бессоница

часы показывали полтретьего. завтра (уже сегодня, черт возьми) ранний утренний подъем на работу, которая теперь постоянная и которая у него просто... ну, есть? спать осталось пять часов, а Микки так и не сомкнул глаз, лежа в теплой кровати на чистых цветных простынях, потому что Йену приспичило купить какое-то несомненно ебанутое постельное белье с градиентом, в прохладной комнате, потому что: – комнату необходимо проветривать перед сном, Микки. – нахуя? – так лучше будет спаться. – а я то уж думал, что ты наконец-то признаешь, что воняешь ебанным майонезом. – иди нахуй. – сейчас только шесть часов вечера, мужик. и даже на хорошем дорогом матрасе, на который им пришлось копить три месяца, но Микки все еще не мог заснуть. он улыбнулся мыслям о том разговоре с Йеном... о том разговоре, который был одним из миллионов их подобных диалогов, потому что, как только они переехали в хороший район, заселились в эту небольшую квартирку, Йен стал гребанной хозяюшкой, обустраивающей их жилище, покупающей какую-то, по мнению Милковича, хуету для создания уюта, заботящейся о Микки так, как показывают во всех этих дебильных сериалах, которые они пролистывают, когда ужинают у телевизора пиццей. Йен готовит завтрак. каждое, блять, утро он встает раньше и готовит сэндвичи, горячие бутерброды, вафли (да, он купил ебучую вафельницу), омлет, яичницу и даже блины. то, как Микки охерел, когда вышел полусонный и с закрытыми глазами из спальни и наткнулся (именно так) на какой-то странный запах, он разлепил наконец-то глаза и увидел стопку румяных свежих блинов на тарелке и Галлагера, стоящего у плиты, надо было видеть. надо было видеть его распахнувшиеся глаза, приоткрывшийся рот и замершее тело в неловкой позе. потому что никто и никогда не готовил ему блины. блины, кстати, были зачетные, хотя рыжий и впервые их готовил. когда у них не совпадают смены и так получается, что Йен остается дома, он всегда целует Микки перед тем, как тот покинет их новый дом, и желает удачного дня, при этом, когда Милкович оказывается в личном пространстве Йена, в пузыре, который хранит запах его мужа, он пытается незаметно вдохнуть побольше, потому что пахнет от Галлагера его одеколоном, природным запахом (почему-то Микки думает, что так пахнет солнце) и едой. вся эта смесь создает ощущение настоящего дома, в котором ждут и любят, поэтому Микки ненавидит такие дни: ему так не хочется уходить. Йен заставляет Милковича прибираться в их квартире. Микки делает это без особого энтузиазма: вытирает пыль с книжных полок Галлагера (и почему обслуживать эти пылесборники должен именно он?), забрасывает белье в стиральную машинку, а затем развешивает чистую одежду, пахнущую какой-то ароматной херней, которую купил Йен. интерес у Милковича просыпается тогда, когда он случайно (почти каждый раз) останавливается взглядом на заднице Йена, чуть наклонившегося для того, чтобы вымыть пол. каждое воскресенье они ходят в торговый центр, где закупаются продуктами на неделю. Микки подозревает, что рыжий составляет меню, потому что больно уж он уверенно следует от одной полки к другой. Микки иногда забрасывает что-то, что хочет он, и Йен никогда не останавливает его... только если это нормальная еда, конечно же, а не третья упаковка пива. Микки раз в месяц делает заказ в аптеке на те таблетки, которые нужны Галлагеру. забирает их тоже он и каждый вечер, когда рыжий в душе, в маленький стакан складывает дневную дозу лекарств, необходимые для нового дня. Милкович все еще не может заснуть, а на часах уже без пятнадцати три. он думает о том, что Йен походу хочет собаку. блядского маленького милого слюнявого щенка, который будет забирать часть внимания Галлагера у Микки, и несмотря на то, что он сказал твердое и категоричное «блять, нет, Галлагер», когда рыжий заикнулся о псе, Микки уже знает, что подарит на день рождения своему мужу. он уже приглядел приют, из которого заберет того счастливчика, который его больше всего впечатлит. почему-то Микки кажется, что щенок из приюта, а не от тех, кто их разводит, – предел мечтаний для Йена. ебанное блядство. если (когда) он это сделает, притащит собаку в их квартиру, будет мучаться от бессоницы не просто потому что, а из-за ебучего скулежа или звуков когтей, царапающих дверь их спальни, потому что сюда, в эту святую комнату, Микки уж точно никого и ничего не пустит. Галлагер только для него проветривает эту комнату, а не для каких-то там ушастых и слюнявых. Микки вздыхает. переворачивается набок и смотрит на крепко спящего мужа. он тоже лежит набоку, лицом к Милковичу. его рыжие волосы растрепались, они отросли и сейчас находились в красивом, естественном беспорядке. лицо Йена было расслабленным и умиротворенным, дыхание тихим и размеренным. Микки смотрит и не может понять, почему не надоело разглядывать за столько лет. он ведь точно так же близко лежал и дышал одним воздухом с этим мужчиной, когда тот был еще мальчиком, юношей, когда его лицо было усыпано темными частыми веснушками – маленькими поцелуями, которые оставило на лице Йена солнце, а черты были более мягкие и размытые, волосы медного оттенка. сейчас на лице Галлагера веснушек было меньше, да и те были почти незаметными с расстояния вытянутой руки – Микки нахально считает, что это доказательство того, что теперь целовать лицо Йена может только он, даже солнце под запретом. волосы стали светлее, но все еще рыжие-рыжие как осенние всполохи оранжевых листьев. они женаты уже три года. а Микки все еще чувствует, как переворачиваются блядские бабочки, которым все никак на месте не сидится в его животе, чувствует, как сбивает дыхание и сердце бьется чуть чаще, когда смотрит на своего мужа и тот смотрит в ответ, когда утром натыкается на его голую спину, всю в родинках, пока Йен готовит завтрак у плиты или когда он улыбается вышедшему из спальни Микки, который застал его за сервировкой маленького круглого столика, когда Галлагер что-то бормочет себе под нос во время чтения, лежа у Микки под боком на диване в гостиной, когда Йен прокладывает дорожку поцелуев-бабочек по спине Микки или когда вкладывает свою ладонь в его и неважно, в постели ли они или просто прогуливаются по парку. есть еще целое огромное множество моментов, в которые Милкович чувствует чувства от того, что Йен рядом и Йен его, только его, а не любого другого парня. Микки моргает и вдруг чувствует, как по щеке покатилась слезинка, маленькая такая, ебучая слеза. – ебануться, – шепчет он, быстро вытираю все это убожество со своего лица. он снова переворачивается и смотрит на часы. три ноль две. Микки уже собирается встать и сходить на кухню, может, включить телевизор (и потом огрести от Йена, если вдруг отрубится на диване), потому что сна все еще ни в одном глазу. – ты че, не можешь уснуть без хорошего секса? – вдруг сонно бормочет Галлагер. Микки вздрагивает и замирает, чтобы не спугнуть сонную дымку, все еще окутывающую рыжего. – че молчишь-то? – да блять. если бы это было так, я бы вообще перестал спать с тех пор, как мы вместе. – завались. и все снова затихает, как будто не было этой маленькой перепалки секунду назад. Милкович уже думает, будто Галлагер снова заснул, отсчитывает минуты, чтобы дать тому поглубже провалиться в сон и потом встать и пойти все-таки на кухню. но вдруг Йен начинает ворочаться и затем садится, опуская ноги на ворсистый ковер, который невъебенно тяжелый был, когда Микки тащил его из магазина. – ты чего? – Милкович тоже сел. – хочешь чай? – Йен оглянулся на него через плечо, и Микки залюбовался. – ты сейчас реально встанешь и сделаешь мне чай в три часа ночи? – типа того, – пожал плечами. – меня беспокоит твоя бессонница. Йен положил свою теплую руку на ладонь Микки, и они оба обнаружили, что она оказалась холодной. Галлагер чуть сжал ее, а потом встал и действительно направился на кухню. Микки услышал, как щелкнул выключатель, как Йен наполнил чайник и поставил его греться, как начали греметь дверцы шкафчиков и холодильника. в три двадцать семь Микки будет сидеть на диване, укутанный в плед, потому что «у тебя холодные руки, не хватало еще заболеть и тратить деньги на лекарства» и есть сэндвич, запивать его горячим чаем с медом и разглядывать своего рыжего мужа, который задремал, положив руки и голову на спинку дивана. в три двадцать девять Милкович тихонько скажет: – я люблю тебя. – я тебя тоже, – прошепчет сонно Йен.