Назад в прошлое

      — Нет, это просто негуманно в конце-то концов! — Прокопенко ругается и, не в силах больше спокойно сидеть на одном месте, начинает мерить широкими шагами полутемное помещение. — Сначала говорим ему, что это мы отбитые, а потом оставляем наедине с этим… — Он вовремя прерывает себя и с досады сплёвает на бетонный пол. — Если б я знал, во что ввязываюсь!...       Гром морщится и трёт лицо ладонями:       — Не суетись, Федь. Главное, что дело делается.       — Как же! — Прокопенко нервно разводит руками и тут же чуть не подрывается бежать в другую комнату, когда оттуда доносится какой-то глухой стук.       Константин успевает удержать его, прежде чем пыльная пленка, закрывающая дверной проход, поднимается и оттуда им навстречу торопливо выходит Разумовский.       — Скорую… — бормочет он себе под нос, растерянно оглядываясь вокруг. — Скорую вызовите, — уже громче повторяет он, машинальным движением поднимая с пола какую-то тряпку и принимаясь вытирать руки.       — Опять! — Прокопенко, не церемонясь больше, отпихивает его с пути и спешит в соседнюю комнату.       — Подкрепление уже здесь, у них медик есть, — бросает ему в след Гром, и оборачивается к Разумовскому: — Как там?       — Всё рассказал. Адрес, фамилии — всё. Больше сам не знает, я уверен… — Взгляд Сергея постепенно проясняется и приобретает осмысленность. Константин выдыхает с облегчением.       — Отлично, — он довольно качает головой, ободряюще сжимает острое плечо под мокрой от пота рубашкой. — Сиди здесь, я помогу Феде прибраться. Тряпку выкинь, понял?       Разумовский торопливо кивает, и Гром спешит за Прокопенко. У них не так много времени, и будет гораздо лучше, если удастся хоть частично прибрать рабочий беспорядок до прибытия третьих лиц. В голове мелькают мысли, складывается простой расчёт. До недостроенной заброшенной многоэтажки, где они и застали оказавшегося не очень сговорчивым информатора, да по улице, учитывая час пик… Должны успеть раньше подкрепления. Только бы этот оставался в сознании…       Константин в последний раз критически оглядывает всё и натыкается на колючий взгляд Прокопенко. Он понимает напарника без слов, они это обсуждали много-много раз, но Гром всё так же стоит на своём. Да, Фёдору не нравятся методы Разумовского. Это обоснованно и разумно. Даже учитывая практики самого Грома, все его самые изощрённые запугивания кажутся цветочками по сравнению с методами Сергея. Но ведь и результат на лицо.       Константин никогда не видел лично, как ему удаётся вытаскивать из людей всё и даже больше, но ещё не было такого, чтобы полученная информация оказывалась ложной. Гром не знает, что происходит каждый раз там, за закрытыми дверьми, когда они с Прокопенко уже плюют на дело и Разумовский остаётся с допрашиваемым один. Федор всё это время обычно сидит как на иголках, дергается от любого шума и уверят, что «рыжий псих» убьёт человека. Да, наверное, там действительно происходит что-то жутковатое, судя по диагнозам, которые ставят этим отморозкам после получаса тщательной «беседы», и по лицу самого Сергея, этим потерянным глазам и плотно сжатым губам. Но Константин ещё в первый раз не задумываясь врезал другу за грубость в сторону того, кто всё больше становился для него самого не просто полезным помощником.       — Костя, — Прокопенко оглядывается на дверной проём, рассерженно цедит сквозь зубы: — Если на нас сегодня убийство повесят, ты сам будешь расхлёбывать. Я умываю руки. Твой «Серёжа» это уже сли…       Плёнка резко отодвигается, и Разумовский стремительно входит, успокоившийся и собранный.       — Они на месте. — И обращаясь уже к одному Грому уверенно заявляет: — Банду надо брать сегодня.       — Нет, — Константин качает головой и первым покидает комнату.       — Сегодня, в крайнем случае завтра, или будет поздно! — Разумовский идёт за ним, игнорируя Прокопенко. — Ты понимаешь?!       — На сегодня всё! — Гром поднимает руки, прерывая его возмущения, добавляет мягко, почти устало: — Пока хватит, Серёж. Едь домой. А мы в участок.       — Но…       — Может попробуешь прислушиваться? — Прокопенко обходит его, задевая плечом. — От твоих выходок одни только…       Дальше Разумовский не слышит. В приступе бессильной злости он пинает стенку.       В полицейской машине по пути домой он ещё раз прокручивает в голове события насыщенного поисками и погонями дня и невольно морщится от гадкого чувства в груди. Он помнит всё, каждую деталь до мельчайших подробностей, и от этого становится страшно. Раньше Разумовский как-то не думал о своих приступах. Дела Чумного доктора не оставили ни капли горького послевкусия. Впечатления смазывал Тряпка, забирал боль и терзания себе, воспоминания о собственных поступках всплывали размытыми, нечеткими и потому воспринимались по-другому. Теперь же он временами приходил в ужас от самого себя, и главное — от ощущения, что все его поступки на сто процентов осознанные. Это он, именно он ломает руку кричащему и умоляющему о пощаде человеку. Это он снова и снова бьёт в ставшее кровавым месивом место. Это он… И всё остаётся в памяти до мельчайших подробностей, не за что спрятаться, нельзя скинуть вину на другого.       Каждый раз после очередной драки или допроса он так пугается собственной ярости, не дающему и шанса на сопротивление порыву, а ещё тому, как долго приходит в себя, словно снова учится осознавать реальность. В такие моменты ему просто необходим Гром, хотя бы пару секунд его внимания. Ободряющее прикосновение мимоходом, несколько успокаивающих слов действуют магически, буквально воскрешая, заставляют идти дальше, перешагивая через чужие боль и кровь…       Когда Сергей вылезает из машины, первые капли дождя только падают на тротуар, оставляя в пыли глубокие ямки, но пока он добегает до парадной, ливень начинает лить стеной. Какое-то время он ещё стоит на лестничной площадке, наблюдая за пронзающими небо вспышками молний, и наконец, вздохнув, решается подняться в квартиру. Игорь давно дома, один, и наверняка обрадуется компании.       Разумовский отпирает дверь и с порога громко здоровается с валяющимся перед телевизором мальчишкой. Молния снова сверкает за окном и, глядя на Игоря, Сергей думает о его отце, о похожем на эти самые вспышки света шраме у него под глазом… Думает и уже скучает.

***

      На плите кипит чайник, телевизор невнятно бубнит какую-то скукотень, приближается обычный спокойный совместный вечер. Сергей после душа, как будто не такой мрачный, каким был, как только пришёл, и папа должен скоро быть. Позади учебная неделя и пара захватывающих приключений, о которых взрослым, конечно, лучше не знать, однако среди пестроты впечатлений в голову снова и снова лезут странные и неловкие мысли и всплывает разговор с Игнатом про эти его «западные ценности». Игорь окончательно смущается и обращает всё своё внимание к творческому процессу создания бутербродов, переставая подглядывать за листающим папины журналы Разумовским. Что бы там ни было, он рано или поздно выяснит правду самостоятельно, а пока надо постараться отключить слишком активно предлагающий варианты ряд ассоциаций и нормально дождаться прихода отца.       Сейчас пятница, а тогда была среда. Игорь возвращался со школы немного раньше обычного: с физкультуры отпустили, но он всё равно наверстал время, шатаясь по дворам с Игнатом. До того, чтобы оказаться дома оставалось совсем немного. Гром остановился перед дверью, пытаясь нашарить на дне рюкзака ключи, и вдруг замер, прислушиваясь. Изнутри явственно слышалась какая-то возня. Сердце мигом ухнуло в пятки, — а вдруг кто-то забрался в пустой дом. Игорь приложил ухо к двери и тут же зажмурился, чувствуя, как мгновенно воспламеняются уши от неловкости. В квартире взвизгнул пружинами диван и явственно послышалось приглушенное шипение Разумовского:       — Ну что ты, а? Продолжай. Жёстче.       Игорь наконец нащупал ключи в рюкзаке и вцепился в них как в спасательный круг. Звуки за дверью подсказывали, что действие переместилось на пол и низкий столик опрокинулся, наверное, тоже не желая становиться свидетелем такой сцены. Что ж, этого стоило ожидать, Игнат о таком говорил ещё с самого начала, хотя, конечно, то, что для Игоря казалось настоящей трагедией, для него было чуть ли не в естественном порядке вещей. Окей, пусть кто-то другой, где-то далеко творит, что вздумается, но неужели папа… с Сергеем…       Как ни отрицай, неизбежная действительность не отступала под натиском рассудка. Собрав всю волю в кулак, Игорь прекратил напряженно прислушиваться, провернул ключ в замке и что было силы рванул дверь. Сейчас он войдет и прямо скажет, что, конечно, не вмешивается в их взаимоотношения, но…       Так и замерев, вцепившись в дверную ручку, Игорь стоял, удивленно глядя на представшую перед ним картину. В комнате царил абсолютный бардак, Сергей, изрядно потрепанный, с кровоподтёком под глазом, лежал на полу, а отец, кажется, старался придушить его, одновременно силясь удержать обе его руки ногами в безопасном положении. Увидев Игоря, оба, как в мультике, замерли, мгновенно прекратив борьбу. С минуту царила тишина, затем Константин, как ни в чём ни бывало, поднялся и подмигнул сыну:       — Как дела, старик? Как учёба? — И, протягивая руку Разумовскому, добавил: — А мы тут все, как видишь, уже собрались. Выходной.       — Ага, праздники, — Сергей фыркнул, поднимаясь, и отряхнул спортивные штаны. — Чего глазами хлопаешь? Спарринг, тренировочный бой это называется для непросвещенных, — огрызнулся он на немой вопрос и принялся спешно прибирать разбросанные вещи.       — У меня… эм… — с трудом подбирая слова, Игорь попытался подыскать благовидный предлог своему удивлению. От сердца по-настоящему отлегло от осознания того, что все его подозрения были напрасны, но всё же он боялся, как бы по его растерянности не всплыла настоящая причина опасений. — Родительское собрание в понедельник, вот, — нашёлся он. — А Сергей, ну… с синяком.       — Я схожу, — Константин закатил глаза и, недовольно бормоча что-то про бюрократический аппарат, направился в ванную.       — До понедельника заживёт, — бросил через плечо Разумовский, и Игорю почему-то ещё сильнее стало казаться, что Игнат, в отличие от него, гораздо лучше понимает тех, кто живёт с ним под одной крышей.

***

      Утром субботы Игорь привык отсыпаться за всю неделю. Этот день давно стал лучшей возможностью максимально долго поваляться в кровати, а потом позавтракать шоколадом, потому что папа всегда остаётся на дежурство в участке.       Но сегодня его будят раньше обычного. Звуки спора бесцеремонно проникают в сон, портя самые сладкие утренние часы, голоса становятся всё громче, и, наконец, Игорь открывает глаза. Солнце за окном только лениво поднимается, Гром прислушивается к разговору на кухне и удивленно щурится на будильник. Сломался, наверное.       Когда он, завернувшись в одеяло и недовольно хмурясь, появляется на пороге, отец обрывает свою фразу на полуслове и отворачивается к плите. Шипит сковорода, начиная поджаривать только что перевернутый блинчик.       — Доброе утро. — Игорь с подозрением оглядывается по сторонам и невольно вздрагивает, столкнувшись с ледяным взглядом Разумовского.       Очередная ссора взрослых на этот раз выглядит масштабнее обычного. По резким движениям отца, горе подгоревших до черна блинов и нервозному ритму постукивающих по столу пальцев Сергея он понимает, что конфликт с его появлением не прекратился, а лишь перерос в другую, скрытую стадию. Теперь оба молча кипят внутри, готовые, будто спящий вулкан, в любой момент взорваться, испепеляя всё вокруг.       — Ну что? — первым не выдерживает Разумовский, когда Игорь уже минут десять сидит рядом и наблюдает за борьбой отца с непокорным завтраком.       — Нет. — Старший Гром говорит тоном, который Игорь ещё ни разу не слышал, и одним движением выплескивает остатки теста для блинов в раковину. — Я сказал нет.       — Ну как хочешь! — Сергей вскакивает, чуть не опрокидывая табурет, голос его почти дрожит от злости. — Уперся как баран… — цедит он сквозь зубы, хватая со стола бумажник.       Игорь невольно косится на отца, ожидая реакции, но тот стоит неподвижно с таким напряженным лицом, что становится не по себе. Через минуту хлопает входная дверь и квартира погружается в тишину, только дребезжит в углу холодильник.       — Куда это он? — откашлявшись, осторожно спрашивает Игорь.       — Куда хочет, чёрт с ним, —выдыхает Константин, зажмурившись, и Игорь видит, как от злости явственнее начинает выделяться белеющий шрам под глазом. — Давай, иди умываться, и будем завтракать, — бросает он, с трудом принимая спокойный вид. — Давненько мы не сидели с тобой так.       Игорь кивает и послушно спешит смотаться. Что-то подсказывает, что такое утро не предвещает ничего хорошего, но где-то глубоко в душе часть его прыгает и радуется, потому что они наконец-то проведут день с папой вдвоём.       К обеду вымученная непринужденность Константина перерастает в открытую нервозность. В очередной раз по-глупому прозевав ладью, он внезапно встаёт и начинает расхаживать по комнате из угла в угол. Вся его фигура сквозит напряжение, движения резкие, отрывистые.       — Ты чего? — Игорь снова расставляет на доске шахматы. Ему кажется, что он догадывается о причинах беспокойства отца, но отказывается верить себе. Ну почему они просто не могут хотя бы один вечер спокойно побыть вместе?       — Сигареты закончились, — отворачиваясь, ворчит Константин, игнорируя лежащую на самом видном месте новую пачку, трёт шею, пытаясь снять напряжение. — Пойду куплю. Я мигом.       — Ага… — Игорь обреченно вздыхает и опускает голову на сложенные перед собой руки, слушая, как отец быстро одевается, проверяет пистолет в кобуре, что-то ищет в ящике стола.       Когда он остаётся один, обида слегка утихает. Всё же, раз взрослые такие занятые, он тоже не будет скучать. Встреча с Игнатом планировалась за гаражами, но, если квартира пустует, можно будет позвать его в гости.

***

      Сергей приходит в себя от острой, режущей боли под рёбрами. Словно выныривает из-под толщи воды, жадно хватая воздух, распахивая глаза, и тут же жмурится от впившегося в глаза яркого света голой лампочки под потолком.       — О, очухался, — незнакомый голос бьёт по ушам, пронзая до самого мозга, воспоминания, словно в обратной перемотке, возвращаются в голову. И вместе с ними к горлу подступает жгучая волна ярости.       — Ну, крыса ментовская? Будешь говорить или...       Посторонние звуки теряют значение и сливаются в единый белый шум. В висках гулко пульсирует злость, стянутые веревкой за спинкой стула руки сами собой напрягаются, сжимаясь в кулаки.       Таков был план. Ждать официальной волокиты некогда. Пока все бумаги будут оформлены, информация потеряет свою актуальность, и пусть потом говорят что угодно. Разумовский поставил себе цель, и он уничтожит этот рассадник заразы. Сам, без чьей-либо помощи. Снова. Нужно лишь перестать сдерживаться, поддаться порыву. Для этого-то и надо было попасться, позволить причиненной боли одолеть рассудок. И к чёрту, что Костя этого не одобряет.       При мысли о Громе под сердцем что-то болезненно натягивается, вдруг снова становится мучительно противно от собственной жестокости. Но только на миг. Пару дней назад они подрались именно из-за этого. Неконтролируемая вспышка гнева на очередной, пусть и разумный отказ, новую недопустимую проволочку. И вдруг удар, другой. Они выбивали друг из друга копившееся раздражение, и, кажется, что-то ещё, нестерпимо рвущееся наружу, что вопреки воле держали на привязи, скручивая и подавляя день за днем. И Разумовский в тот момент, оказавшись прижатым к полу, подумал, что в чужих сильных и надёжных руках сможет совладать с собой. Научится контролю в конце концов. Как же глупо. Настолько же глупо, как прятаться за провалами в памяти, не желая признавать свои действия. И молча скрывать друг от друга очевидное.       Что ж, пусть страшно противно, зато это он, Сергей, в истинном обличии — такой, каким создан.       Не реагируя на слова, Разумовский поднимает на своих охранников торжествующих взгляд. Сами виноваты. Схватили тупую «полицейскую шавку», наивно забежавшую к ним в одиночку. Как бы не так. Будто они действительно смогут что-то ему сделать. И пусть. Пусть через несколько минут на его руках будет кровь ещё нескольких подонков, пусть сорвутся все предохранители и откажут тормоза. Он раздражённо закатывает глаза, чувствуя холод приставленного ко лбу пистолета — идиотский фарс уже буквально живых трупов. И тут раздаётся выстрел.       Один, ещё один. Очередь из автомата грохотом вспарывает пространство на несколько этажей выше. Охранники бросают всё и бегут в коридор, тут же падая навзничь прямо у него на глазах. Шум облавы превращается в дикую какофонию, под аккомпанемент которой к нему спешит Гром.       Пожар ярости внутри угасает, стихия смиряется, и в мгновение всё на свете теряет своё значение. Костя не хотел, но послушался. Злился, но догнал. Дело сделано, банда взята по горячему следу. Предохранители на месте. Он не сорвался, не разочаровал Грома. Всё в порядке. Счастье…       Они не остаются заканчивать процедуру с остальными. Прокопенко начинает настаивать на том, что Разумовский обязан официально дать показания и сейчас же заполнить протокол, но Константин сверлит его таким взглядом, что все вопросы и предложения сами собой откладываются до завтра.       По пути домой между ними царит мрачное молчание. Константин не произносит ни слова, открывая перед ним дверь парадной, не дожидаясь идёт вперёд по ступенькам и только по сжимающей перила руке видно, в каком напряжении он до сих пор пребывает.       — О чём ты только думал? — вдруг останавливаясь прямо на лестнице между этажами, взрывается Гром. Сергей вовремя тормозит, чтобы не впечататься ему в спину. Константин оборачивается и, стоя на ступеньку выше, грозно нависает над ним.       Разумовский выглядит виноватым, но недостаточно раскаивающимся. Смотрит в хмурое лицо снизу-вверх и в его глазах читается смесь лёгкого испуга и любопытства. Он впервые видит того в бешенстве и жадно скользит взглядом по лицу, изучая ожесточившиеся черты. Обычно Гром ограничивается насмешливым намеком на то, что Сергей всё же старше Игоря, чтобы вытворять подростковые глупости, но сейчас он по-настоящему зол. Зол и, чёрт возьми, безумно привлекателен, если перестаёт сдерживать себя.       — Ты же мог погибнуть, как ты этого не понимаешь?! — он сжимает кулаки в бессильной ярости.       Внутри всё кипит и клокочет. Ну почему, почему этот идиот так относится к собственной жизни, почему играет с Судьбой и нещадно треплет ему нервы? Почему не может понять, как важен, как нужен Грому? Разве не ясно, что без него теперь снова чёрная пустота отчаяния не даст жизни, что…       Внезапно Сергей делает шаг вперёд, рывком поднимается на ступеньку выше и поджатых в гневной гримасе губ Грома касаются его, сухие и горячие.       Разумовский целует коротко, отчаянно и отстраняется быстрее, чем Константин успевает оттолкнуть его. Дыхание сбивается и в глазах, открыто глядящих на него, пляшут черти. Стук собственного сердца, кажется, слышно на весь подъезд, каждый вдох словно разрывает легкие изнутри. Гром сжимает в пальцах воротник его куртки, будто собираясь придушить, но на лице Серёжи не проскальзывает ни тени испуга. Только чуть проступившая краска сходит с щёк и на носу проступают еле заметные веснушки. Так близко, что легко разглядеть собственное отражение в расширившихся в полумраке парадной зрачках.       — Чёрт побери... — с досадой выдыхает Гром. Губы кривятся, словно от отвращения, а пальцы невольно крепче сжимают плотную ткань. До Сергея наконец доходит, и сердце камнем ухает вниз. Ошибся. — Всё испортил, — практически рычит он, хорошенько встряхивая Разумовского. — Эти твои фокусы, — он притягивает его ближе, как для удара, но вдруг сам крепко целует.       От неожиданности подкашиваются ноги. Сергей хватается за широкие плечи, мгновенно задыхаясь от эмоций, буквально повисает на нём. В голове ничего не остаётся: ни мыслей, ни страхов, горячая волна облегчения сметает всё, и освободившееся пространство затапливает наслаждение.       — Вот так... — Константин чуть отстраняется, постепенно ослабляя хватку, по губам скользит легкая усмешка. — Всё испортил, — повторяет он, но уже мягко и будто с сожалением. — Я должен был сделать это первым.       Разумовский громко выдыхает, облизывает губы и смотрит на него во все глаза, кажется, готовый вот-вот наброситься то ли с нежностями, то ли с кулаками.       — Ты... — он почти задыхается, проглатывая слова, не в силах побороть эмоции. Нервы, волнение, обида за все эти дни мучений в недосказанности…       — Я, — Константин усмехается и, не отводя взгляд, проводит тяжелой ладонью по его плечу, мягко сжимая. В одном прикосновении сливаются все его чувства и переживания. Щемящая теплота заполняет всё внутри, и стоит огромных усилий не дать этому цунами затопить всё существо. Он по-прежнему стоит чуть выше, смотри сверху-вниз в самые невероятные и прекрасные глаза на свете. — Я волнуюсь за тебя, — наконец через силу выдыхает Гром. — Ты стал дорог мне и Игорю. Пожалуйста, береги себя, не дай нам тебя потерять.       Он говорит это спокойно, хотя к горлу подступает ком. В это мгновение становится чуть легче, но не до конца. Невозможно позволить себе окончательно перестать прятаться, признаться ему и себе в ощущении правильности неправильного, этого безумного, запретного чувства. Сергей жмурится и кивает, а потом вдруг крепко обнимает его, утыкаясь лицом в плечо.       — Прости меня… — только и может шептать он.       Гром обнимает его в ответ, прижимается щекой к рыжим волосам и бережно поглаживает по спине. Сладкое спокойствие растекается внутри вместе с уверенностью, что всё обязательно разрешится. Он больше не отпустит Серёжу, не позволит ему так рисковать собой.       В квартиру они поднимаются очень медленно. Неловкая тишина заставляет смущаться. У самой двери останавливаются. Гром медлит, будто собираясь что-то сказать, Разумовский закусывает губу, скользя внимательным взглядом по его лицу.       — Знаешь… — слова зависают в воздухе, потому что за дверью слышится ужасающих грохот.       Константин одним движением распахивает дверь и, мгновенно оценив ситуацию, обреченно тянет:       — Я же говорил не звать сюда Игната.