Назад в прошлое

      Разумовский прикрывает глаза, но всё равно слишком ярко. Прячась от солнца, натягивает на лицо простыню. За окном бушует зеленью тополей июль, жаркий день клонится к закату, часы на стене отсчитывают утекающие минуты выходного дня.       «Пора бы наладить режим. — Мысли лениво шевелятся в голове. — Завтрак в пять вечера… Извращение.»       Он зевает и переворачивается на бок, наконец ловя спасительную тень оконной рамы, прислушивается к звукам воды из ванной. Приглушенный стук капель напоминает ему отзвуки собственных шагов в торжественной тишине зала. Сергей снова проживает тот момент, чувствует то же волнение, чуть холодящее кожу под воротником рубашки.       Две недели назад он наконец-то получил свои погоны, распрощался с полулегальным подвешенным состоянием. Звание, пусть даже самое низшее, давало опору. Странно было вдруг ощущать под ногами стабильную почву, чувствовать принадлежность к общему делу. Когда он шёл по длинному проходу между рядами стульев, когда поднимался по ступенькам, чтобы с трибуны произнести служебную клятву, он, казалось, физически ощущал поддержку людей, наблюдающих за ним в тот момент. Для этого назначения за него поручились девять человек, не считая Грома. Даже Прокопенко и тот поставил свою подпись. Сергей увидел список фамилий только на кануне церемонии, даже не успел никому ничего сказать, искренне удивился, разволновался. Он-то думал, что рекомендации в вышестоящие инстанции подал только Константин.       За пару месяцев неофициальной работы он, получается, сумел заслужить доверие и признание в коллективе. На него решили положиться и поставили на кон свою репутацию опытные и надёжные люди. Понимание этого наполняло всё тело непонятной, волнующей лёгкостью. Сергей словно видел себя со стороны, когда перед всеми произносил речь, крепко сжимая в пальцах край кафедры. Он слышал свой голос, отдающийся эхом среди каменных стен двора, и растворялся в этих звуках.       Когда они возвращались домой, оба пьяные, в помятой форме после положенного проставления в какой-то рюмочной, Константин сам поцеловал его в парадной. Неловко, грубовато толкнул к перилам лестницы, стащил с его головы фуражку, прижался губами сначала ко лбу, потом, чуть помедлив, к губам. Поцеловал, царапая кожу жесткой щетиной, потом, отстранившись, пробормотал что-то невнятное, вернул фуражку на место и пошел дальше по ступенькам. Разумовский так и не разобрал его слов, но почему-то в значении их оставался уверен…       Через два дня Прокопенко официально вышел в отпуск и отправился с супругой на дачу. А ещё через день Сергей проводил Игорька и его неугомонного друга на электричку им вслед. У Фёдора и Лены детей не было, и каждое лето они принимали Грома-младшего в добровольную ссылку. В этом году к ним в нагрузку отправился и Игнат.       Константин подъехал буквально за минуту до оправления поезда, еле успел, а когда сын уехал, ещё долго волновался, хотя в городе оставаться мальчику явно не было смысла. Аномальная жара плавила асфальт, даже у воды не становилось легче.       — Там ведь есть телефон, не парься. — Разумовский похлопал его по плечу. — Будет звонить. И не растает, не сахарный.       Тем вечером они убрали в кладовку раскладушку и впервые легли вместе, тесно прижавшись друг к другу на диване. Ночь не принесла с собой никакой прохлады, было жарко, но разорвать контакт тел казалось невозможным. Мягкие касания, ощущения пылающей кожи под пальцами, негромкий разговор и короткие поцелуи — куда угодно, только не в губы, — пробивающая электрическими разрядами, недоступная до этого близость, невысказанная нежность, познание друг друга заново, нечто большее, чем всё, что было до… Гроза разразилась над городом, когда оба уже спали.       Константин возвращается в комнату, на ходу швыряет полотенце в Сергея, деловито направляется к плите. Разумовский ворчит и, наконец, тоже встаёт, сразу натягивает брюки, потягивается.       — Загляни завтра в участок. Кое-кто хочет тебя видеть. — Гром вытряхивает из пачки сигарету, включает газ, прикуривая от конфорки. — Кстати, не спросил вчера, Игорёк не звонил? Всё хорошо у них там?       — Всё путем. — Сергей идёт умываться, уже из ванной спрашивает про рабочие дела, как будто что-то обдумывает, хотя мыслями всё ещё далеко.       Кроме участка и новостей с дачи Прокопенко у него есть другие заботы. Каждое утро они стыдливо прячут друг от друга то, о чём оба прекрасно знают. По утрам то, что ночью кажется самой естественной вещью на свете, пугает их обоих. Они скрываются от себя самих, заворачивают одно единственное слово, которое могли бы сказать, ведь кроме них, здесь сейчас никого нет, в мишуру безликих фраз. Бесконечно заменяют, прячут, душат его, чтобы потом снова, каждый по-своему, угорать в работе, сжигать себя внутри, пока то самое, случайное нежное касание, глоток воздуха в каменном мешке предрассудков, не нейтрализует разрушительный пожар. И ведь именно поэтому их конфликты порой перерастают в драки.       — Тьфу ты. — Гром смеётся и похлопывает его по щеке, когда Сергей садится за стол. — Завтра утром я сам тебя побрею, если эту ерунду увижу. Как школьник с первой щетиной, честное слово.       Разумовский рычит и больше не думает о том, что беспокоило его пару минут назад.

***

      Разумовский и Гром предъявляют документы и, не объясняя больше ничего испуганным хозяевам, проходят в глубь квартиры, пока сопровождающий их участковый пытается увещевать семью подождать в подъезде, до того как всё не закончится. Они занимают позиции в простенках между больших окон гостиной и ждут, прислушиваясь к тому, что происходит во дворе позади жилого дома. На сегодня их задача — поработать прикрытием для второй группы, идущей по следу бандитской группировки.       Жара по-прежнему невыносимая. В раскалённом воздухе глухая тишина, никакого движения воздуха. Внизу на улице раздаются шаги. Константин делает еле заметный знак рукой: «Началось», — проверяет предохранитель. Вся его фигура в напряжении, мужчина собран и готов ко всему. Сергею невольно передаётся общий мандраж. Он весь превращается в слух и ждёт, ждёт. Терпение и выдержка — вот чему научила его работа в группе, но знакомое, до сих пор пугающее чувство, покалывающее пальцы и перехватывающее дыхание, до сих пор, слово ток, разливается по телу. Шаг в сторону, малейшее отклонение от плана, и оно затмит глаза кровавой пеленой. А дальше хаос.       Тишину разбивает хлопок выстрела. Синхронно они бросаются к окнам. Секунда оценить ситуацию, спущен курок, ещё, ещё, ещё. Кто-то пригибается к земле, бежит, скрючившись, прижимаясь к стене дома. Не прицелиться. Разумовский чертыхается, хватается одной рукой за подоконник, готовый перемахнуть через него. Второй этаж, не так высоко. Из-за угла выруливает служебный автомобиль, сразу трое валят беглеца на землю, оружие отлетает к колесам машины. Всё кончено.       — Ну-ну, — Гром сжимает его плечо, усмехается над самым ухом. — Спокойно. Ты тут не один. Пошли. Здесь дальше без нас разберутся.       Делов на полчаса, а документации после этого заполнять, дай Боже. Вечереет, Константин зажигает лампу и садится обратно к столу, подвигает к себе недопитый Сергеем кофе и в один глоток опустошает чашку. Через час можно будет зайти куда-нибудь перекусить и наконец домой. Он краем глаза поглядывает на Разумовского, задумчиво выводящего слова на бланке. Да, можно будет взять ещё что-нибудь выпить, включить музыку. Кто-то ещё неделю назад одалживал им кассеты, так и валяются где-то. Найти бы ещё, куда пихнули магнитофон.       Размышления прерывает дежурный. Он распахивает дверь и так и замирает на пороге, недоуменно хмурясь.       — Костик, ты всё уже? Вернулся? — смотрит обеспокоено и с участием. — Как малец? Успокоился? Всё в порядке?       — А? Какой малец? Игорёк? — Гром вскакивает. В секунду его накрывает волна страха за сына. — Что случилось?!       — Костя, спокойно! — Разумовский тоже вскакивает. Вот чёрт, а ведь он совсем забыл!       — Да, это я разговаривал. — Он бросает гневный взгляд на дежурного и весь мечется внутри, пытаясь оправдаться. — Игорь там где-то с Игнатом лазил, напоролся на арматуру, походу. Из больницы звонили, искали тебя, утром ещё. Я не успел передать, выезжали уже...       Он не успевает договорить. Гром одним движением опрокидывает стол, бумаги разлетаются в стороны, лампа со звоном разлетается на осколки. Сергей еле успевает увернуться от сокрушительного удара, но в следующую секунду оказывается прижат за горло к стене.       — И ты мне не сказал?! Чего ты, блядь, ждал, а?! — В его глазах горит бешеный, первородный гнев. Страх за ребёнка срывает предохранители.       Разумовский брыкается, пытаясь оттолкнуть и защититься от новых грозящих ударов, но на подмогу подоспевает дежурный. Он еле сдерживает бушующего Грома, пока Сергей, разумно, не отскакивает подальше.

***

      В больничном коридоре напряженно помигивает приглушённый свет. Константин, как зверь в клетке, нервно меряет шагами квадраты плитки. Сергей бездумно посасывает разбитую губу и молчит. Он чувствует себя ужасно виноватым, но всё же понимает, что слова сейчас лишние. Гром и так, кажется, простил его, если позволил ехать с собой.       Наконец выходит медсестра и провожает их в отделение. На второй этаж по лестнице, поворот, ещё поворот, двери. Игорь сидит на кушетке в коридоре, заплаканный и несчастный.       — Игорёк! — Константин бросается к нему, и мальчишка тут же вскакивает, в момент расцветая улыбкой.       — Аккуратно, плечо! — Медсестра спешит к ним, заботливо поправляет бинты.       Разумовский облегченно выдыхает, подходит ближе, слушая, как Игорь сбивчиво рассказывает отцу, как поскользнулся, напоролся плечом, как дядя Федя отпиливал торчащую у него из плеча железку, как хотел везти его на мотоцикле в больницу, да тётя Лена запретила, как ехали в скорой, объезжая пробку по встречной... И дальше про врачей, как доставали. Константин слушает, но, кажется, не слышит. Прижимает сына к себе, так, чтобы он не видел выступившие в уголках глаз слёзы. Внутри бурлят эмоции. Хочется отчитать и расцеловать Игорька одновременно. Слава богу живой, слава богу ничего серьезного. Он жмурится, смаргивая влагу, чувствует на своей спине ладонь Разумовского и закусывает губу, чтобы окончательно не разреветься тут как баба.       Да, Гром, кажется, совсем размяк. Какие-то несколько месяцев спокойствия, за которые он успел вновь почувствовать, каково это, когда рядом есть человек, способный разделить с тобой груз ответственности, вкусить размеренной жизни, где призраки прошлого не возвращаются с наступлением сумерек, растопили ледяной панцирь, которым он с таким трудом много лет окружал своё сердце. Броня пошла трещинами, и он снова стал уязвим. Уже по-другому, острее и глубже волновали душу слова, поступки, чувства. Оковы рухнули, и сердце вновь распахнулось, открывая себе место для любви.       В пустом больничном коридоре он прижимал к себе сына и снова мысленно давал обещания стать лучшим отцом. Таким, на которого Игорёк мог бы равняться, которым бы восхищался и которому бы доверял.       Светало, когда они вышли из больницы и побрели по пустым улицам в сторону дома. Врачи заверили Грома, что всё обошлось, как бы страшно не выглядела вся ситуация. Игоря обещали выписать через пару дней, когда снимут швы.       Они не разговаривали с того самого момента, как вчера вечером выехали из участка. Пару раз Разумовский пытался нарушить напряженное молчание, но не решался. Звуки шагов гулко отражались от стен спящих домов, каждое слово в этих узких переулочках казалось слишком важным, слишком полновесным. Наконец, когда они свернули на набережную, Сергей не выдержал. Забежал чуть вперёд и остановился, загораживая Грому дорогу.       — Прости меня. — Слова резко прозвенели в обнаженном утреннем воздухе. — Прости меня, — повторил он уже тише, упрямо глядя в лицо напротив.       Константин молчал, сунув руки в карманы. Тоже смотрел в глаза, словно не мог придумать, что ответить.       — Не было смысла говорить перед выездом. Ты бы был на иголках всю дорогу, ну. Где я не прав?       Гром усмехается, кивая его словам.       — Детей у тебя нет, вот что, — наконец фыркает он и протягивает Сергею руку.       — Тоже верно. — Разумовский крепко зажмуривается и вместо рукопожатия порывисто обнимает его. Словно тяжелый груз скатывается с плеч. Чувство вины, вполне справедливое, мучило его от того сильнее, что пострадал из-за него именно Гром. Единственный человек на свете, чувства которого для Сергея были важнее собственных. Самый дорогой, самый необходимый ему человек. Невыносимо было вариться в этом удушающем чувстве.       Он крепче и крепче сжимает чужие плечи, пряча лицо в воротнике куртки, и не сразу разбирает тихие слова, шёпотом запутавшиеся у него в волосах.       — Я тоже тебя люблю, — бормочет он в ответ.