Назад в прошлое

      — Отойди… — Гром сжимает крепче пистолет. — Отойди, — повторяет он, и голос предательски дрожит.       По лицу Смирнова видно, что он уже всё решил и не отступится. Его придётся убить. Убить напарника, друга, потому что иначе никак…       Щёлкает курок, и ничего не происходит. Магазин пуст. Дальше всё случается слишком быстро. Константин не успевает сообразить, только автоматически отшатывается в сторону и, округлив глаза, как в замедленной съемке, смотрит на Юру, который падает на гору денег с дырой во лбу. Пуля, предназначавшаяся Грому, уходит куда-то в потолок.       Константин оборачивается и, ещё не успевая обдумать всё, направляет бесполезное сейчас оружие на выходящего из-за угла человека.       — Тихо, тихо… — Рыжий парень с разбитой губой вскидывает руки над головой, бросая на пол подобранный, очевидно, у кого-то из убитых наёмников пистолет. — Спокойно, шеф!       — На пол, живо, — чуть не срывая голос, хрипит Гром. Нервы сдают окончательно. Ну и ночка.       Незнакомец медленно опускается на колени, держа руки на виду, и вдруг тихо смеётся:       — Да свой я, свой. Кстати, вашей маме зять не нужен? Ну, точнее не маме, а сыну. — запнувшись, уточняет: — Мм, не зять, а отчим…. — У Грома натурально отвисает челюсть. Голова всё ещё идёт кругом от той дури, что швырнули ему в лицо. Гребаный Анубис, надо же было так. Перед глазами плывёт, понять, что несёт этот чудик становится всё сложнее.       Помещение снова озаряет вспышка молнии и сразу за ней с неба обрушивается раскат грома. Гроза бушует за стеклом и где-то совсем рядом уже орут полицейские сирены. Константин внимательнее вглядывается в лицо стоящего перед ним и с удивлением узнаёт в нём того самого оборванца, которого принял за наркомана прошлым утром. Может, не надо было отбивать его у хулиганов, проблем было бы меньше? Рыжий облизывает распухшую губу и морщится, когда этажом выше снова раздаются крики и автоматная очередь.       — Шеф, так понимаю, спецназ на месте. Возможно, пора придумать объяснение всему вот этому, — он крутит головой, обводя помещение взглядом, — и свалить в закат?       Гром трёт лицо и немного приходит в себя. Точно, надо действовать и срочно. Он сам не понимает, почему просто не бросает этого чудика здесь дожидаться Прокопенко и других, кому захочется разбираться с его личностью, мотивами и целями, почему ругается под нос и протягивает ему руку, помогая подняться.       — Может полезным будешь, пошли, — бросает он, поднимая с пола пистолет и таща парня за собой туда, где по его предположениям должен быть выход. Сумасшедшая ночка. Быстрее бы убраться отсюда.

***

      Разумовский, к своему стыду, не помнит всего, что случилось во временной промежуток с момента, как он очнулся на мокрой траве в каком-то грязном, заваленном мусором дворе, и его отчаянной — но успешной! — попыткой спасти Грома-старшего от пули этого не особо остроумного болтуна с замашками ковбоя. То, что случилось до этого, он тоже не в состоянии полностью осмыслить, и, может быть, дело именно в этом.       Последнее, что остаётся в памяти от момента «до» — это оглушающий взрыв за спиной, резко накрывшая с головой волна обжигающего жара, удар затылком об пол и кромешная чернота перед глазами. Это конец, и Разумовский больше не хочет тешить себя иллюзиями. Для него это финал, красивое огненное завершение. Он понимает, что проиграл, наверное, за секунду до окончательной поломки костюма, когда отбрасывает в сторону огнемёт по велению другой, не успевшей смириться со смертью, части разума. Сергей физически ощущает это разделение, словно просветление, познание истинной сути, прошибающее его. Он перестаёт бороться и проваливается в черноту, как будто стремительно несётся на самых крутых американских горках. Может для той оставшейся в том пылающем кошмаре половины ещё не всё потеряно, но он не думает, что дальнейшая жизнь будет лучше такой абсолютной, идеально прекрасной пустоты, сквозь которую он сейчас проваливается. Всё тлен и суета: и спасение из горящего офиса «Вместе», и суд, и лечение, и новое спасение…       Чумной доктор, какая ерунда…       Мысли путаются и растворяются во тьме, всё сплетается и пропадает в едином круговороте...       Разумовский чувствует адскую боль и приходит в себя. Он медленно садится, ещё не понимая, что с ним и неужели пресловутые Небеса действительно выглядят так же, как этот отвратительный двор с переполненными мусорными контейнерами. Сергей медленно крутит головой и прислушивается к себе, с удивлением понимая, что цел. Он дышит. Он, чёрт возьми, живой.       И вместе с дурманящей голову радостью нутро прошибает ещё одна мысль: их больше не двое. Голова не разрывается, в ней восхитительно пусто. Осознание случившегося приходит не сразу.       Рядом больше нет Тряпки. Нет ноющего, дрожащего и постоянно сомневающегося в себе и во всем вечного спутника, мучавшего его сколько он себя помнит. И Разумовский не чувствует тягостную пустоту от этой потери. Да, именно так. Тряпка не заблудился на задворках перевернувшего сознания. Его просто больше нет, потому что Сергей не чувствует, что ему чего-то не хватает.       Разумовский закрывает глаза, ложится обратно на холодную землю. Жадно вдыхает ледяной воздух и не может прекратить улыбаться. Он жив, абсолютно точно жив и теперь ещё и свободен. Тряпка остался там в проклятом костюме Чумного доктора, и пусть сам теперь со всем разбирается. Это только его проблемы. А для Сергея больше нет чёртового раздвоения и вечных споров с собой. Теперь он — это он и никто больше. Какое счастье.       Он делает усилие над собой и резко поднимается. Пора бы понять, что это за место и…       Разумовский щурится на вывеску у подъезда напротив и тихо ругается. Он готов поставить всё, что у него сейчас есть, а именно лишь грязную и не по погоде лёгкую одежду, на то, что умудрился на собственном опыте доказать реальность путешествий во времени. А в прочем — всё это чушь. В первую очередь надо разобраться с нестерпимым голодом.

***

      Оказаться в обезьяннике вместе с несколькими пьяными мужиками в первый день своего перемещения в прошлое Разумовский, естественно, не планирует, но это всё равно происходит. Кража хлеба из единственной открытой в тот ранний час булочной кажется ему немного унизительным, но в целом не очень плохим поступком. По крайней мере он делает это не из большого желания, а по необходимости. Но столкновение сразу же после этого с кучкой каких-то отбросов в спортивных костюмах и с битами в руках — это уже слишком абсурдно и вообще попахивает дешёвой комедией. Пройти через эту ситуацию с гордо поднятой головой не удаётся, и такой расклад становится понятен сразу же, когда Сергей уворачивается от первого удара. Он и представить себе не может за секунду до того, как начинает спешно удирать, что во времена его детства, которое он помнить через призму тепличного детдомовского восприятия, так опасно ходить по незнакомым районам.       Спасая свою шкуру, Разумовский вылетает из подворотни и тут же чуть не попадает под колеса резко затормозившей полицейской машины.       — Ты че, ослепший что ли? — из-за водительской двери вылезает коренастый мужчина с усами и хватает Сергея за шкирку.       — Чего там, Федь? — второй полицейский опускает стекло, пристально глядя на перепуганного Разумовского: — Ля, да он обдолбанный, посмотри.       Сергей весь вздрагивает, услышав звуки погони совсем близко, и только собирается открыть рот, чтобы просить у доблестных стражей порядка защиты, как «Федя», недолго думая, выхватывает из кобуры пистолет и пару раз стреляет в воздух. Теперь уже в гулком утреннем воздухе хорошо слышно топот убегающих врассыпную хулиганов и шум разбуженных жильцов ближайшего дома.       — С нами поедешь, — угрюмо бросает он, заталкивая Разумовского на пассажирское. — Гром, глянь у него документы. Пусть у нас посидит, отойдёт. А то убьётся же ещё, отвечать за таких.       Его напарник ворчит, грубо шарит по карманам Сергея и ругается:       — Ещё один без всего. Развелось их.       В голове у Разумовского всё ещё стучит от быстрого бега, и мысли отказываются собираться в кучку. Он молча прикрывает глаза, откинувшись на спинку сиденья, и старается не упустить ни слова. Интуиция подсказывает, что лучше не выпендриваться и посидеть тихо до поры до времени.       Уже в камере изолятора Сергей, абстрагировавшись от неприятных соседей, обдумывает всё услышанное. Голос напарника Прокопенко, — а именно такая фамилия у сдавшего его сюда служителя закона, — показался знакомым ему не зря.       — Значит, вот ты какой был на самом деле, дядя Костя, — усмехается он про себя и снова погружается в задумчивость.       В детский воспоминаниях образ полицейского, допрашивавшего его в восьмилетнем возрасте после пожара на пляже, на удивление, сохранился максимально точно. Сергей помнил, что тот представился дядей Костей, рассказал про своего сынишку и вообще обращался с чумазым мальчишкой, как со взрослым человеком. Это было приятно. Так же приятно, как крепкий запах сигарет и бензина от его куртки. Возможно, так давала знать о себе тоска по отцу, которого Разумовский почти не помнит, но сейчас он думать об этом не собирается.       Всё изменилось и теперь, во время новой встречи с этим человеком, Разумовский уже не малыш. И он знает о нём гораздо больше одного лишь звания и имени. Разбираясь с личностью надоедливого Грома, копавшего под него с таким упрямым усердием, Сергей не без интереса изучил личное дело его отца. Судя по датам, и если Разумовскому снова не изменяет память, Константину Грому остаётся не так уж много. Что грустно. Сергей зажмуривается крепче и пытается вспомнить, чем же его так привлёк родитель бывшего врага. Наверное, дело именно в его нестандартных методах.       Преступник — не человек. Эту теорию Чумной доктор не придумал сам и не взял с потолка. Способ ведения расследований у Грома-старшего ничем не лучше, и эта мысль тогда ещё только укрепила зреющую идею. Сейчас же Разумовский, конечно, не будет ничего делать, ему плевать на закон и тех, кто его нарушает. Однако… Что, если он сможет изменить ход времени и спасти отца Игоря? Это любопытно и забавно…       Сергей вздрагивает всем телом, когда его мысли прерывает лязг металлической решётки, и открывает глаза. Одного из его соседей выпускает вернувшийся с перекура дежурный. Пока протрезвевший мужик хмуро собирает свои вещи и распихивает их по карманам, дежурный продолжает обсуждать что-то с приятелем, кидая фразы ему через плечо. До слуха Сергея доносится отрывок разговора, и случайные слова заставляют его укрепиться в своих намерениях:       — Гром от своего не оступится, ставлю всё. Как бы не мялся Смирнов и что бы не советовал ему Прокопенко, он этого Анубиса из-под земли достанет, зуб даю.       Разумовский нервно кусает губы, пытаясь вспомнить, не было ли в досье Константина Грома упоминаний Египетских богов, но быстро понимает, что это бесполезно. Через час, может через два его выпустят, куда они денутся, и он всё равно сделает то, что задумал. Проведёт своё расследование и выяснит, в чём таком смертельно опасном копается Гром, самостоятельно. Если бы рядом был Тряпка, он бы точно помешал исполнению плана, но уже пять часов, как Сергей свободен от этого балласта сомнений и сожалений, поэтому не будет сидеть сложа руки и бояться наломать дров. Чисто из принципа.       Спустя время Разумовский получает обратно жалкое содержимое своих карманов и спешит поскорее уйти подальше от участка. В его голове зреет порядок действий, и он, заворачиваясь в забытый кем-то на лавочке тесный свитер, спешит исполнять первые шаги своего собственного расследования.       Он делает что-то, говорит с людьми, приходит к выводам, но всё это отказывается откладываться в его памяти. Спасибо Тряпке, отобравшему, очевидно, какую-то важную часть себе, прежде чем распрощаться с ним навсегда. Эти провалы тревожат Разумовского не на шутку. После напряженного дня беготни по городу, пробираясь на собрание сектантов и богачей вслед за напарником Грома, он с трудом вспоминает только как колотил какого-то здорового амбала с цепью на шее и выспрашивал что-то у разговорчивого полицейского недалеко от Управления. Надо будет разобраться с этим как можно скорее, но явно не сейчас.

***

      В грязной круглосуточной чебуречной практически пусто, монотонно гудит на повторе какая-то песня и перемигиваются огоньки у стойки. Напуганная официантка с подозрением поглядывает на сидящих за столиком у окна, а в дальнем углу шумная компания продолжает отмечать чей-то день рождения, не замечая ничего вокруг. Гром заканчивает перевязывать свою рану на ноге, кивает девушке:       — Ещё бинт принесите, — та растерянно мотает головой, указывая на пустую аптечку.       — Может вам всё-таки скорую вызвать? — нерешительно спрашивает она, собирая со стола испачканные в крови салфетки.       — Не надо, — Константин отмахивается и, немного подумав, заказывает два кофе. — Вот видишь, как удостоверение работает, — усмехается он, пристально глядя на Разумовского. — Сначала на порог пускать не хотела, а теперь ничего, помощь даже предлагает.       Сергей только кивает и пожимает плечами, не отрывая взгляда от лица Грома — похожий на прошившую небо молнию шрам под глазом приковывает его рассеянное внимание. Их обоих, грязных, мокрых и побитых действительно можно принять исключительно за бандитов, а, следовательно, пускать в нормальное заведение никому не хочется.       Константин усмехается, складывает вчетверо салфетку и с нажимом прикладывает к вновь закровоточившей ранке на лбу Сергея.       — Чудо в перьях. Ты думаешь, я с тобой просто так телиться буду? Выкладывай, как и обещал, а не то живо сдам, куда полагается. Мигом вернёшься туда, где утречком сидел. Понял?       Разумовский вздыхает, с трудом отводит взгляд от пытливых глаз напротив и напряженно рассматривает исцарапанную поверхность стола, прежде чем начинает нести откровенную чушь, которую успел заготовить по дороге сюда. Путь был неблизкий и тащить почти что на себе взрослого мужчину, с трудом самостоятельно передвигающего ноги, слишком для него, однако голова на удивление варит.       Ливень за окном утихает, раскаты грома клокочут уже где-то совсем далеко. Сергей заканчивает свой жалостный рассказ, отпивает успевший подостыть кофе из стаканчика. Мысли понемногу приходят в порядок, хотя он всё ещё не может восстановить для себя всю последовательность событий этого напряженного дня. Интересно, когда память соизволит вернуться окончательно, и случится ли это вообще?       Константин громко усмехается, и Разумовский снова смотрит на него, щурясь исподлобья. Этот человек вызывает у него определённо странные чувства, и для самого Сергея до сих пор остаётся загадкой, зачем же он его спас. Не из наивного человеколюбия ведь. Переживания и причитания — это обязанности Тряпки, а его больше нет. Разумовский сверлит Грома взглядом, продолжая копаться в себе, но абсолютно ничего не понимает.       — Значит так, — Константин отставляет пустой стакан в сторону и хлопает ладонями по столу. — Если ты решил, что я совсем дурачок и мне можно сказочками лапшу на уши вешать, то ты ошибаешься. — Он делает паузу, наблюдая, какое впечатление на собеседника производят слова. — Я ни одному твоему слову не поверил, но вот это… — он указывает на тыльную сторону своей ладони, где кислотным фломастером нарисован крест, — я вижу, ты давно спросить хочешь. Это римская цифра десять. Мне сын нарисовал, чтобы я к нему вовремя вернулся. И я вернусь.       Разумовский встряхивает головой, нервным движением убирает со лба грязную чёлку и допивает кофе. Он почти не слушает Грома, потому что чувствует, что раскопал внутри себя достаточно глубокую яму, чтобы понять, от чего звук именно этого голоса сбивает равномерный ритм его сердца.       — Короче, — Константин окончательно разочаровывается в своём искусстве красноречия, но не оставляет попыток. — Идти тебе некуда, я понял. Пойдешь со мной. Ты мне жизнь спас, и за это я перед тобой в долгу. Не за себя, за Игорька в первую очередь. Поэтому я тебя не сдам. И не брошу. — Он грузно поднимается и жмурится от разошедшейся боли. — Но имей в виду, чудик. Я ни слову твоему не верю, и, запомни внимательно, разгадаю тебя быстрее, чем ты успеешь что-нибудь «эдакое» выкинуть, будь уверен.       Сергей пожимает плечами и тоже встаёт. Подумаешь, напугал.       Они вместе выходят на улицу, аккуратно спускаются по мокрым ступеням.       — На, оденься, — Остановившись, Гром стаскивает с плеч куртку и грубовато суёт в руки Разумовскому. — Мокрый как мышь, а тут ветер всё-таки…

***

      Константин открывает дверь в свою квартиру и шутливым жестом пропускает гостя вперёд. В темноте слышится шум и тут же загорается свет. Игорь, заплаканный и чумазый, кидается обнимать отца, и они надолго замирают, крепко стискивая друг друга, молча прося прощения каждый за своё.       Под ногами Разумовского скрипит паркет, Гром краем глаза наблюдает, как он осматривается, будто бы приходит сюда не в первый раз и пытается найти десять отличий со своего прошлого визита.       — Папа… — Игорь шмыгает носом, и для Константина вмиг не остаётся больше ничего в этом мире кроме сына. Сына, которого он сегодня чуть не предал, чуть не потерял его навсегда.       Ночь тянется долго и приходится ставить чайник не один раз. Сергей задумчиво копается в коробке с использованными чайными пакетиками, прислушиваясь к разговору отца и сына. Первые слёзы облегчения, слова извинений и новых обещаний давно кончились. Теперь они говорили просто о своём, а у Разумовского было время подумать. Игорь почему-то сказал, что уже однажды видел его, и он, Сергей, даже успел спасти его мимоходом от бандитов. Он этого абсолютно не помнит, но сейчас это не имеет значения. Гораздо больше для Разумовского важно тихо разливающееся в груди тепло, странное ощущение, словно он наконец-то вернулся домой после долгой дороги.       В конце концов Константин отдаёт в распоряжение гостя диван, отправляет сына спать и идёт будить соседей с просьбой одолжить раскладушку. Собираясь ложиться, он невольно зависает у окна, разглядывая спокойно спящего Сергея. Этот человек напоминает ему кого-то, но, хоть убей, Гром не может вспомнить кого. Он забирается под одеяло, заставляя раскладушку отвратительно громко заскрипеть, вздыхает и закрывает глаза.       — А был ли мальчик? — проносится у него в голове, и на ум почему-то снова приходят детали расследования последствий того страшного пожара. Восьмилетний психопат спалил друзей. Но к чему всё это?

***

      Мальчика нет.       Разумовский стоит на песке и жмурится, подставляя лицо пронизывающему морскому ветру, чтобы скорее высушить навязчиво выступающие на глазах слезы. Пёс, тот самый косматый добряк, крутится у ног, ласкаясь к руке. Наверное, единственное существо, которому сейчас не плевать на его чувства. Надо бы вернуться за ним когда-нибудь и забрать…       «Серёжи больше нет с нами. А кто о нём спрашивает?»       Голос воспитательницы до сих пор стучит в ушах, и сердце Разумовского болит так, будто он снова теряет часть себя, но какую-то другую, более значимую. Почему так вышло, что маленький здоровый мальчик вдруг умирает от сердечного приступа? Разумовский не верит Вселенной, отказывается подчиняться её законам. Он же буквально клал огромный болт на них, очутившись здесь вместо того, чтобы погибнуть или выжить вместе с Тряпкой где-то там, в оставшемся позади параллельном мире. Но очевидно то, что он не хочет играть по навязанным ему правилам, не меняет расклада. Два Разумовских для одной планеты слишком много.       Сергей вздыхает и быстро вытирает шарфом лицо. Колючая ткань пахнет Громом, сигаретами и чем-то ещё. Запахи смешиваются, и это успокаивает, словно надёжный человек стоит рядом, готовый поддержать.       Разумовскому странно и некомфортно, но он наконец понял себя до конца. Спасти Грома, убедить в своей полезности, набиться к нему чуть ли не в напарники его заставило то же самое, что побудило в детстве выложить полицейскому больше, чем он мог себе позволить про пожар и сгоревших мальчишек — ощущение защищенности, спокойная уверенность, неизменно ощущаемая рядом с ним. Может всё дело в детских травмах, на которые так любят ссылаться психологи, может в чём-то ещё. Всё это ерунда и детали. Суть в том, что Разумовский находит в этом человеке то, что успокаивает расшатанные нервы, и сам, очевидно, невольно дарит ему что-то настолько же необходимое. Не в этом ли гармония двух истрёпанных судьбой душ?       Он наклоняется, чтобы потрепать собаку по загривку, еле заметно улыбается и виновато вздыхает:       — Я ещё за тобой вернусь, хороший. Обещаю.       Прячет руки в карманы и торопливо шагает по песку, спеша скорее убраться отсюда подальше. Пора возвращаться домой. За последний месяц чужая квартира действительно успела стать для него домом, поразительно. И ещё надо бы успеть на кружок к Игорю. Кажется, у него там снова что-то жизненно важное, а Костя же точно опять обо всем забыл.       Он ещё ускоряет шаг, убирает волосы с лица и усмехается сам себе. Всё же это забавно, что служебный сухарь, не напомнивший сыну утром взять завтрак в школу, специально догоняет его утром на лестнице, чтобы отдать свой шарф. Забавно.

***

      — Пап, там в школе... В общем, им очень надо тебя видеть... — Игорь неловко мнётся с ноги на ногу и, видя, как отец открывает рот, чтобы как обычно обрубить его поползновения на корню, начинает говорить быстрее, надеясь успеть: — Я понимаю, что мужик сам решает свои проблемы, пап, но там дверь новую надо поставить и...       Константин только головой качает и автоматическим движением переворачивает на сковороде омлет. Вот так завуалированно, очевидно, сын преподносит ему новость о выбитой или разбитой, что не столь важно, его руками двери. Зато оригинально.       — Пап?.. Сходишь? — Игорь вздыхает и жмурится, сам понимая бессмысленность своих попыток.       — Серёжа сходит, — неожиданно бросает отец, и у сына глаза на лоб лезут.       — Серёжа? — он переспрашивает и оборачивается на мирно спящего калачиком на диване, потому что не верит, что папа действительно способен на такое отчаянное решение.       — Ну да. — Константин тоже оглядывается и смотрит на торчащую из-под одеяла рыжую макушку. — Скажешь, что дядя твой. Из Тюмени. — он ненадолго задумывается и качает головой: — Нет, лучше из Астрахани.       И Гром-старший, как ни в чём не бывало, возвращает всё своё внимание к плите. Игорь вздыхает и уходит умываться. Их новый сожитель в принципе хороший. Не ему, так сказать, жаловаться. Разумовский, наверное, действительно старается. Они вместе играют в шахматы и всё такое, а главное, Игорь видит как преобразился отец за каких-то пару недель. Ему словно становится легче, на серьёзном лице чаще проскальзывают улыбки. Сергей дарит ему второе дыхание, и это не может не радовать, но всё-таки есть свои «но»...       Поначалу Игоря не на шутку смущает вся ситуация. Хотя бы потому что отец вдруг ни с того ни с сего уступает свой диван гостю, а сам устраивается на выпрошенной у соседей раскладушке. И сидеть за столом втроём тоже оказываете странно и неловко. И у Разумовского даже нет документов, в конце-то концов. Но с этими его сомнениями Игнат справляется на раз два: объясняет, что, во-первых, чем больше народу, тем веселее, во-вторых, он в курсе, что за границей такие ситуации давно в порядке вещей, и, в-третьих, бумажек нет сейчас у каждого второго, время такое. Это как-то успокаивает Игоря. Всё-таки Бустер действительно его лучший друг.       Но в любом случае Серёжа — не папа.       Они идут вместе в школу, Разумовский кутается в шарф, и по нему видно, что он тоже не горит желанием общаться с учительницей. Игорь благодарен ему за этот поход, но всё же лучше было бы, чтобы рядом был отец. Всё бы ощущалось по-другому. После беседы в директорском кабинете они прощаются, молча пожимая руки, и настроение у младшего Грома совсем кислое.       — У тебя сегодня снова соревнования? — Сергей смотрит на наручные часы. Игорь уже знает, что он захочет прийти.       — Да, но там не будет ничего интересного, — врёт он и поправляет рюкзак на плече: — Ладно, пока. Я пойду.       Разумовский кивает, и Игорь спешит на уроки, стараясь ни о чем не думать. Пусть лучше Серёжа сегодня не приходит. Ведь ему важно, чтобы именно отец поддерживал его в такой день. Ему нужен именно папа, и пусть лучше он не пытается заменить себя для него кем-то посторонним.       Он переодевается перед тренировкой и безразлично зашнуровывает кроссовки, стараясь потянуть время, пока другие ребята болтают с родителями. Сегодня ещё один важный рубеж, который предстоит преодолеть в одиночестве. До начала остаётся всего несколько минут, когда он выходит из раздевалки и вдруг замирает, глупо и радостно улыбаясь. У стены напротив огнём горит рыжая шевелюра Разумовского, отец что-то говорит ему на ухо, стараясь перекричать общий гам, хмурится и показывает записи в блокноте, а рядом Игнат крутит головой во все стороны, выглядывая друга.       — Эй, я здесь! — Игорь вскидывает руки, привлекая к себе внимание и быстрее спешит к ним.       Сегодня у младшего Грома будут непростые соревнования, но это больше его не тревожит, потому что папа наконец-то будет рядом.