Вырасти

С Джемином что-то происходит. Ренджун понимает, что это любовь так влияет на альфу, но помня о Джено и Донхёке, не понимает, почему с Джемином происходит это. А случается довольно простое явление: прежде зароненное зерно неуверенности, нестабильности, мысли о своей неполноценности снова дали ростки в душе На. И парень, правда, пытался сделать с этим хоть что-то, вовремя ловил себя, и даже забыл напрочь, когда Джехён поцеловал его, когда обнял, когда свидания стали случаться чаще — ничего подобного не было и намёками. Но расцвело буйным цветом, когда Чон поставил своего истинного снова не на первое место. Вечереет как-то совсем уж скоро, Джемин молчит и пьёт пиво с бутылки, будто не мерзнет в тонкой зелёной куртке, и будто не может рассказать об этом сидящему рядом Рену. Омега запрокидывает голову и смеётся: — Ты слабак, да? — Ты кинул меня тогда в тачке, — мрачно отвечает альфа. — Я влетел с этой тачкой на свидание с придурком! — вспыхивает Хуан, тут же роняя голову на грудь и прячась под высветленной чёлкой, — Это был Лю ЯнЯн. — Богатый, модный, наглый? — оборачивается к другу На, припоминая что-то такое. — Да. Хотя знаешь, — усмехается и отпивает со своей бутылки, — Про меня говорят также. Но этот альфа… Он раздражает меня. Джемин только усмехается — ему хватит пальцев одной руки, чтобы посчитать альф, которые не бесят Рена. Таких два с половиной: он сам, некий Сяо Децзюнь, и вроде как, Ли Джено. И кто такой Децзюнь, Джемин тоже не знал, как и причин, почему Хуан так редко и приятно о нём отзывается. У На свои проблема. Точнее одна большая. Очень красивая. И жутко раздражающая. По имени Чон Джехён. И из-за этой проблемы Джемин чувствует себя неполноценно. Он просто не может понять, чем не угодил, что сделал не так, что сказал, что НЕ. И этот омега рядом не помогает. Ренджун только больше пьёт и стремительнее краснеет: похудел, и толерантность к спиртному также скоро испарилась. Хуан вообще выглядит ещё более жалко, чем На. Два неудачника. — А тебе нравится кто-то? — спрашивает альфа. Он растирает колени ладонями, желая согреться. Привлекает этим жестом к себе внимание: китаец долго и пристально наблюдает за движениями его рук, шмыгает носом и моргает: — Я не думал никогда раньше об этом так серьёзно. И, кажется, что я так и не нашёл кого-то? Типа, я не ощущаю всей этой вашей чуши вроде мотыльков внутри, смущения или чего-то ещё. Может, я не романтик? Неопределённо хмыкнув, Джемин делает ещё пару глотков и встаёт на ноги, тыкает пальцем на друга: — Ты должен поддержать меня. — Я? — смеётся Рен, — И как ты себе это представляешь? — Скажи мне что-нибудь хорошее. Не знаю, — отворачивается и цокает языком, оглядывает улицу перед своим подъездом, — Типа: «Ты молод, красив, уверен в себе». — Ха! — омега откидывается спиной на лавку, — Ладно, с первым я не поспорю, но оставшиеся утверждения — так себе. Мы оба же в курсе, да? На Джем, ты такой идиот, — он взмахивает руками, — Не я твоя проблема, и не мне её решать. Иди к своему истинному, пусть он говорит тебе эти слова. Прямо под фонарём останавливается человек. Его тень кажется особенно длинной потому, что он стоит спиной к свету, но лицом к двум говорящим. Судорожно выдохнув, Джемин отворачивается от Джехёна. Ренджун же наоборот — только на этого омегу. А Чон сжимает губы и сглатывает ревность, медленно выдыхает через нос и выпрямляет плечи: — Я почувствовал, что тебе нужны эти слова. — И что дальше? — выходит грубо. Но На не до вежливости. Он всё-таки хочет обидеть этого идиота-истинного. Потому что омега его — постоянно, словами, поступками, улыбками и обманчивыми взглядами. Почему альфа так сдерживает свои порывы? Такой идиот? Почему нельзя? — Джемин, я… — Чон заикается на предложении, что ему никак не свойственно, но рядом с эти парнем — так часто. — Я, пожалуй, пойду, — Ренджун чуть склоняет голову на прощание и почти сбегает отсюда. В тени подъезда остаются двое. Декабрьский холодный ветер намекает им скорее обняться и согреться, но впервые Джемин тот, кто отталкивает, а Джехён тот, который идет следом. Чон сидел и корпел над домашкой некоторое время назад, когда в сердце стала прокрадываться чёрная обида, сжимающая в тугие тиски и отпуская на волю гнетущей тоски. Он ухватился за грудь и пытался понять причины своего учащённого пульса, не найдя ни одной, определил единственный вариант. Наскоро одевшись, Джехён ещё несколько раз обдумал, обулся и посидел в коридоре, не решаясь идти по адресу, который помнил, но по которому уже столько не ходил. А дальше уж не было смысла ждать, и омега пошёл. Каждый шаг — как стрелой в лёгкое. Но он шёл, трижды разворачивался, и четыре раза продолжал. И дошёл. А сейчас смотрел на Джемина и слова сказать не мог. Собирался, готовился, но вот теперь — растерялся. В голове — ничего умного. — Джемин, — зовёт Чон, опуская голову. — Ну? — На всё же оборачивается на истинного. Секунда длится вечность. Практикующие свободное падение часто говорят, что время замедляется. Космонавты докажут вам, что парадокс близнецов на двух разных планетах действителен и непоколебим. И Джехён на своей шкуре прочувствовал, как за одну только секунду мир взрывается, как горят щёки и особенно сильно — уши, как всё изнутри сжимается и оседает от страха, уходит в пятки, что тяжко стоять на месте ровно. — Ты дорог мне, — выходит натянуто, и омега сжимает руки в кулаки, чтобы дополнить, — Я люблю тебя. Не веря самому себе, Джемин делает шаг назад, оглядывает истинного, роняет недопитую бутылку и даже уверен, что сильно пьян, прямо как Рен, да, тоже постарел и не переваривает. — Я совершаю много странных вещей. Сам не могу объяснить. Мои поступки противоречат логике, — Чон вдруг прикрывает свои губы ладонью, другой — трёт щёку от смущения, — Я не из тех, кого можно прочитать по учебнику, я нарочно делаю обратное. Но я… Во всём этом есть одна вещь. Есть ты. Сердце у Джемина заходится совсем уж бешенным кроликом, немножко ведёт, в сторону, тянет упасть уже на эту лавку, чтобы не своими ногами поддерживать опору, которую этот омега снова выбил. Всегда так делает: заставляет сомневаться, выворачивать себя наизнанку, додумывать и — сквозь строки, чтобы альфа гадал, чувствовал и угадывал, чтобы именно «угадывал». Но сейчас происходит что-то совсем непредсказуемое, из ряда вон выходящее, не свойственное Чону. — В любви к тебе — я прав. Добивает Джехён. Отрывает взгляд от земли и весь трясётся в напряжении, ожидая Джемина. У альфы из эмоций — удивление и радость. Он поверить не может: чтобы истинный ему признался. И видя его улыбку, омега смелеет, делает шаг ему навстречу: — Я не умею, я не знаю, как это сделать. Не знаю, как этому научиться, у кого… — Не смей, Чон Джехён, — обрывает впервые за долгое время молчания, подходит ближе, берёт ладошку Чона в свою, в который раз удивляется этой нелепой разнице, и умиляется тому, — Давай учиться вместе. У тебя всегда был я. Джехён оглядывается, тянет их на лавку и первым обнимает Джемина за пояс, запрокидывает голову и укладывается затылком на его плечо, смотрит в густые серые тучи неба: — Джемин, это важно. Я хочу объяснить тебе кое-что. — Да, — парень также устремляет взгляд в небо. — Это будет звучать странно. Но представь себе Океан в небе. Как думаешь, такое возможно? — Океан звёзд? — пытается понять альфа. — Нет, — коротко смеётся, устраивается щекой на его плечо, ладонь — на острое колено, — Кто живёт в океане? — Касатки? Морские звёзды? — в голове ничего не укладывается. Присутствие Джехёна волнует больше, эта близость, касания, и градусы — у Джемина желания далеко не детские и фантазировать сложно, нереально. — Да, да. Они также живут там, высоко. Рисуй их: касаток, рыбу-меч, летающих рыб. Корабли в небе, как у Питера Пена, — вдохновлённо продолжает Джехён, — И мы там с тобой. — Там? — хмурится На, — Но мы тут. Чон закатывает глаза, утыкается подбородком в косточку и заглядывает в глаза истинного: — Фантазируй. Подумай об этом так. Джемин, — он резко садится, сцепляет ладошки друг с другом, — Мне так проще будет выразить свои чувства. Альфа жмурится — он не умеет вот так сочинять на ходу, ему сложно это представить, невозможно понять. И омега подсказывает, объясняет, погружает вовнутрь, описывает подходяще, порой касается На тут и там: по колену, груди, плечу, бедру, ниже по животу и подбородка, будто приправляет свои слова специями, делая острее, прянее. Погружает в свой сложный мир, пытается составить инструкцию, пытается объяснить хотя бы самому себе. С Ёнхо было просто: они говорили на одном языке, понимали друг друга с полуслова, были идеально совместимы своим разумом. Со только начинал, как Чон подхватывал и рвался воплощать чужую идею в жизнь. Они раскрутились за счёт этого, и по этой же причине никогда бы не смогли быть вместе: оба живущие в эфемерном пространстве, не смогли бы создать земного. Джехён понял это только недавно, будто на днях, но как-то на подкорке, будто нарочно между делом, чтобы поняв, не забыть случайно. И если с Ёнхо всё понятно, то Джемин прежде казался тем, кто легко угадывал Джехёна, предугадывал, читал, предчувствовал, предвосхищал. Возможно, он потерялся в своём становлении, а может, это разлука с омегой лишили его подобного таланта. И Чону теперь нужно растолковывать, погружать глубже, принимать вопросы, открываться больше, выглядеть глупо в глазах истинного, выглядеть наивным и маленьким, уязвимым. Но когда Джехён говорит о мотыляющемся из стороны в сторону меж облаков якоре, его глаза невероятно сияют. И когда Джехён говорит: — Поцелуи в лодке, когда качает по волнам, когда вот-вот — и за борт. Каждый раз рядом с тобой я окунаюсь в воду. Мы прошли множество рек по отдельности, но какие-то: друг за другом. И сейчас мы на «Сожалении». Пора менять курс. Я подумал, что мне надо сделать резкую смену курса. Чтобы мы были вот так вместе. И я хочу сказать тебе это так. Джемин, я не умею иначе. Когда Джехён прикрывает глаза и целует Джемина в челюсть, когда льнёт к альфе в объятиях, когда разворачивает На к себе и сам — к нему, то дополняет, глядя прямо перед собой в чёрный омут чужих глаз: — Я задыхаюсь, когда мы синхронизируемся. Мне больно, но будто легче. Я ощущаю твой пульс, но боюсь ошибиться. Будто ты в иной плоскости чувств. У меня всё — комками, пятнами. У тебя всё проще. Так всегда было. Когда у Джемина сдают нервы, и он обнимает омегу в ответ за талию, утыкается носом ему под шею, Джехён сжимает рукава его куртки и вдруг смеётся: — У меня на кровати до сих пор валяется этот пёс, рыжий Юно. Он идиотский, но я так люблю его. И то, как долго он сохранял твой аромат. Я бы и от шарфика не отказался, но это дело принципа, вопрос моей гордости. Да, я такой вредный, Джемин, стал ещё и зазнайкой, брюзгой. Но я отступаю от всего этого, только рядом с тобой. Ты — моё исключение. Мои минуты слабости. Ставишь в неловкие положения постоянно. Прежде Ёнхо часто говорил о зоне комфорта, и создавал подобное вокруг себя, создал этот телепроект, как своё собственное убежище, которое смог разделить на меня с Тэхёном. А оказывается, за границами устоявшегося и общепринятого лежит что-то важнее, дороже. Но это же…. Осуждается такое поведение. Сложно противостоять. И когда сам не уверен… Мне жаль, что я не мог раньше быть таким же открытым, и что ты только сейчас получаешь от меня ответ. И он снова — вот такой. Потому что для меня отношения — это несколько иное понятие. Джемин понимает его краткими обрывками, выделяет что-то своё, что-то особенное. Держит омегу, охотно отвечает на касания, поцелуи, кивает, поддерживая беседу. Чон много говорит, что можно было бы выразить короче, так, как это сделал альфа: — Я понял, что ты хочешь сказать, — у На зрачки перекрывают радужку, закидывает ногу на ногу, ощущая неловкость своего естества, — Ты — маленький мальчик. Что тогда в девятнадцать, когда ты не знал, что делать с истинностью. Когда ты не был готов, и тебе было проще и понятнее бежать за этим Ёнхо. И сейчас ты… Ты стал просто грустным, но остался таким же ребёнком. И снова не знаешь, что делать. Боишься, но ведёшь себя так уверенно. Ты же знаешь, что тебе больше не надо ни перед кем играть. И ты сам знаешь, что ни Сычён, ни Юта никогда не смеялись над тобой всерьёз. Как и все прочие эти люди. — И самое главное, Джемин. Ладонью Джехён поглаживает скулу Джемина, второй — держится за его плечо, когда, подняв ногу, ведёт голенью по его выше, закидывает на колени альфы. Его разгадали, ему приятно это. Его разложили по полочкам, разобрали так, что теперь самому стало ясно. Он видит себя глазами истинного, чувствует свои эмоции его сердцем. Оказывается, это всё проще. Это всегда было простым, стоило только быть чуточку смелее, увереннее в себе, независимее. Но к Чону это пришло со временем. Закрепляется теперь. Осталось только последнее. И На жмурится на несколько секунд, перехватывая ногу истинного, и пытается устроить его всего удобнее в своих руках, что не так уж и просто: всё-таки омега чуточку больше него, и вот такие объятия оказываются странными. Но Джемину хочется собрать Джехёна всего в свои руки, чтобы ответить после нежного поцелуя, когда Чон окончательно растворился в его аромате, в нём самом, доверчиво прикрыл глаза: — Ты хочешь, чтобы я берёг тебя. Даже если не понимаю. — Я всегда доверял тебе больше себя, — выдыхает омега. И оказывается невероятно прав. Истинным его видел чаще других только истинный. Джемину достался капризный Джехён, достался и трусливый; охотно кушающий дешёвый фаст-фуд Джехён; достался разбитый и со слезами на глазах; достался и более смелый Джехён, который делал первые шаги, который снова и снова предлагает синхронизировать сердца; он помнит Джехёна старшеклассником, который впервые закурил, и держит в своих объятиях сейчас изящного, по-взрослому нежного Джехёна. Джемин получил мало кусочков своего омеги, но зато урвал самые драгоценные, о чём прежде думал лишь в случайные мгновения, не мог до конца понять по юношеству. И теперь они могут создать множество новых воспоминаний, таких же чудесных и светлых, ярких и беззаботных, закрыв этот вопрос, как Чон того хочет. На тоже ведь хочет. И он пойдёт на это. Создавать прекрасное вместе.