, словно это могло выбить из него всю дурь и ненужные мысли, чтобы затолковать ему новые. — Ты будешь со мной, Паш? — Нет, отпусти меня! — попытка вырваться и ударить безумца не увенчалась успехом, ведь он сделал это первым. Кулак, голые костяшки прилетели прямо в нос Паше, ломая его, после вторая рука тоже вошла в бойню — ударила по скуле, опустилась далее на шею, держа. Первая рука мужчины ухватила своими пальцами острый подбородок, держа голову юноши прямо. Зеленые, почти что бездушные и грустные глаза смотрели на серо-голубые, испуганные. Даже в кромешной тьме, где светили только фары и луна на небе, можно заметить. — Скажи мне да, Паш, — Сергей еле шевелит губами, лицом опускаясь к другому лицу все ниже и ниже, пока не оказался губами к губам совсем близко. — Скажи мне... Зачем разбил мое лицо? Зачем разбил мое прекрасное лицо? Паше страшно. Паше грустно. Паша в замешательстве и незнании, что ему делать. Глаза вмиг встали на мокром месте, после же капли уже стекали, когда горячие губы мужчины коснулись его собственных, прикусывая и обволакивая теплотой. Вершинин зажмурился и сомкнул свои губы в тонкую, однообразную полосочку, не давая терзать их, и мужчина остороняется, смотря теперь уже на парнишку удивленно, словно сам и не знал, что он только что делал. — Паш, тебе больно? — заметил кровь, стекающую из ноздрей у устов, по скулам. — Прости меня, Паш, я не хотел! Я не хотел. Я не хотел. Я не хотел...

***

Конец города, одинокая пятиэтажка и пару частных домов. Вершинин все там же, на переднем сиденье, но с разбитым носом и ноющей до сих пор скулой, покачивается в машине, не желая больше говорить или отвечать мужчине, все равно никуда теперь не сможеть деться — в ловушке. Хотя, отвечать то и не приходится, ведь тот тоже молчит. Шевроле вновь остановилась, но на этот раз плавно, у самой пятиэтажки, паркуясь среди других, стоящих рядом в ряд, машин. — Выходи. Приказной тон капитана донесся до перепонок парнишки и тот вышел, осматривая улицу, удивляясь тому, что там, где, по сути, живут люди, нету никого. Абсолютно. Словно все ввмерли, оставляя этих двоих наедине, не давая возможности Паше спастись. Он хоть бы тогда смог убежать, потеряться среди других, или закричать, а сейчас бесполезно. Может, когда они попадут в квартиру, то ему удастся позвать соседей на помощь. Оба шли неспешно по лестнице, в подъезде. Там было пусто настолько, что шаги оставались длинным, глухим эхом на каждой ступени, ударяя по перепонкам, словно молотом. Павел чувствовал адскую боль в висках, веки непроизвольно закрывались сами, а живот так и вурчал от голода. Ведь вправду, когда он последний раз ел, пил и вообще спал? Когда это было? — Устал? — мужчина останавливается на третьем этаже, встав у квартиры, чья дверь была с правой стороны (на каждом этаже по три квартиры: прямо, слева и справа). Нашарив руками в карманах своего серого пальто, достал ключи, щелкнув замочной скважиной. — Устал, — Павел отвечал хоть и тихо, но даже сиплый и уставший голос сейчас казался громким. Железная дверь открылась и их встретила темнота квартиры. А еще запах дерева. Не знал Паша, почему, но этот запах был приятен, успокаивал. Словно он сейчас не здесь, голодный и уставший в квартире свихнувшегося капитана, а где-то один, в теплом и летнем лесу, через ветки деревьев освещенный солнцем. Хотя, нет, не один. Настя, Леша, Гоша, Аня... — Проходи, — и снова приказной тон выбивает из сладких раздумий о хорошем. — Там гостиная, я сейчас. Павел направился туда, куда указала рука мужчины, а свет оказался, наконец-то, включенным (хоть за это Костенко спасибо). Оказавшись в гостиной, Павел заметил новую и непривычную для него обстановку: кожаный, коричневый диван, что стоял посередине комнатушки, напротив висит плазменный телевизор. По бокам от диванчика расположены два маленьких кофейных столика на одной ножке, деревянные. Пол укрыт мягким ковром, черным, а стены окрашены бордовым цветом. Это, конечно, все не так вписывалось в интерьер, но все равно не плохо. Посмотрев на свои ноги, парень решил снять носки, дабы почувствовать этот мягкий ковер своими истоптанными ступнями. Один носок, второй. Пятка на ворсе. Щекотно и мягко. По телу прошлись мурашки, как только он оказался обеими ногами на чудном ковре, шевеля пальцами, разминая их. — Голоден? — сзади раздается тихий голос Сергея, заставляющий обернуться. В одной его руке была тарелка с бутербродами, во второй кружка. Может, с чаем. — Нет, — Паша знает, что да, он ужасно голоден, но не может есть это с уверенностью, что там ничего не подсыпано или подмешано. — Не доверяешь мне, Паш? — А должен? Капитан обошел парня, прямком к дивану, поставив содержимое в тарелке и кружке на один из двух маленьких столиков, посмотрев на парня; взгляд проходился по каждой его части тела, словно сканируя, изучая, наслаждаясь. Язык мужчины то и дело облизывал губы, да ком вставший в горле шумно сглатывал, а руки то сжимались в кулак, то обратно. И что это значило? Это он так выражает свою злость? А почему? — Как хочешь, — наконец, после долгого изучения юноши произносит Сергей, устремив свой взгляд с босых ног на лицо, смотря теперь на искусанные губы. — Можешь присесть? — Зачем ты привез меня сюда? — вопросом на вопрос кидается Паша, насторожившись такой гостипримности ублюдка. — Сядь, Паш, — Костенко подходит ближе, потянувшись рукой к плечу напротив, но, когда же оно отдернулось, то теперь не было сомнений, что мужчина зол. Схватил вновь под локоть, дотащив до дивана и уронив на него. — Я сказал сядь! — Да что тебе нужно от меня? — Паша вжался в этот гребанный диван, да так, что тело задрожало от такого напора. — Зачем я здесь? Хочешь пытать? Убить? Что? — Я не для этого тебя двадцать семь лет искал и ждал, Паш, — Костенко садится рядом, а Вершинин отскакивает в другую сторону от него. — А для чего тогда? Рука капитана опустилась на одну из ног Паши (они обе оказались на диване, когда тот отпрыгнул), начиная медленно поглаживать ее, поднимаясь выше, прямиком к внутренней части бедра. Вторая рука расположилась рядом, но была целенаправленна в сторону ягодиц. — Что ты делаешь? — Паша стал отбивать его руки от себя, сжав один кулак, намереваясь ударить. — Не трогай меня! Ударить — увенчалось успехом. Кулак прошелся по щеке мужчины, довольно сильно, так, что голова его повернулась непроизвольно. Еще одна попытка, но нет. Руку Павла перехватила чужая, за нее же резко перевернув тело на живот, загнув за спину, к пояснице. Стало очень больно в плече, видимо, мышца растянулась. — Сученыш, — цедит сквозь сжатые зубы мужчина, схватив и вторую руку мелкого засранца, заведя ее тоже за спину. — Играть со мной вздумал? Ну хорошо. — Иди нахер, чертов псих! Отвали от меня! — Псих? Костенко такого не потерпит. Он не допустит услышать это снова. Нет, не из уст Паши. Одна рука капитанв держала две руки Вершинина, сплетая их крест-на-крест, вторая же пролезла под тонкую кофточку, дотронувшись грубыми подушечками пальцев до горячей и гладкой кожи. Паша дернулся, чувствуя холодную руку, что проводила теперь вдоль позвоночника по спине вверх, так медленно, словно его кости сейчас пересчитывают. Посчитав, что положение "задница-на-диване-туловище-прямо-руки-наискосяк" не наилучшее, Сергей перебрался по-другому: уселся на ноги мальчишки, не отпуская его рук, туловищем оперевшись на спину. Губы мужчины оказались у самого загривка белокурых волос; пахли детским шампунем. — Пожалуйста, — доносится тихий голос парня, полный разочарования и обиды, капля злости. — Отпусти меня. — Нет, — отвечают ему спокойно, также тихо, носом щекоча затылок, вдыхая запах десткого шампуня глубже, а на выдохе произносит, — Я тебя теперь никуда не отпущу. Никуда ты теперь не исчезнешь. Ты останешься со мной. — И меня не спросишь? — истерическая усмешка слетает с уст блондина, а после и шумный выдох, ведь рука Сергея, поглаживающая спину, оказалась ниже, на ягодицах, сминая их. — Не хочу принимать отказов. Рука сминала сильно и тщательно, и джинсы не помогли коже остаться в покое — вновь прошлись мурашки по всему телу и Павел содрогнулся очередной раз. У него сейчас двоякие чувства: вроде, мужчина ничего плохого и не делает, но и ничего хорошего — разве это нормально? Трогать парня в тех местах, где трогают обычно девушек. — Что ты хочешь? Скажи мне, я сделаю все, — последнее, что пришло на ум Паше, являясь некой отговоркой, хотя, на вряд-ли ему это поможет. — Все? — Все. — Ох, Пашка, — Костенко усмехается, рукой сползая с ягодиц, перекладываясь на бедро юного тела, приподнимая его, а после и спустилась ниже, к паху, нащупывая ремень джинс, расстегивая его. — Ты бы знал, как я хочу тебя. И тут Вершинин чувствует, как мужчина, что сидел на его ногах, подсел выше, толкнувшись в его задницу своим пахом. Твердым бугорком. — Ты готов сделать для меня все? — голос этого безумца казался, хотя, нет, являлся таким извращенным, был тих, пугая. Паша молчит, не знает, что ответить. Ляпнул, не подумав, вот и что теперь говорить? Что станет, если он скажет «да»? Ничего хорошего. А если «нет», то его явно не послушают. — Я не знаю, — Вершинин в отчаянии, отвечает теперь так, как вздумается. — Я устал. — Расслабься и отдохни. Расслабься? Отдохни? Хах, легко же ему говорить — не до него домогаются и держут руки в незнакомой квартире. — Отпусти мои руки, — Паша поворачивает голову, укладывая ее на бок. — Больно. — Ударить хочешь? — Я ничего не сделаю. Костенко верит. Верит и отпускает, наблюдая: руки вяло скатываются со спины, оставаясь теперь вдоль туловища по бокам. Лишь пальцы подергивались, возможно, от нервоза. — Какой ты честный и послушный, — рука, что была у паха и расстегнула ремень, подцепила край одежды, стягивая вниз джинсы вместе с боксерами. — Сразу бы так. Теперь уже обе руки мужчины опустилась на, теперь уже, голые ягодицы, оглаживая их вокруг, чувствуя, как тело вновь дрогнуло, а почти рядом послышался всхлип отчаяния. Пальцы ухватились за мягкую кожу, раздвигая обе половины, а взгляд упал на колечко мышц, что сжималось. Паше стыдно. Паша боится. Паша молча плачет и хочет исчезнуть, провалиться сквозь этот диван вместе со всеми чувствами, что бушевали внутри: страх, обида, злость, горе, но и одновременно такое спокойствие — надо лишь перетерпеть это и, возможно, капитан его тогда отпустит. Возможно. Сергей убрал одну руку, сжимая пальцы, оставляя прямыми лишь два, начиная обильно облизывать их, причмокивая. Паша слышит. Паше еще страшнее. Когда же они оказались обильно смочены в собственной слюне мужчины, то коснулись колечка, оглаживая его вокруг, а то сжалось сильнее. — Расслабься, — шепчет Костенко, второй рукой сминая ягодицу мальчишки. — Иначе будет только больнее. Паша не может, но заставляет себя сам. Знает ведь, что этот ублюдок прав. Первый палец входит, плавно и скользко, мокро. Вершинин всхлипывает, сжав руки в кулаки и зажмурив глаза, не желая даже думать о том, что, если уж один палец приносит такой дискомфорт, то что будет, если сам Костенко в него войдет. Сергей неспешно водит пальцем, задевая стенки, с каждым проникновением входя глубже, вскоре оказавшись совсем по костяшку. Чередой за ним входит и второй смоченный палец, доставляя Павлу более, чем ранее, неудобств. Прикусив губу, он зашипел. — Т-ш-ш, — капитан считает, что так он может успокоить парня, к тому же еще и оставил легкий поцелуй шершавыми губами на пояснице, обжигая. — Потерпи немного. Пальцы входили глубоко, задевая стенки и, словно ножницы, разлипая друг от друга. Блондину это вовсе не нравилось, да и не должно — он хочет, чтобы это скорее кончилось, но это только начало. К двум другим в очередь проникся еще и третий палец, что помогал растягивать парня сильнее и больше. Больно, неприятно, да, но без этого было бы явно больнее. Как только три стали входить безупречно, заставляя парня глубоко дышать и приподниматься от вздымания собственной груди, Сергей отлип от этого занятия, убирая руку. Паша слышит, как ширинка брюк с треском расстегнулась. Чувствует, как мужчина копошиться рядом, видимо, снимая эти брюки и белье. Слышит плевок. Капитан плюнул себе на руку, опустив ладонь на свой член, проведя вдоль, обволакивая вязкой слюной, используя это вместо смазки. Паша чувствует, как что-то горячее и липкое коснулась до прохода, проникая внутрь. Медленно, с особой осторожностью, но даже это не помогало унять страх или боль, что становилась сильнее с каждой секундой. Сергей вошел уже по середину своего органа, чувствуя, как парень сжимает его, окутывая своими горячими стеночками, своей узостью. Его это сводило с ума. — Ох, да, — шепчет мужчина, закатывая глаза от того, насколько сильно его туманило желание поиметь мальчишку, что сейчас лежал под ним, извиваясь и стараясь уйти от неприятных ощущений, уйти от самого Сергея, будто этот диван вот-вот окажется огромной дыренью, куда Павел и провалится. — Больно, — Вершинин говорит это сквозь приступ паники, сквозь слезы и неприятные ощущения, сквозь стыд, сквозь...да сквозь всего. Тут все прозрачно. — Потерпи, Пашенька, — Костенко делает первый, глубокий толчок, а юное тельце дернулось и прогнулось сильнее, издав крик. — Потерпи... Для того, чтобы найти правильный угол проникновения, не понадобилось много времени и, спустя лишь пару неверных и грубых толчков, все стало намного чувственнее. В хорошем смысле. Сергей, словно зверь, рычал, постанывал и пыхтел. Хоть это и не удивительно; искал, ждал двадцать семь лет лишь для того, чтобы наконец овладеть этим подростком, слиться с ним в одно целое, никогда не отпускать, даже если придется запереть его тут навсегда. Трахнуть его, в конце-концов. Сейчас Костенко казалось, что наслажление, которые он испытывает — наивысшая степень. Хотелось бы ему рассказать Паше, как он его жаждет, как он его хочет, как он его любит. Но это не описать словами, нет. Каждый раз, когда мужчина задевал органом особый комочек нервов внутри юнца, слыша, как он кричит от удовольствия, восхщался сексуальностью этого парня. Вершинин стонет, то и дело раскачиваясь туда-сюда по дивану, от навеса Сергея и его резких толчков, хватаясь за все, до чего дотянется рука: маленькая диванная подушка, подлокотник дивана, столик, что стоял рядом (в притык) с подклокотником, который Паша, в итоге, и уронил на пол, вместе с тарелкой с бутербродами и пролив содержимое кружки на черный ковер. Ему, если признаваться самому себе и тому, кто делал с ним непристойное, честно, то нравилось. Да, ему нравилось, как Сергей сейчас обходится с ним — втрахивает в этот чертов кожаный диван, вырывая из уст стоны, что так нравились Костенко. Сладкие и возбуждающие еще больше. Рука блондина потянулась к своему органу, характерно толчкам, в том же темпе, надрачивая себе, обводя пальцами головку, задерживая пару секунд эрекцию и продолжая снова. — Сейчас кончу, — почти что шипит Сергей, ухватившись обеими руками за плечи парня, надавливая, тем самым насаживая парнишку сильнее, глубже, быстрее. Пару толчков, и он кончил прямо в Пашу, с рыком, сжимая плечи (после на которых, возможно, останутся синяки). Паша кончает следом, зажмурив глаза и кусая губу, прося мысленно прощения у погибших друзей о том, что он не хочет уходить теперь отсюда. Это было недорозумение, Извиняюсь, прошу прощения...