Долина кукол

      – Заставить двигаться камень просто, у него мало степеней свободы. Заставить двигаться чучело – это привести в движение каждый шарнир каркаса, каждый клочок шкуры, набитой паклей, сделать так, чтобы блестели бусины глаз… Вы становитесь частью мертвой конструкции, наделяете ее жизнью – как если бы вы были этим самым чучелом.       Профессор де Блан прислонилась задом к кафедре, на которой в центре возвышалась рыжая лиса, искусно сделанное подобие лесного хищника. Черные торчащие уши, белый воротник груди, острый нос, пушистый хвост и тонкие лапы – красивый, но лишенный жизни зверь.       – Это не труп лисы, это просто вещь. У вещи нет сердца, в вещи никогда не было души. Мы не будем возвращать лису из мира мертвых, не будем призывать чей-то дух с того света. И, опережая ваши вопросы, скажу сразу: это не некромантия. В чем опасность некромантии?       Тишина повисла в учебном классе, профессор де Блан терпеливо глядела на студентов, те затаили дыхание и переглядывались.       – Просыпаемся, уже вторая пара. Любые предположения, любые. Да, мистер Прайс.       – Некромантия это темное искусство, – сказал Джимми Прайс.       Он опустил руку, после того как преподаватель дал ему слово, одернул задравшийся рукав пуффендуйский мантии.       – Чем отличаются темные искусства от обычной магии?       – Они… – замешкался Прайс, он счел, что вопрос адресован ему, – направлены на причинение вреда.       – Справедливо, – отозвалась профессор де Блан. – Как именно некромантия причиняет вред?       – Ну… Инферналы… – протянул он.       – Нежить, – подсказывал ему шепотом сидящий рядом за первой партой Брайан Зеллер. – Гули, упыри, вампиры, зомби…       – Инферналы, да, десять очков Пуффендую, – согласилась Камилла. – А нежить, как вовремя заметил мистер Зеллер, жаль, что не вслух, это уже немного другое. Инферналы – трупы умерших, оживленные с помощью магии, любого существа, мага, маггла, животного или птицы. В них волшебник вкладывает свою волю, они подчиняются ему. Гули, упыри, вампиры, мумии, даже зомби – обладают собственным сознанием, руководство над ними больше похоже на классное руководство, оно более социальное.       Кто захихикал, обозвал соседа упырем, класс на несколько мгновений наполнился галдящим гулом, Прайс и Зеллер сияли от проявленного к ним внимания.       – Чем же опасны инферналы? Какой от них вред?       Джимми Прайс поднял руку, но профессор де Блан остановила его жестом. Он так и остался сидеть с открытым ртом.       – Да, мистер Кроуфорд.       – Их используют в злых целях как инструмент для убийства и причинения вреда, – ответил Джек Кроуфорд. – Как неубиваемую армию, расходный материал.       – Верно, десять очков Когтеврану, – кивнула Камилла. – Используют ли их как рабочую силу – на кухне, например, чтобы мыть посуду, или таскать вещи, как слуг?       – Для этого есть домовые эльфы, – прыснул кто-то с рядов Слизерина.       – Для всех, вслух, пожалуйста, – мягко, но строго попросила профессор. – Используют или нет?       Рука в мантии с зеленым подбоем вскинулась вверх, еще одна рука с Гриффиндора взлетела в воздух.       Аллекс и Уильям на задней парте с энтузиазмом наблюдали, как извечная конкуренция факультетов заставляет проявлять инициативу.       – Да, мистер Клеман.       – Нет, не используют, профессор, – теперь уже громко повторил слизеринец. – Для ручного, монотонного труда есть домовые эльфы, заклинания и прочие приспособления.       – Чем инферналы опаснее домового эльфа? Эльф может вырвать вам клок волос или наслать на вас заклятье, которое не снимет даже могущественный волшебник.       Гриффиндорец тянул руку так, что одежда шуршала, Захари Клеман покосился на него с явным недовольством, но промолчал.       – Да, мистер Рот.       – Они воняют, профессор.       – Кто воняет?       Гогот от смеха и визги заглушили ответ ученика. Он сам покраснел от хохота, довольный произведенным впечатлением, тряхнул копной темных кудрей.       – Тихо, тихо, не орите! – призвала к тишине де Блан, и голос ее был слышен даже сквозь шум, аудитория моментально замолчала. – Шутку не дослушали до конца. Кто воняет, эльфы или инферналы?       Новый взрыв веселья пробежался по классу, Лео Рот ловил ртом воздух, пытаясь ответить, но продолжал ржать. Его сосед, Дарио Пеше, толкал его в бок, тот тыкал его в ответ.       От властного жеста профессора студенты прекратили бесноваться. Камилла де Блан выжидающе смотрела на Лео, тот не без труда взял себя в руки.       – И те и другие, – выдавил он. – То есть, инферналы, профессор де Блан, инферналы.       – Продолжайте.       – Ну… – Лео Рот вновь хотел пошутить, но передумал. – Они из мертвой плоти, это не гигиенично – доверять им мыть посуду. Это ж ходячие трупы.       – Но труп будет делать все, что захотите.       – Но это же труп, – растерянно проблеял Лео.       – То есть дело только в брезгливости?       Лео крутил вокруг пальца прядь кудрей, остальные ученики тоже молчали.       Уильям помрачнел, Аллекс положил на его коленку теплую ладонь.       Вещь, которая будет делать все, что захотите, покорная, расходный материал. Мертвое тело, в струпьях и слизи, с лохмотьями отстающей от костей плоти, с глазами, подернутыми белесой пленкой, в черных проваленных глазницах. Сломается эта, найдется новая – кукла, не стоящая ни гроша, гнилое мясо, которое когда-то было живым и упругим, свежим, без копошащихся внутри опарышей.       – Хорошо, подсказка, – вмешалась профессор де Блан. – Вспомните про камень, который легко привести в движение – но у него мало степеней свободы. Он применим разве что для того, чтобы кого-то ударить. Домовой эльф умный и упрямый, он не будет делать, что вам хочется, он сам себе на уме, и служит верно своим хозяевам в двух случаях: из любви или из страха, и второе очень печально, потому что эльфы очень похожи на людей.       – Но они не люди.       Захари Клеман поджал губы, слова вырвались сами.       – Не люди, мистер Клеман, но они имеют свою волю и свои желания, управлять ими еще сложнее, чем заставить весь третий курс не ржать над шутками мистера Рота.       Уильяму было вовсе не смешно, ему даже было жутко. За забавными сравнениями скрывалась важная мысль, о рабстве и свободной воле, о сложности живого существа, о важности осознанного применения заклятия динамизации.       Непростительное заклятие подчинения имело с ним много общего. Заставить живое существо, вопреки своей воле, делать все, что пожелает волшебник, прыгать в горящие обручи, как цирковой зверь, совать голову в воду, чтобы захлебнуться, убить другое живое существо…       – Десять очков Гриффиндору, десять очков Слизерину. Если заставить инфернала подметать полы, без вреда для окружающих, это будет считаться применением темных искусств? Он, к примеру, при жизни был не против, он завещал свое тело для экспериментов – ради магической науки.       Зачем она все это спрашивает? Она хочет размыть границы между добрым и злым, черным и белым, смертью и жизнью? Они собирались оживлять чучело лисицы, набитое наполнителем творение таксидермиста, а не поднимать из гробов мертвецов.       – Мистер Эверглейд, как вы считаете?       Белокурый слизеринец, облокотившийся на парту, с безразличием изучавший потолок, ответил не сразу.       – Нет, не будет.       – А вы, мисс Крейн?       Соседка Эверглейда пошевелилась, покачала головой с идеально уложенной прической конского хвоста.       – Нет, не будет.       – А вы, мистер Блейк?       Нил вздрогнул, вынырнув из собственных мыслей, далеких от философских рассуждений о разнице между видами магии, покосился на поджавших в недоумении губы Прайса и Зеллера, обычно знавших все заранее.       – Нет, не будет, – повторил за всеми Нил.       Он не задумывался, он просто хотел, чтобы внимание было обращено на кого-то другого.       – В оживлении трупа есть два участника магической процедуры – труп и волшебник. Наносит ли вред некромантия тому, кто использует заклинания?       И вновь аудитория затруднялась с ответом.       – Наносит, – прошептал Аллекс Уильяму на ухо, резко поворачиваясь, аж подпрыгивая от озарения. – Она говорила, надо знать объект хорошо, изучить его, каждую деталь прочувствовать. Познать, что внутри у трупа – это как стать трупом и потом слететь с катушек.       Уильям кивал, хлопая ресницами, даже выглянул из-за голов слизеринских однокурсников, чтобы вновь посмореть на чучело лисы, застывшее в динамичной позе, будто пойманной на колдографию. Если бы они не были гостями из будущего, вновь оказавшимися на семнадцать лет назад в прошлом, они бы заработали как минимум пятьдесят очков для факультета.       Впрочем, Уильям уже на первом курсе понял, что нет никакого смысла в оценках – лишь в знаниях, которые они могут получить, пользуясь ресурсами школы. Это не только уроки и учебники, не только практика, но и опыт, рискованный, безумный, насыщенный приключениями и опасностью. Дипломом будет их сохраненная жизнь – если они доживут до седьмого курса.       – Некромантия разрушает мага, потому что он становится ближе к смерти, вкладывая волю в…       Аллекс замолк и проследил за взглядом Уильяма, который уже смотрел не вперед, на преподавателя, а ему за спину, на парты заднего ряда. Только тогда он ощутил на своем затылке мурашки от осознания, что за ними наблюдают.       Дилан Вермиллион сидел, повернув голову в их сторону, почти боком к кафедре, серые глаза даже не мигали – настолько он был заинтересован шелестящим шепотом незнакомого мальчишки, по какой-то причине оказавшегося с ним на одном занятии. Два самозванца вели себя тихо, но были подозрительно осведомлены.       – Мистер Вермиллион, а вы как считаете? Опасна ли некромантия для самого некроманта?       Дилан моргнул. Аудитория обернулась, все четыре факультета третьего курса теперь глазели на него, дыхание перехватило. Ему хотелось вжаться в спинку лавки, спрятаться под парту – лишь бы не ощущать пристальные взгляды, прожигающие насквозь презрением, неприязнью, надменностью и насмешкой.       Профессор де Блан смотрела на него иначе. Она не видела в нем жалкого уродца и противное чудовище.       – Некромантия разрушает мага, – ответил Дилан. – Он становится ближе к смерти, вкладывает волю в мертвую материю, он сливается с ней.       Аллекс открыл рот, челюсть притянуло к полу. Уильям таращился на Дилана Вермиллиона с недоумением: он не мог слышать их разговор, Аллекс говорил слишком тихо…       – Двадцать очков Слизерину. Спасибо, Дилан, в яблочко.       Дилан был слишком сосредоточен на том, чтобы сохранить самообладание – и на радость сил просто не хватило. Он развернулся и сел прямо уже после того, как слизеринцы одобрительно закивали.       – Некромант обращает вспять естественное течение вещей, он нарушает законы, пытается заставить петь то, что не может даже говорить – но когда-то могло. На это уходят силы, – говорила Камилла. – Камень остается камнем, чучело – чучелом, а кукла – куклой. А мертвое тело будет уже хуже, чем просто мертвым телом, пустым, но треснутым сосудом, разбитой чашкой, из которой вытекает вода. Темные искусства наносят вред не только объекту, на которого направлено проклятие, но и самому волшебнику. Представьте, что вы целуетесь с утопцем или кикиморой, носите одежду из слизней, а вместо пальцев у вас птичьи лапы. Приятно? Нет. Некромантия это отвратительно, это как есть гнилое мясо и запивать черной змеиной кровью, а потом долго и мучительно блевать.       Впечатлительные ученики уже выли и изображали рвотные позывы, стонали и корчили рожи.       – Поэтому мы с вами будем оживлять неживые предметы, максимум, что вы почувствуете неприятного – запах сухой шерсти и вкус пенькового наполнителя.       Профессор де Блан взмахнула палочкой, лиса на кафедре повела носом, зашевелила ушами, потянулась и зевнула.       – Магия это жизненная сила, ее источник – ваша душа. Вы можете направлять свою жизненную силу куда угодно, управлять ее потоком, использовать для того, чтобы заставить дерево цвести, лед растаять, а тучу над вашей головой закрыть солнце и луну.       Лиса спрыгнула со стола на пол, описала круг, перебирая черными лапками, царапая коготками каменный пол, а затем свернулась клубком, закрыла пушистым хвостом нос и застыла – будто и не двигалась с места.       – Вы можете все – нужна лишь воля. Ну и руки из правильного места, – улыбнулась профессор де Блан. – Мне нужен доброволец. Обещаю, это не больно.       Занятия по Трансфигурации делились на два типа – те, на которых от желающих выйти к доске не было отбоя, и те, где ученики пугались, опасаясь по неосторожности превратиться в стул, вазу или арбуз.       Когда добровольцев не находилось, профессор выбирала на свой вкус. Чаще это были смельчаки и весельчаки, быстро расслаблявшиеся, осознавая, что ситуация под контролем, реже – капризные и заносчивые студенты, которым очень нравилось отпускать скабрезные шуточки, но не хватало смелости ответить за свои слова.       – А ты бы хотел оживить лису? – шепнул Аллекс, касаясь носом щеки Уильяма.       Кончик носа был холодный, по спине Уильяма пробежали мурашки. Ему почему-то почудился пошлый подтекст во фразе – особенно после того, как ладонь Аллекса от коленки начала двигаться вдоль по бедру, по внутренней стороне бедра…       Уильям перехватил его кисть под партой, переплел пальцы.       – Мистер Вермиллион, лиса выбрала вас, пожалуйста, выходите сюда.       Дилан дернулся, пригнулся, но осознал тщетность попыток спрятаться от уставившихся на него однокурсников во главе с профессором, вновь обратившей на него внимание.       Она решила проучить его – из-за вчерашнего происшествия. Он не должен был подглядывать за ней, не должен был даже сметь думать, что получится безнаказанно наблюдать за тем, как каждую среду после занятий профессор де Блан танцует с манекеном, разговаривает с лисой и скелетом. Это были странные беседы, сложные, глубокие, Дилан слушал, раскрыв рот, растекаясь по полу, вцепившись в спинку лавки, прячась на заднем ряду парт.       Он как будто смотрел спектакль, каждый раз разный, яркий, чувственный, где в причудливых сценках разыгрывалась настоящая драма.       Дилан не задавался вопросом, зачем она это делает – это было не важно, абсолютно не важно, потому что это было красиво, интересно, и это вовсе не пугало, не делало ее страннее.       Дилан Вермиллион замотал головой, насупился, серые глаза-льдинки сверкнули.       – Мистер Вермиллион, это не наказание, это награда, – вздохнула Камилла и протянула руку в приглашающем жесте. – Лиса не кусается, я тоже.       – Зато он кусается, – бросил Нед Эверглейд, по рядам Слизерина пробежался смешок.       – Мы здесь не для того, чтобы потакать вашим фантазиям, мистер Эверглейд, – осекла его де Блан.       Дилан медлил. Он не хотел становиться посмешищем – в очередной раз, – преподаватели даже представить себе не могли, насколько тяжело постоянно терпеть унизительные комментарии, когда он, неуклюжий, бубнящий себе под нос, выходил на всеобщее обозрение.       Он не может отказаться – иначе с факультета спишут баллы, его потом запинают, оплюют так, как ему и не снилось, намного более жестоко, чем когда он отвечает на уроке или оказывается у доски.       – Иди, Дилан, – шепнул ему парень с каштановыми волосами, бледным лицом и веснушками на заостренном носу. – Это не страшно. Сделай так, чтобы они обзавидовались все.       Ему легко говорить, «не страшно». Кто они вообще такие, эти два мальчишки в слизеринской форме? Будь что будет, за свои поступки надо отвечать…       Дилан поднялся с места, шел как на казнь, понуро опустив голову, устремив взгляд в пол. Подол мантии путался между ног, шуршал шумно, как ему казалось, чересчур.       Он замер на месте подле профессора де Блан, между ней и рыжим чучелом, лежавшим клубком, будто дремавшим, и медленно развернулся лицом к классу.       – Достаньте палочки, мистер Вермиллион, и вы тоже. Сейчас мы все будем колдовать над одной единственной несчастной лисой.       Дилан выполнил команду, краем глаза наблюдая, как фигура профессора Трансфигурации приближается к нему и встает близко, у правого плеча, практически загораживая его собой от учеников.       – Для того, чтобы вложить динамизированную волю в лису, вам нужно представить ее, в точности какая она есть. Не живую, как на картинках, а вот такую, набитую жесткой пенькой, со шкурой, вымоченной в спирте, с металлическим каркасом вместо костей. На ушах у нее пылинки, нос черный, усы на левой стороне короче, чем на правой, мех густой, а хвост шикарный и пушистый. У нее нет сердца, только пустота, а глаза у нее из настоящего янтаря. Представили?       Дилан не смотрел на лису, он смотрел на черную мантию женщины рядом, ноздри ему щекотал аромат духов, но он мог представить в точности до деталей рыжего зверя, белые зубы, острые коготки, спрятанные между мягкими подушечками, серый подшерсток под огненным мехом на спине и боках, белоснежный живот.       – Направьте палочку на лису так, чтобы она была продолжением вашего указательного пальца. Вы направляете все свое внимание на объект, он уже ваш, вы ощущаете его на кончике вашей палочки, на кончике указательного пальца, думайте о лисе, у нее холодный нос и пушистый хвост, она набитое чучело, но она может двигаться, если вы этого захотите.       Рука Дилана дрожала, ему казалось, лиса слышит его – и вовсе не рада тому, что ее решили сделать марионеткой, куклой на полке, во власти кукловода, с блестящими ниточками, алым бантом.       – Конгрéго Дéго, – произнесла профессор де Блан. – Представьте себя в лисьей шкуре, палочку на объект. Повторите: Конгрего Дего.       – Конгрего Дего, – невпопад повторяли студенты. – Конгрего Дего.       Дилан молчал, выставленная вперед палочка ходила ходуном. Пот выступил на висках, рубашка прилипла к спине, ему казалось, он ощущает вовсе не силу, собственную волю, а сопротивление лисы, на кончике пальца, дальше, по ладони, к запястью, локтю…       – Не отвлекайтесь ни на что, пробуйте, – тихо сказала Камилла, так, чтобы слышал только он. – У них все равно с первого раза не получится, больше не обращайте на них внимания.       Их окутала тишина, но Дилан не был уверен, что профессор де Блан применила какое-то заклинание.       – Когда начнете справляться, динамизирующие чары можно будет накладывать и без слов, – обратилась она к классу. – Ну как, еще не чихаете от пыльной шерсти? Конгрего Дего.       Дилан робко произнес заклинание, палочка завибрировала, но чучело на полу осталось неподвижным. У него тоже не получится… Не стоит даже пытаться.       – Палочка – продолжение руки, ваша воля – в лисе. Мистер Прайс, мистер Зеллер, не отлынивайте!       – Но профессор де Блан, – воскликнул Брайан. – Если мы все одновременно применяем к ней свои чары, она не сдвинется с места, потому что мы рвем ее во все стороны!       – Прекрасное замечание, мистер Зеллер. Но сопротивление неживой материи на порядок сильнее ученических попыток сдвинуть с места чучело – поэтому поверьте, вы друг другу совсем не мешаете. Вы поймете, когда лиса отзовется. Держите в голове образ, повторяйте заклинание. Мистер Вермиллион, – молвила Камилла, уже тише, обращаясь к ученику в центре зала. – Это урок, а не пытка, это просто, давайте.       Дилан стиснул зубы до боли в челюсти, он мечтал провалиться сквозь землю. Когда холодные пальцы взяли его за запястье, сердце ушло в пятки, он едва сдержался, чтобы не дернуться и отшатнуться.       – Палочку – на лису. Дилан, что вам мешает?       – Я не хочу, – выдавил из сомкнутого рта Дилан.       Он уже был зол настолько, что перестал пугаться последствий упрямства.       – Надо захотеть. Вчера вот вы очень даже хотели.       Профессор де Блан по-прежнему держала его за руку, голос шелестел у уха, они были одного роста, кисть уже дрожала сильнее – от легких электрических импульсов, бегущих от указательного пальца к предплечью.       – Я не хотел. Я просто…       – Магия – это жизненная энергия. Вам не нужна палочка, чтобы колдовать, вам не нужны слова, чтобы произносить заклинания – вам нужно лишь желание. Это, – она указала рукой Дилана на лису, двигая его кистью, – лишь шерсть и набивка – пока вы не захотите, чтобы оно стало чем-то большим.       Она прикасалась к нему без отвращения, спокойно, уверенно, твердо, но осторожно. Она прекрасно видела его отросшие за несколько часов когти, его ободранные кутикулы, она подходила близко – слишком близко – и без привычного в глазах других людей омерзения глядела ему в лицо.       Она не переспрашивала, как другие, о чем он говорит – хотя он знал, что говорит невнятно. Она не видела в нем уродца с волчьей пастью, она видела в нем волшебника, который упрямствует на занятии и не хочет оживлять чучело лисы.       Эта лиса слишком напоминала ему профессора де Блан. По школе ходил слух, что она анимаг, что по ночам она в обличье лисы бродит по коридорам и ловит мышей… Дилан ни разу не видел ее лисой, но своим волчьим чутьем чуял, что слухи не врут.       – Конгрего Дего.       Лиса подняла голову, повела черным носом, принюхиваясь, янтарные бусины глаз были открыты, пушистый хвост чуть дрожал в такт трясущейся от волнения руки Дилана.       Учебный класс моментально перестал галдеть, все уставились на чучело, которое больше не выглядело мертвым, оно двигалось осторожно, поднялось на ноги, повернуло одно ухо к стоящим у кафедры женщине и юноше, но смотрело на ряд парт.       Профессор де Блан уже не держала Дилана за запястье, она отступила ему за спину, рыжий зверь крадучись пошел к ней, неся за собой пушистый хвост. Пасть его была раскрыта, в пасти – розовый язык и белоснежные клыки.       Дилан Вермиллион поворачивался вслед за траекторией движения лисы, его палочка указывала на лису, серые глаза не отрываясь смотрели на лису. Он бы улыбнулся – но боялся потерять связь, пусть и управлять было не сложно, совсем не сложно… Он пугался согревающего грудь чувства радости – что оно вдруг вырвется наружу, переполнит его и выплеснется за края. Он не чувствовал, как лапы касаются пола, как коготки стучат по камню, как воздух вдыхается в воображаемые легкие и глотку – но он будто смотрел осознанный сон, срежиссированный им самим спектакль, и он его забавлял.       Ну и что, что он сам и кукла, и кукловод. Ну и что, что теперь все видят, как он счастлив.       Лиса схватила подол мантии профессора де Блан и потянула на себя, игриво, различимо рыча, тут же отпуская и начиная снова. Профессор де Блан рассмеялась, она улыбалась, она тоже была счастлива – пускай и вовсе не удивилялась увиденному.       – Пятьдесят очков Слизерину. Спасибо, мистер Вермиллион, это отличный результат.       Дилан не хотел прекращать, он вошел во вкус. Он, наконец, поднял глаза на Камиллу, ему почему-то стало стыдно, почему-то щеки зарделись, лиса уже прекратила тянуть ее за мантию, лишь глядела снизу вверх своими янтарными глазами-бусинами.       Женщина наклонилась и взяла лису на руки, ловко, так, что лиса не успела даже опомниться. Рыжий зверь извивался в объятиях, но профессор де Блан держала крепко – и осторожно, так же, как она до этого держала Дилана за руку.       – Отпускайте, Дилан, – сказала она. – Я держу.       Лиса дотянулась до ее лица и лизнула в подбородок шершавым языком, но Дилан в тот момент уже опустил палочку. Он почему-то знал, как отпускать, он просто выдохнул, и рыжее тело обмякло, превратилось вновь в чучело.       – Какой факультет будет громче всех аплодировать, тем назначу двадцать очков. Не уходите, мистер Вермиллион, вы это заслужили.       Одной рукой она держала его за плечо, второй прижимала к себе лисье чучело.       Громче всех хлопал Пуффендуй.