Вырасти

«Молод. Красив. Уверен в себе» — мантра, которую Джехён повторяет себе каждое утро перед зеркалом, пока умывается, наносит уходовые средства, чистит зубы; контакт с отражением «глаза-в-глаза». Это немного пугает, но если в конце улыбнуться, когда уголки губ слева дёргаются чуть выше на краткие мгновения — становится легче. И окончательно можно выдохнуть, когда в коридоре омега поправляет свою береточку. Она раздражает, омега искренне ненавидит все эти головные уборы, но мода, но стиль, но эта новая ежеутренняя установка «Молод. Красив. Уверен в себе». Последние сомнения улетучиваются, когда Джехён после своих пар заходит в комнатку телестудии, где почти безвылазно обитает собранный, красивый, приятно пахнущий Ёнхо. Альфа поправит рукава кремовой рубашки и обернётся на соведущего, оценит долгим взглядом и кивнёт в знак приветствия. Хотя Чон до последнего будет надеяться на одобрение. Но всё же первокурсник пройдёт в комнатку, сядет рядом, разложит вещички и приступит к работе. — Что тебе говорят старшие о сессии? — между делом спрашивает Со. — Желают удачи и смеются, — хмыкает Джехён, выделяя удачно написанные слова в сценарии. — Совсем скоро тебе предстоят первые зачёты и экзамены. Тебе стоит постараться, — Ёнхо поворачивается к младшему, устраивает локоть на столе и мягко улыбается, — Хэй, если всё будет хорошо, то на каникулы мы можем куда-нибудь съездить, как это было летом. Возьмём также Юту и Сычёна. Что скажешь? Чон растерянно бегает взглядом по столу, комнате, своим рукам, листам, в какой-то момент оборачивается на свой персональный Рай и Ад в одном флаконе, пару раз моргает и кивает: — Было бы неплохо. Но надо разобраться тогда со всей этой сессией, да? — Разумеется, — фыркает парень, заправляет светлые волосы за ухо, привлекая к себе ещё больше-больше внимания, — Тебе стоит хорошо проявить себя сейчас, чтобы потом преподаватели прикрывали глаза на косяки. Но в первую сессию обязательно выложись на максимум. У тебя же Ли Тэён куратор? Вот и спроси его об успехе. Я могу пока и без тебя поработать. Всё в порядке. — Спасибо, Ёнхо, но… — Джехён дёргается от мысли, что пока он будет занят зубрёжкой, рядом с альфой возникнет какой-то другой омега, и бедный Чон навсегда лишится своего шанса на счастье. — Доверься мне, — щурится Ёнхо, и у младшего нет ни слова против этого. Больше всего на свете он хочет верить именно ему, и готов встретиться с провалом, только бы доказать, что, в самом деле, доверяет так полно и глубоко. Как не делает этого на самом деле. … И ведь никто даже не удивляется явившемуся в вызывающе красной рубашке на зачёт Джехёну. Омега вышел отвечать первым на сложном предмете, потому что требования к себе у него самые высокие. Если говорить объективно — то не по плечу завышены. Круги под глазами, что теперь под консилером аппы, или ещё какой-то косметикой — Чону без разницы, главное, что более-менее подошло по цвету и скрыло доказательство тяжёлых бессонных ночей, которые окупились первым успешным зачётом, впервые — завистливыми взглядами сокурсников. О, если в первое время ему казалось важным быть с ними на одной волне, то теперь — незачем. Теперь Джехён задаст им жару, покажет, кого упустили они из виду, пренебрежительно отнесшись к странному ботанику в своей группе, который в первый день имел неосторожность познакомиться с ещё более нелепым чудилой. Пролистывая свои скудные конспекты глубоко за полночь, Джехён в сотый раз убеждает себя, что это всё ему пригодится, что учёба важнее какого-то там Со Ёнхо, но снова и снова возвращается к своей «точке сброса», вынужденный теперь успевать по всем показателям. Парень даже скидывает входящий Сычёна, тут же посылая единственного близкого друга — это он виноват, что в жизни Чона появилась такая больная любовь, ради которой надо кроить себя под недостижимый идеал. В один из вечеров, когда до экзамена по матанализу осталось два дня, Джехён ломается. Это происходит как-то резко и бесконтрольно. Омега так и не смог удалить из друзей своего истинного, так и не заблокировал его, иногда пролистывая случайные новости со своим малявкой. Но когда уставший, вынужденный зубрить и дальше мутные теоремы, старающийся сверх сил и вынужденный вести такой образ жизни ради одного-и-только Ёнхо, он видит счастливо улыбающегося Джемина на фоне заснеженной детской площадки, по горке которой скатываются в обнимку двое других школьников, срывая кем-то повешенную на бортики гирлянду — Джехён, он…. Он придумывает себя там — рядом с Джемином. В этой фантазии малявка затаскивает его на эту дурацкую горку, сталкивает по скользкому металлу и скатывается следом, обнимает за талию щуплыми ручками и заливисто смеётся, оглядывается на друзей и машет тем. Картинка развивается как-то стремительно. Теперь Джехён сдёргивает сияющие огонёчки и обматывается ими, пока Джемин достаёт телефон и делает пару фоток, обещая обязательно выставить их с какой-нибудь дурацкой подписью. Может, пока эти друзья малявки где-то бегают по округе, истинные лягут под скатом, плечом к плечу, будут делиться глупыми мечтами о будущем, смеяться друг над другом, пока не столкнутся взглядами…. И Чон выпрыгивает из своей фантазии в реальный мир, где учится не на того, кем бы хотел стать; где пытается добиться расположения человека, который держит его во френдзоне уже несколько месяцев; где он вынужден собирать себя на занятия, на экзамены, готовиться к соцвзаимодействию, как готовятся, верно, великие политики к походу по красной дорожке на очередной пресс-конференции: чтобы ни один мускул, ни один жест, ни единым словом, и чтобы самый великий актёр утирал слёзы зависти чужому мастерству. На несколько мгновений парень откидывает от себя бесполезную тетрадь, накрывает лицо ладонями, пытаясь унять эти мысли. Лампочкой загорается идея — позвонить Сычёну, но свои же слова буквально пару часов назад «Прости, у меня экзамены, давай свяжемся позже» и ответ «Удачи!» лишают этой возможности. Джехёну почему-то становится смешно со всей этой ситуации — в которую загнал сам себя. Отец стучится перед тем, как войти в комнату, оглядывает строгий порядок даже теперь, потом своего ребёнка и пожимает плечами: — Ужин, Джехён-и? Чон кивает в ответ и поднимается. Он на автомате садится за стол с родителями, вроде как в тему кивает на вопросы-ответы, пару раз надолго так залипает в экран телевизора с юмористическим шоу, а потом получает вторую волну вдохновения, так что выскакивает из-за стола, так и не доев. — Юта-хён, ты занят? — Джехён закрывает дверь в свою комнату, уже надевая тёплые штаны. — Не то, чтобы очень. А что? — до противного медленно. — Давай встретимся? Прямо сейчас, я выхожу уже, — пока японец пытается внести в поток сумасшедшего осознания здравые мысли, омега кидает телефон на кровать, накидывает поверх домашней футболки старую клетчатую рубашку, которую так и не смог выкинуть, хотя «такое носят только хипари-ботаны, я не такой!», но она шерстяная, тёплая, — Юта, не говори Сычёну только, ладно? — Чон уже в коридоре и прижимает экран к щеке, пока втискивается в бутсы. На том конце слышно только тишину, но Джехён не против. Даже если Накамото откажет, он и один прогуляется. Судорожными движениями омега вставляет наушники в уши и бредёт к парку в паре кварталов от дома. Ветер за пределами его внутреннего мира — нещадный. «Холодно, что п#####» — так сказал бы Сычён, но его рядом нет. И Юта, как оказалось, если и подойдёт-подъедет куда, то только через час и всего на час — комендант не пустит обратно в общагу после 23, даже если это сам господин Накамото.        Есть в мире такие прямые, которые параллельные, которые отличаются ото всех иных тем, что не пересекаются. Но Джемин знает несколько фокусов. Ему их рассказал умный Хуан Ренджун на тех выходных. Омега взял его лист в линейку, несколько раз подёргал перед глазами порывистыми движениями, спрашивая: — Все линии параллельны, не так ли? Не так ли? Альфа кивал и повторял: — Да! Да! ДА!!! «Будущий врач» успокоился и выдохнул, окинул всех своих друзей гордым взглядом и выдрал лист из тетради. Но прежде, чем хозяин успел возмутиться, Ренджун сначала свернул лист в трубочку, чтобы полосочка к полосочке, ещё раз довёл каждого до ручки своим этим: — Они всё ещё параллельны?! А потом омежка сложил лист так, что полосы пересеклись сначала под острым углом, потом стали перпендикулярны. Как вердикт, китаец вынес: — В космосе прямые также пересекаются. Это что-то вроде пространственно-временного континуума. Так что Джемин точно знает, что в мире бывают ситуации, когда вот такие прямые пересекаются. Когда альфочка, возвращаясь после долгой прогулки с друзьями, решает сократить путь домой через парк, нагло перепрыгнув через забор, на бегу поправляя бурую шапку и не решаясь застегнуться, вдруг узнаёт аромат, вдруг узнаёт фигуру, вдруг сталкивается взглядами, то как-то враз замирает. В паре метров от Джемина стоит Джехён. Потерянный, будто маленький ребёнок, удивлённо раскрывает глаза, спускает капюшон с головы, вытаскивает наушники, не разрывая зрительного контакта. На ещё раз поправляет шапку, запахивает прошлогоднюю куртку, обнимает себя за талию и подходит к старшему. Было бы странно сейчас избежать разговора, верно? Джемину нравится рассматривать своего истинного. Даже с болезненно-красными щеками, что теперь стали меньше, делая лицо острее и опаснее. Даже так, альфа любуется омегой, находит едва уловимый аромат того густо-тягучим — будто сироп во время ангины. Они стоят в метре друг от друга, не решаясь сказать и слова. Сколько прошло с момента последней такой встречи? Три месяца? Уже четыре? Сегодня январь, значит вовсе — пять? Джемин прибавил в росте, хотя может, всё дело в более тёплой зимней одежде — ведь даже плечи малявки кажутся больше. Хотя Джехён всё ещё выше, всё ещё старше. И омеге становится так стыдно за своё опухшее от слёз лицо, за убогий внешний вид, за эту встречу в минуту его слабости. Чон поджимает губы и отворачивается, сжимает руки перед собой в замок и перекатывается пару раз с пяток на носки. — Привет, — выдыхает Джемин клубочек белого пара, дожидается, пока тот поднимется куда-то вверх, позволяя разглядеть лицо Джехёна, — Хочешь сбежать теперь? — омега молчит, так что альфочка ощущает себя хозяином положения, и в его тело заливается смелость, которой прежде не было, — Всё в порядке. Ты не обязан быть смелым. Если не хочешь меня видеть, даже вот так, то я просто побегу дальше, мне домой надо бы до десяти. Уроки! Парнишка хмыкает и запрокидывает голову, выталкивает из лёгких горячий воздух, наблюдает за тем, как тот, оказавшись на зимнем ветру, будто тушевыми штрихами превращается в свернувшегося в сотни колец дракона. — Я рад встретить тебя. Просто это так неожиданно, — Джехён поджимает губы. Потому что голос у его истинного, в самом деле, стал ниже, почти такой, каким он и представлял. Подумать только, каких-то пять месяцев, а мальчишка стал старше, стал краше. Однако: — Что ты тут делаешь? Почему ещё не дома? — О, просто гулял с друзьями, — Джемин опускает голову, смотрит на омегу перед собой и широко улыбается, — Мне стоит познакомить тебя с Реном, он очень странный, но весёлый! — У тебя есть новые друзья? Это здорово, — Чон скрещивает руки на груди и поворачивается всем собой к тропинке, что ведёт в сторону качелей. На ловит взгляд старшего и усмехается, первым делает шаги в нужное направление, вынуждая следовать за собой, потому что на ходу делится: — Конечно. Было бы странно ни с кем больше не знакомиться, разве нет? Даже с Тэном. Он прикольный. Только в друзья не добавляет. — Ты знаком с Тэном? Как? — Джехён становится перед пластиковой сидушкой, садится на ту и прячет ладони в карманы куртки. — Это вышло случайно. Я только знаю, как он выглядит, и что он — твой друг. Очень щедрый, стоит отметить, — Джемин неловко хватается за ледяную цепь, начиная слабенько раскачивать истинного, — Мне даже стыдно, что я тогда сбежал. Кстати, если бы ты написал, что стесняешься меня, я бы понял сразу. И тебе не пришлось бы бегать от меня. Не делай так больше, ладно? — Ага, — будто зачарованный, отвечает омежка. Он запрокидывает голову, подобно тому, как это делал его малявка некоторое время назад, разглядывает серый пурпур неба над головой: — И почему звёзд не видно? — Снег обещали сегодня ночью, — на автомате отвечает парнишка, прислонившись плечом к треноге и глядя куда-то мимо старшего. — Совсем скоро, наверное, — вздыхает Джехён, поворачивается к Джемину и кивает, упирая пятки в смесь песка со снегом, — Ну хватит, а то меня укачает. Альфа выдыхает и отрывает себя от качелей, направляется в сторону турника и повисает на нём, раскачивается посильнее и закидывает на соседнюю перекладину колени, отпускает руки и смотрит на перевёрнутый мир. Наблюдая за ним, Чон волнуется. Он не может объяснить природу этого чувства, но сердце будто обрывается в первый раз, когда На просто оборачивается к нему спиной и уходит; и ухает в живот во второй — когда пальцы мальчишки отпускают металл. От волнения омега даже срывается с места и в пару скорых прыжков оказывается перед мальчишкой, упирается ладонями в колени и сгибается к лицу того: — И как тебе? — Мир наизнанку? — На делает «итальянский жест» рукой и шире улыбается. — Вверх тормашками, — мягко поправляет старший. — Ну, тебе стоит попробовать, чтобы понять весь спектр получаемых эмоций, — Джемин выгибается в позвоночнике и становится руками на землю, скидывает ноги с турника и одним слитным движением, будто прыжком с небесного дна, оказывается стопами на асфальте, отряхивает ладони и кивает, — Попробуй. О, или если страшно, то ты всегда можешь использовать суставы, как рычажки. — Чего? — Джехён вытаскивает скудное содержимое карманов, передавая в уже протянутые ладони истинного. — Садишься сюда, — парнишка опускает ладонь на ближайшую перекладину, — Цепляешься стопами за неё, — машет на соседнюю головой, — И будешь опускаться сюда. Я тебя поймаю. Это точно. На оборачивается к Чону и задорно подмигивает. Не то, чтобы Джехён вот так сразу полез и был в настроении, испытывал желание, а тем более — доверял мутной схеме, которая излишне складно звучит; но омега всё же последовал полученной инструкции: зацепился голеностопом за дальнюю перекладину и, крепко держась ладонями за ту, на которой сидел, стал плавно скатываться бёдрами всё ниже и ниже, пока позволяла длина и сила икроножных. А потом настал роковой момент, когда нужно отпустить ладони. Страшно вот так слёту падать вниз головой, спиной вперёд в неизвестность, не испытывая уверенности в собственных силах. Гораздо позже, когда сдаст последний экзамен, Джехён найдёт в сегодняшней встрече три сотни метафор, а эту выделит особенно в своей фантазии. Но пока Чон только сильнее сжимал металл, ощущая, как тот увлажняется от собственного пота. Парень несколько раз медленно — о нет, судорожно, слишком скоро, ощущая боль в диафрагме от неудобного положения — выдохнул, крепко-накрепко зажмурился, но так и не смог ничего сделать. Обиднее всего нагнало осознание, что вернуться в прежнее положение не получится вовсе. В теории — запросто, но на практике оказывается ещё страшнее. Стоящий прямо за его спиной Джемин напряженно следит за каждым движением истинного. Альфа еле сдерживается от умилительного сравнения омеги с забравшимся на высокое дерево котёнком, и от желания подбодрить — потому что уже сотни раз слышал от друзей, что помогатор из него на троечку, даже жёсткая рука Хуан Ренджуна была полезнее вскриков На в духе «Ты справишься! Вух-ху-ху!». Так что, парнишка переминается с ноги на ногу и ждёт, пока его позовут на помощь. Но нет, Чон Джехён — гордый, он справится, он что-нибудь придумает. Студент перехватывает железку под рукой, нещадно качается вперёд-назад, теряя равновесие, когда всё же выдыхает неопределённый звук, который малявка расценивает сигналом о помощи. Джемин подхватывает его подмышки, держит ощутимо крепко через слой куртки: — Отпускай-отпускай-отпускай…. Джехёну не нужно больше никаких слов, заявлений в духе «доверься мне» — в такие моменты подобное вообще звучит настоящим издевательством и вызывает втрое больше подозрений. Но вот так просто — «отпускай» — и омега отпускает руки, задерживается в прежнем положении на несколько секунд, успевает удивиться тому, как крепко его держит Джемин, а потом медленно разгибается. От его макушки до земли не больше пяти сантиметров, и если бы На был не так аккуратен, а сам Чон был бы более отчаянным — точно бы ударился. Но сейчас всё было правильным. На грани провала, опасности, но тонко соблюдая все предостережения… — И как тебе мир вверх-тормашками? — альфа выгибается так, что едва не встаёт на мостик, но перехватывает взгляд старшего и криво ухмыляется, наблюдая, как кое-чьи бледные щёки наливаются алым цветом. — Могло быть и лучше. Не знаю. Пока не определился — ты загораживаешь обзор, — омега пытается закатить глаза, но только дёргает зрачками. — О как, ладно, — парнишка возвращается в нормально функционирующий вертикальный мир и устраивается рядом с Джехёном, без помощи располагаясь также, даже раскачивается вперёд-назад, задевая курткой покрытие. Наверное, Джехёну давно надо было вот так прогуляться, расслабиться, вспомнить, что мир состоит не только из гонки за призрачной симпатией Со Ёнхо. Что есть вещи проще и дешевле, и что есть простые люди. Дети, правда, но разве в его положении стоит быть привередой? Становится на ноги Чон тоже, благодаря Джемину, его крепким рукам и уверенно-спокойным: — Скидывай ноги, отталкивайся. Осознание неизбежной, снова долгой разлуки давит на виски Джехёна. Он жуёт нижнюю губу, позволяя малявке проводить себя до подъезда, под фонарём которого всё же останавливается и, оглядев Джемина с ног до головы, наспех обнимает. Жмётся теснее, ищет носом кусочек кожи меж слоёв воротника куртки и высокого горла полосатой водолазки, куда-то туда же благодарит и, прежде чем альфа придёт в себя, чтобы хотя бы обнять в ответ, омега сбегает к двери, несколько раз подносит ключ к домофону, кое-как дожидается спасительного пиликанья, прячась в подъезде. Оставшись наедине с собой, Джемин выходит из-под козырька, вскидывает голову, наблюдая, как редкие снежинки плавно спускаются с неба. Парнишка раскрывает рот, ловит парочку языком и смеётся: — Зря ты поторопился. Торопыжка Джехён-и!