Место встречи изменить нельзя

Беспощадное солнце припекает макушки резвящихся во дворе детей, кто по собственной глупости не надели кепки, когда уходили гулять. Да, впрочем, это неважно. Даже если бы хватили солнечный удар–всё равно не пошли бы домой: загонят, а потом ещё месяц выпускать не будут! Никому не надо. Лишь у некоторых ведётся диссонанс меж тем, чтобы взять головной убор и иметь возможность быть загнанным в тюрьму строго режима, под названием «Квартира», или продолжить веселиться с друзьями. И выбор был, конечно, очевиден. Слава, на тот момент юноша тринадцати лет, бегал по всему двору, представляя, что он со своими товарищами — настоящий самурай. Никакого самурая не обходит гордая кончина. Его волосы пепельные длиннее, чем у девчонки, а глазищи огромные и голубые-голубые, как чистое небо в хлеборост. По-иному, дворовому-то, сказали бы: «Да он как девка! Скоро и вымя отрастёт». Однако Слава не слушает. Ему плевать, ибо патлы– его украшение. Сейчас развивается на ветру грива эта, но, к сожалению, не как в диснеевских мультиках про принцесс; волосы лезут ему в рот, глаза, сильно мешая, а импровизированным мечом-палкой уже махать сложно стало! И вот, будучи полностью ослеплённым своей же волоснёй, а ведь говорят: «не рой сам себе яму», он, размахивая палкой направо и налево чувствует, что во что-то врезается. Слышит жалобный писк и, выронив некое орудие убийства, наконец отлипляет от себя волосы (Пора бы уже хвостик делать!). А видит он не какого-то там маленького котёнка, как думал, а пацана. Самого настоящего, такого махенького! Не вырос ещё небось. – Сколько тебе лет, а? –следуют за Славой такие слова. – Тринадцать! И вообще, смотри куда идёшь, –оказалось–не из трусливой партии мальчуган, – мне больно как-бы. – Ой, ну простите, неженка вы наша, –паясничает, – меня Славой звать, а тебя? Мальчик думает, десять секунд, двадцать. Не мог же он забыть собственное имя! Дело обстоит куда хуже. И отвечает он задумчиво: – Когда-то меня называли Димой. – Почему когда-то? Шо? А сейчас кто ты? Апостол Пётр? – Не богоухольничай, –выдерживает театральную паузу, – Славик. От такого обращения Вячеслав возмущается, аж краснеет от поступающих эмоций. Кто он такой, чтобы его так называть? Так только бабушка может! В мышлении его словно рой пчёл, он не может совладать с собой, в итоге чего лезит с кулаками. Дима, в отличии от Славы, выглядит слабеньким и тощим, хоть и отличается воинственным нравом. Оголённые плечи покрыты синяками, побритая под нолик голова–маленькая. Кожа белая, и только глаза — пронзающие насквозь льдинки. Он как районный гангстер. Жаль, что таковым не является. Беловолосый колотит его, не со всей силы, конечно, но тоже не плохо. Кажется, ещё чуть-чуть и он его убьет! Да нет же, их разнимает местный тут по кличке Серж, на деле-то Серёга. Кричит: – Ну-ну-ну! Шойта вы тут устроили, дурени эдакие, скажите-ка? А шо было бы, коли я не остановил вас? – Да ну тебя, Серж, прекрати уже корить нас, да пойди обратно к своим. – А я не вас корю, я тебя корю! А то со всеми хватаешься да после удивляешься, шо не любят! – Ничойта ты сказал! Я хотя бы не нудный, як ты! А покалеченный молчить, встревать пока не хочет. – Смотри мне тут. Не твори ничего покамест меня не будет, — уходит к себе обратно, будет сидеть как обычно на лавочке, да спать незаметно, а сбегаться на шумиху лишь. При том, Серж-то их ровесник, в одном классе учится с Славой. Хулиганьё снова открывает рот: – Слушай, ты не серчай. Прости дурня. – ничось страшного. Мир? – и протягивает он руку, тоненькую, совсем хилую – Мир! С эдакого рукопожатия и началась вся история. История о Дмитрие и Вячеславе, между кем навсегда останется этот день.