Часть 1
9 января 2023 г., 23:19
Их первая встреча — это убийство ее родных, плач и нестерпимая боль государства. Кровавое бурление вод, ошеломительное марево, факелы и крики. Рев его дракона, положившего конец ее семье.
Его семье, отрекшейся от него.
В тот день над Королевской Гаванью не взошло солнце — на залив опустился туман, повсюду стелился дым, воздух горел и плавился, и все вокруг превратилось в огромный дымящийся и кипящий котел, из которого, как головы грешников, торчали сухие макушки уцелевших деревьев. Деймон давится язвительным смешком — ему думалось, «седьмое пекло» должно выглядеть именно так.
В день их первой встречи все вокруг залито кровью, и он сам — от тяжелых доспех и сапог до своего шлема. Он восседает на Караксесе, на своем безудержном драконе (его чешуя настолько красная, что ей кажется, будто бы он слит из крови), и в глазах девчонки он несомненно является одним из богов старой Валирии, одним из Семерых, неукротимой страшной силой, вершащей ее судьбу. Он — Неведомый, он — Балерион, он — смерть, настигшая ее дом, смердящая ей в лицо всеми ужасами преисподней.
Деймон Таргариен улыбается одной из самых безумных улыбок, которые она только могла видеть в своей жизни, и его взгляд — взгляд совершенно больного человека — сразу же загорается неудержимым, лихорадочным блеском, стоит лишь его языку отбить все «р» ее имени.
Рейнира Таргариен. Дочь покойного короля Визериса и его жены Эйммы. Принцесса Семи Королевств. Наследница проклятого Железного трона.
Его чертова племянница Рейнира.
Он спрыгивает с дракона и черной птицей движется к ней, целенаправленный, решительный, неумолимый. Деймон без особого сожаления пронзает мечом одну из нянечек и безразличным широким шагом переступает через ее тело. Опускается перед ревущим ребенком на колени.
Он цепко хватает ее детское личико и сразу же отмечает, что это был ребенок редкой красоты: ей всего пять, она белокожая, с четко выточенным валирийским профилем, и ему показалось, что лица всех прошлых Таргариенов повторились в ней с незначительными вариациями, и ее глаза, красные от тех слез, что им сегодня пришлось выплакать, и от тех ужасов, что им пришлось увидеть, напоминали ему два огромных хрустальных шара, и если бы не лихорадочный, живой блеск, принцесса была бы похожа на куклу.
Деймон говорит обманчиво спокойным, мурчащим баритоном:
— Здравствуй, принцесса. Думаю, ты обязана меня знать.
Девчонка, не глупая для своего возраста, его определенно не знает. Она лишь молчит, недоверчиво смотрит на незнакомца, и в нос ей ударяет резкий, тяжелый запах липкого железа. Этот странный драконий всадник, сидящий перед ней, вцепившейся в ее лицо длинными холодными пальцами, насквозь пропах железом, с головы до пят.
— Я Деймон Таргариен, девочка. Твой любимый дядя.
Рейнира испуганно округляет глаза, и рот ее в удивлении приоткрывается. Деймон хохочет мерзким утробным смехом.
***
В этот ранний час все вокруг было мертвенно бледным, несколько выцветшим и приглушенным — выжженные поля, распластавшиеся под ее ногами, трупы, лежащие на сырой земле лицом вниз, и Кристон Коль, шедший от нее по правую руку с угрожающим спокойствием. — Я поймал троих, Ваше Высочество, — едко констатировал он, стоило им подойти к лагерю ближе. — Как видишь, это уже больше, чем твой ноль. — Отвали. — Неприятно, что от твоего дракона больше пользы, чем от тебя? Она хотя бы людей умеет сжигать. Рейнира сжала челюсти — какое бессмысленное использование ее Сиракс. Она решительной размашистой походкой пересекает убитое поле, равнодушно переступает тела мертвых рыцарей и изо всех сил старается не смотреть под ноги. Ее кожаные юбки тянутся за ней тяжелым шлейфом, ее грудь тесно стягивает кольчуга, ее волосы собраны в косы, она вся одета на манер Висеньи-воительницы, но она внутренне содрогается от вида прожаренной плоти, толстым слоем покрывавшей землю. Она натужно прочищает горло: над собой еще стоит поработать. Всю ту доброту ее сердца, что она упорно скрывала все эти годы, не должны найти ни она, ни — не приведи Боги! — дядя. Рейнира оглядывается по сторонам, и ее взор останавливается на Коле: добивает какого-то несчастного, для пущего эффекта приложившись ботинком ему о висок. Она сбито выдыхает. Нужно было всего лишь склонить голову перед государем, и всего этого бы не было. — Кстати, Ваше Высочество, сегодня они не самые болтливые. Пришлось обращаться с ними чуть… жестче. Делай все аккуратно, иначе они не доживут даже до дракона. Рейниру только чудом не тошнит. Она удивлена, как они дожили до встречи с ней, и она сильно сомневается, что пламя Сиракс станет для них наказанием. Восстание подавлено, Штормового Предела как оплота бунтовщиков больше нет, и Боррос Баратеон, глава умирающего дома, широкая, непробиваемая груда чистой ненависти за потускневшим от огня и крови блеском золотых доспехов, стоял перед ней. Сломленный, но не склонившийся, и сердце Рейниры жалобно сжимается: гордый труп, непоколебимый мертвец, она не досчиталась у него пары-тройки конечностей, он весь искромсан, и кажется, что дух в нем теплится на честном слове. Но внешне она лишь недовольно цокает языком, морщит свой царский нос — бывает и хуже. Она окидывает пленника придирчивым взглядом, и яростный крик сносит с лица Кристона Коля всякие ухмылочки: — Ты идиот! Сколько раз я просила не трогать лордов?! — наверное, столько же, сколько и обычных людей. — Как мне теперь идти к нему? — Брось, Рейнира, — глумливо усмехается Коль. — Все знают о ваших отношениях с государем. Тебя-то он не тронет, поверь мне. Рейнира, подпустив в голос яда, выдает: — Не стоит воображать, что я сплю со своим дядей, только потому что отказала тебе. Рейнира видит: он злится. Но молчит, всего лишь выразительно толкнув ее плечом, помня, чем кончилась их прошлая перепалка — днем в темнице и очередной порцией искусных наказаний. — Скажи мне, где все остальные заговорщики, и государь помилует тебя, — равнодушно говорит она, разворачиваясь к пленному. Но она видит, как его тело медленно обмякает в руках рыцарей — неподвластный королю, с бдительным, немигающим взглядом черных глаз. Его голова запрокинута, изгиб шеи безжизненен, и громкий лязг металла, звук падающего на камень шлема приводит ее в чувства. Она держала осаду Штормового Предела целую неделю, она летала на Сиракс, билась на поле с воинами плечом к плечу, и она не получила ничего. У нее во власти земли Баратеонов, золото их замков, она видела здесь фонтаны крови, жестокие убийства и сотни гневных глаз, проклинавших ее дядю. Но какой во всем этом толк, если у нее нет ни одного слова о планах повстанцев? У Рейниры есть только боль — острая и четко ощутимая ею. Ей хватает пяти секунд, чтобы осознать ужас происходящего и ничтожность всех своих усилий, и издевательский смешок Кристона над ухом заставляет ее до боли закусить губу: — Надо же. Ты снова провалилась. — Закрой рот. Рейнира летит на Сиракс, лихорадочно сжимает и разжимает изящные пальцы, натягивает поводья с такой силой, что дракон пару раз порывается скинуть с себя наездницу, и до боли кусает губы. Провал. Очередной провал. Государь будет недоволен. Государь терпеть не может ее провалы. Когда тринадцать лет назад Вестерос внезапно охватило пламя восстания, когда тринадцать лет назад он самовольно провозгласил себя Королем Семи Королевств, развязал войну с непринявшими новую систему, Деймон Таргариен взял ее под свою опеку. На удивление всех. И жизнь Рейниры вдруг стала полна несказанного драматизма. В пять лет девочка оказалась пленницей Драконьего Камня, подобно узнику, подобно запертой птице в клетке: по ночам прислуга замечала, как носится по коридорам в дрожащем пламени свечи ее маленький, неприкаянный силуэт и как из темных вырезов окон торчало бледное детское лицо, на котором огромные печальные глаза занимали больше половины. В пять лет Рейнира перешла от всяческих нянек и мамушек на воспитание к своему дяде: человеку малоприятному, холодному и отстраненному, относившемуся ко всем окружающим, как и подобает венценосцу, с терпеливым безразличием. Ко всем, кроме нее. Первое, что он с ней делает, — методично вырезает из памяти образы отца и матери, делает из них пустые фигуры прошлого, незначительный налет на сознании. — Им не было до тебя дела, раз они позволили себе умереть. Ни один родитель не уйдет из жизни, когда знает, что его ребенок останется один. Но я здесь, я с тобой. Поверь, только я думаю о тебе, девочка. Только я действительно забочусь о тебе. Он говорил это часто. Как бы не чаще, чем называл ее по имени. И всегда гладил ее по голове, играл с ее волосами, наматывал серебристые пряди на свои пальцы — и в такие моменты Рейнира становилась воплощением всего их дома, образом их прародителей, Деймону казалось, у нее в глазах отражались восходы и закаты древней Валирии. Деймон велел заплетать ей косы на манер Висеньи Таргариен, и в глазах посторонних государь мнил себя Завоевателем рядом с ней. Но с возрастом Рейнира понимала, что все куда проще. Деймону не нужно в ней ничего, кроме слепого инстинкта повиновения. Кроме страха, неминуемо порождающего раболепную преданность. И он виртуозно доводит ее до исступления, до крайней степени отчаяния — она не знает, кто она, и она не знает, зачем она существует. Рейнира знает только то, что говорит ей дядя. И дядя говорит ей, что ее место — у его ног. Деймону Таргариену нужен был символ его власти — и он получил его. Драконье дитя, опаснейший враг на коротком поводке у трона. Бывшая наследница престола, с каждым днем отодвигавшая его от власти все дальше. Дочь ненавистного брата. Будь она мечом, она бы была самым острым клинком Железного Трона. Государь умело ломал ребенка — понемногу, нерв за нервом. Почти что до конца, но кое-что оставлял в ней намеренно. Деймон осторожно относился к ее человечности, доброте, трепетному складу девичьей души и всегда с удовольствием наблюдал за ее страданиями. За тем, как она сама доламывала себя. Собственными руками. Ненавидела себя до заходящейся дрожи в коленях. Ненавидела его до трясущихся в отчаянии рук. Деймону в такие моменты казалось, он слышал звон разбивающегося хрусталя — и помогал ей собирать осколки. Он стал создателем колеса, обреченного крутиться вечно. Иногда Деймон смотрел на нее, и вздох восхищения застревал у него в груди: как получалось, что ее сложный, нервный и тонко отлаженный рассудок совершенно спокойно обретал равновесие после таких встрясок? После его очередной игры. Когда она отходила от одних его пыток, он с невероятной одержимостью придумывал новые — куда более изощренные, и с интересом наблюдал, как она справлялась с ними, никогда не позволяя перейти черту, переступить грань, дойти до точки невозврата. Деймон был подлецом, но свою игрушку он берег. Деймон откровенно наслаждался — он садист, он извращенец, но ему нравилось ее мучить, а потом самозабвенно жалеть, ласкать, и все вокруг Рейниры в такие моменты становилось мягким, утешным и всепрощающим — от холодных полов подземелий до умиротворенного лица дяди, которое в следующее же мгновение становилось как никогда враждебным. Рейнира сама не поняла, когда стала сдаваться на милость его перестройки. Покорности стало в ней больше, когда ребенку исполнилось семь. В этот же год Деймон Таргариен сажает свою воспитанницу на Сиракс, и юной подопечной драконье седло приходится по душе. В восемь он кладет в ее руки меч, заставляя тренироваться не на соломенных рыцарях, а на живых людях. В десять Рейнира узнает, что такое турниры, в тринадцать она представляет на них честь короля. К пятнадцати годам ее справедливо нарекли Висеньей-воительницей. Государь поумерил пыл только ближе к ее совершеннолетию, когда, как ему казалось, все самое светлое в девчонке было уже выжжено. Рейнира переплетает косы, наспех скидывает доспехи, одергивает плотный корсет вниз, проверяет ножи на поясе — государь не любит, когда она выглядит растрёпанной. Даже после сражений. Ей бы сейчас к мейстерам, залечить раны и прийти в себя, в конце концов, помыться, чтобы согнать с себя драконий смрад, но государь велит ей показаться перед ним, и она не может не повиноваться. Она ступает в тронный зал со звонким цоканьем сапог, с задорным бряцаньем кинжалов, и по застоялому спертому воздуху словно проходит рябь. Дергается тень за колонной, мрак будто бы рассеивается, глаза привыкают к окружающей темноте, и перед ее взором восседает он. Рейнира видела Железный Трон всего лишь несколько раз в детстве и бесчисленное количество раз во взрослом возрасте, когда Красный Замок был восстановлен после дядиного пепелища, но до сих пор дыхание застревает у нее где-то в горле: ее дядя ужасен, но, восседая на троне, переплавленном из клинков своих врагов, держа в ножнах меч ее убитого отца, он ужаснее обычного. Она не успевает дойди то Железного Трона и преклонить колено, как с тонких губ срывается насмешка: — Ты снова провалилась, Рейнира. Дядя узнает все самым первым. Иногда ей кажется, он видит будущее. Она сжимает челюсти и поднимает на него прямой равнодушный взгляд. — Штормового Предела больше нет. Боррос Баратеон мертв. Я не смогла узнать что-то о заговорщиках, но самое сильное сопротивление пало, мой государь… — она чуть выдыхает, взволнованно приоткрыв рот. — Повстанцев осталось мало, если они вновь посмеют покусится на Вас, я и Сиракс сможем с ними разобраться. Я думаю, нам следует отступить. — Сдаться? — презрительно выплевывает он. Горящий взгляд мажет по ее щеке не хуже наточенного лезвия. — Рейнира, что в тебе заговорило: ограниченность или откровенность? Жалость? — добавляет он, злостно усмехаясь. — Мне казалось, такую чушь я выбил из тебя лет в десять. Рейнира быстро протестует: — Это не жалость! — и сразу же мысленно одергивает себя. Она ошиблась. А государь сурово карает за ошибки. Деймон скалится, издевательски изогнув бровь: — Тогда что это такое? — Казна пуста, мой государь. А наши воины уже хотят вернуться домой. Целесообразнее прекратить преследования… На время. Иначе государство дорого заплатит, и… Но он прерывает ее, спрашивая тихим вкрадчивым голосом: — Почему ты дала умереть Баратеону? — он хмыкает. — Почему позволила отделаться легкой смертью? Тебе не противно врать самой себе? Рейнира не заметила, как вспотела, и от дуновения свежего воздуха голова ее словно бы наполнилась свинцом, а тело покрылось липкой смазкой озноба. По спине прошла дрожь. — О чем Вы? — она хмурится. Он рассмеялся мимолетным саркастическим смешком: — Ты цепляешься за добродетель, как утопающий за обломки корабля. Толку? Обломки рано или поздно тонут, а твоя добродетель — и того хуже — давным-давно исчезла. Его лицо искажается холодной безразличной усмешкой, когда она не знает, что ответить. Он рассматривает ее с ног до головы — спокойный, невозмутимый, задумчиво почесывающий длинными пальцами подбородок. — Рейнира, — он тяжело вздыхает, будто собирается сообщить ей нечто печальное, и взгляд его сразу же наполняется мягким укором, почти что родительским беспокойством, — кому, как не мне, знать, что живет внутри тебя? Ты жаждешь жестокости, хочешь власти. Ты так ненавидишь меня, милая, но правда в том, что ты такая же, как и я. Она смотрит на него, рассеяно хлопая глазами, пытаясь сконцентрировать взгляд на его лице: случайные янтарные отблески факелов причудливо играли на его щеке, сияли в глубине его глаз. С дико колотящимся сердцем, способным проломить ребра в один прекрасный момент, она холодно интересуется: — Я могу идти, государь? Ей отвечают насмешка и уголки его губ, едва взлетевшие вверх: — Ступай. Она вылетает из тронного зала, быстрее ветра проносится по глухим каменным коридорам. Лишь бы не чувствовать пронзительный взор на спине. За это Рейнира ненавидела его сильнее всего — нет ничего страшнее участи жестокого палача с остатками света внутри. Она давится воздухом, когда сползает по стене на пол. С абсолютно непроницаемым лицом она кричит внутренней себе успокоиться, но о каком спокойствии идет речь, когда в голове набатом отдаются его слова? Но Рейнира не ее дядя. Не она убила своих родителей. Не она сожгла Королевскую Гавань тринадцать лет назад. Не она день ото дня ломает себя с поразительным усердием. Но именно Рейнира убивает людей во имя короля. Рейнира подавляет восстания против государя с особой жестокостью. Рейнира выжигает на Сиракс целые города. Она коряво усмехается сквозь подступающие рыдания — послужной список может показаться даже более выдающимся, чем у Деймона. Она боится, что и сейчас не сможет сдержаться — еще один короткий вдох, еще один взмах ресниц, и слезы реками польются по щекам. Но Рейнира не может быть слабой: не сейчас, не здесь, не с таким государем. Иногда дядя казался ей магом. Богом. Но нет, не колдовство, не божественный дар, он просто читает ее, как открытую книгу. Заглядывает в душу, как в собственное отражение. Рейнира отдает ему должное: Деймон прекрасный учитель, и он прекрасно научил ее ненавидеть — только не его. Себя. Свои мысли. Чувства. Желания. Государь говорит ей то, что она боится слышать — дай ей волю, и она бы с детской непосредственностью закрыла ладонями уши, забравшись под кровать. Но Рейнира не ребенок, и она его слушает. И очень скоро понимает, что она хочет это слышать. Скрепя сердцем, она признает, что государь прав. Как и всегда. Когда умер Баратеон — из-за нее и только, Рейнира поняла, что чувство вины в ней будто бы притупилось. С корявым смешком она понимает, что годы жизни при дяде, регулярные уроки равнодушия и бессердечности не могли пройти даром. Но сейчас ей до смешного все равно. И все ее жалкие попытки делать что-то хорошее — изначально провальные порывы доказать себе, что она не похожа на него. Но Рейнира именно что похожа. Именно что копия своего ненавистного дяди. Рейнира поднимается на ноги, поправляет косы и одергивает одежду. Возвращается в тронный зал. Ее шаг медленный, до неприличия осторожный, и Деймон ясно видит, ее ленивая походка — всего лишь страх оказаться рядом. Он окидывает ее заинтересованным взглядом, издевательски фыркает: — Что-то забыла? Он внимательно следит за ней, за каждым ее молчаливым движением, и она идет, словно кошка, аккуратно прикрывает за собой тяжелые двери тронного зала и смотрит на него неотрывно. Привычное ее положение — сидя рядом, у его ног, но она не торопится. Деймон едва заметно ведет бровью — в ней что-то изменилось, но он не понимает, что именно. И что-то порождает в нем любопытство. Она ступает смелым уверенным шагом прямо к трону, и Деймон устраивается поудобнее: ни поклона, ни должного уважения, Рейнира плюет на правила церемониала, и будь это кто-то другой, государь бы давно его убил. Но здесь не кто-то, здесь идет она, и Деймон терпеливо ждет, каким будет ее следующее действие. Когда ее нога ступает на первую ступень, ведущую к государю, Деймон спрашивает ее с грозным прищуром: — Тебе жить надоело, девчонка? Рейнира молчит и только делает еще один шаг. Деймон в одно мгновение чувствует себя загнанным в угол, но он более чем заинтригован подобным ходом вещей. — Я обдумала свое поведение, дядя… — она подает голос с каким-то робким придыханием, и его прямой суровый взгляд почти физически причиняет ей боль. Он не замечает, как она оказывается прямо перед ним — высокая, гибкая, она дрожит, и Деймону кажется, он отчетливо слышит стук ее бешено колотящегося сердца. Ее холодная ладонь внезапно скользнула по его щеке — как бы невзначай, но слишком долго для случайного прикосновения. Она осторожно очерчивает его острую линию скул, медленно пальчиками скользит по мощной шее и с размаху седлает его колени, положив кисти на мужские плечи. — Как Вы и говорили, я… — она дышит тяжело и шумно, и Деймон невольно скашивает взор на высоко вздымающуюся девичью грудь в разрезе боевых одежд. — Я такая же, как и Вы, государь. Я не буду больше милосердной. Рейнира переводит взгляд на тонкие, плотно сомкнутые губы. Наклоняется ниже и оставляет робкий, тягуче-медленный поцелуй. Самый первый, который она решила подарить тому, кто сделал для нее больше остальных — сохранил жизнь. И учит жить так, как умеет он. Тяжесть ее рук на его плечах оказалась Деймону удивительно приятна, а ее сердце билось, как выброшенная на берег рыба. Рейнира прижимается к нему ближе: чувствует обжигающее горячее дыхание у шеи и широкую мускулистую грудь под руками. Она пытается пойти дальше, пытается проникнуть в его рот, но Деймон не привык отдавать инициативу в чужие руки. Будь то сражение или ночь с женщиной. Деймон более чем рад, он более чем в восторге. Мужчина утробно рычит и несдержанно впивается в нее, притягивая вплотную за голову и поясницу. Она протестующие замычала, инстинктивно пытаясь отстраниться, но Деймон настойчиво скользит руками по гибкой спинке, болезненно сминает её упругие ягодицы под толстой тканью. Его напряженные пальцы неудобно легли на её затылок, на туго затянутые резинкой косы. И мужчина смакует болезненный вскрик, срывая её с серебряной копны. Отбрасывая куда-то в сторону. Деймон бесцеремонно врывается в её рот языком и зарывается руками в длинные спутанные локоны. Тянет на себя, и ему нравится, ужасно нравится, когда она вынужденно отстраняется от него и окидывает голову назад, подставляя тонкую шею для мучительных сладостных исследований. Рейнира тихо шипит от того, как государь натягивать её волосы, и трется ладонями о его грудь, разделывается с его кожаной броней, подобной драконьей чешуе, пытается развести полы черного бархатного камзола в стороны. И ерзает промежностью по паху, заводя мужчину до опасного состояния. Деймон запечатывает свою плотоядную усмешку на её губах, говорящую им лишь об одном — назад дороги нет. Руки государя бессовестно скользят по молодому телу, снова опускаются на её ягодицы, сжимают и поднимают её чуть выше, так, чтобы бледная шея с нервно пульсирующей венкой была напротив его губ. Рейнира несдержанно стонет, прикрывая глаза. Её кожу сминает его требовательный рот, и зубы оставляют грубоватые укусы. Собственнические пальцы Деймона властно забираются в разрезы юбки и очерчивают бедра. Сжимают талию практически до хруста. Он дергает хлипкие ненадёжные завязки, срывая часть ткани в пекло. Деймон стягивает её кожаный верх, ее броню к поясу и захватывает губами обнаженный бюст. Рейнира громко вскрикивает и цепляется пальцам за широкие сильные плечи: его горячий язык, быстро двигаясь, касается затвердевшего соска, он вбирает его в рот, перекатывая, и выпускает с громким похабным причмокиванием. Щеки принцессы стыдливо горят. Она инстинктивно придвигается ближе, в очередной раз дразняще потирается о вставший член через ткань собственного промокшего белья и его дорогих одежд, и Деймон издаёт предостерегающий рык. Государь впивается в неё иступленным взглядом красных, точно налитых кровью, глаз и дрожащей рукой нетерпеливо тянется к штанам. Расправляется с поясом. Отодвигает край её белья в сторону. Едва удерживает себя от того, чтобы не ввести в неё несколько пальцев сразу. Рейнира дёргается ему навстречу и тут же замирает с немым вскриком. Деймон входит в неё одним толчком на всю длину и горячо, шумно выдыхает, разомкнув губы. Рейнира внимательно всматривается в его покрасневшее лицо, видит стекающую капельку пота по виску и аккуратно слизывает её языком. Она запомнит его таким: разгоряченным, страстным и впервые бессильным перед ней. Зависящим от неё. Осознание власти над мужчиной, над собственным государем, над человеком, убившим всю ее семью, стирает боль первого раза. Принцессе это до ненормального нравится. Деймон приподнимает её за бедра и подначивает ритмично насаживаться на член. Так быстро, как только она может. Рейнира прижимается липким от пота подбородком к его взмокшему виску, зарывается тонкими длинными пальцами в лохматые белые волосы и сжимает их с такой силой, что Деймон вынужден оставить укус около её ключицы. Но она любит его жестокость, смешанную с нежностью. Ей дико нравится, до трясущихся поджилок, когда государь ласкает её, прерываясь на воспитательную грубость: беззастенчиво и несдержанно выкручивает соски, облизывает и кусает тонкую кожу, прокладывает мокрые дорожки до припухших истерзанных губ. Рейнира пытается скакать на нем быстрее, но Деймону этого мало: он начинает вколачиваться в податливое юное тело и с особым удовольствием оставляет на бледных ягодицах пылающие удары широкой ладони, отскакивающих звонким эхом от каменных стен и колон. И вокруг только стоны, рычание и горячее сбивчивое дыхание. Рейнира думает о том, что кто-то может их услышать, в последнюю очередь. В них обоих сейчас теплится острая необходимость, томится неопределённое желание выплеснуть все, что хранилось внутри — в беспорядочные толчки, в несдержанные стоны, в стенание разгоряченных тел. Это все — великолепно. Ошеломительно. Это все — невероятное безумство, и она теряется в нем снова и снова. Когда Деймон получил желаемое, он вышел из неё с чувством полного удовлетворения и откинул голову назад, все ещё судорожно втягивая воздух через рот. Принцесса — по совершенно неожиданной (но от этого не менее приятной) случайности его новая любовница — обмякла у него в руках. Рейнира, будто пытаясь спрятаться, утыкается лбом ему в шею и дышит куда-то в грудь. Она порезала себе руки о трон, на ней бесчисленное множество мелких ран, которые немилосердно саднит. Но на дяди нет ни царапинки. Деймон переводит на неё сытый ленивый взгляд с лукавой ухмылкой: молодое голое тело, только что добровольно отданное ему, выглядит крайне соблазнительно. Деймон прекрасно понимал, что когда-нибудь она стала бы его (наверное, еще с того момента, как вглядывался в перемазанное кровью лицо пятилетней девчонки). Рано или поздно, силой или нет, он взял бы ее, но здесь он отдает ей должное — она опередила его. В этой удивительной гонке Деймон, привыкший быть победителем, даже не прочь уступить ей. Поглаживая одной рукой её спину, покрывающуюся мурашками от его прикосновений, он зарывается кистью в белые кудри. Крепко хватает за талию, прежде чем с издевкой шепнуть: — Как же умно... Какой прекрасный способ подобраться к трону, — мужчина заходится в приглушенном смехе. — Ты молодец, девочка. У тебя почти что получилось. Рейнира едва ли не плачет. Сдался ли ей этот трон? Внимание — вот чего она хочет. И признания себя им. Как наследницы престола, как его талантливой ученицы, как смелого воина. Как красивой девушки. Вот они причины, почему она по своему желанию отдаётся ему и телом, и душой. Терпит его изуверские интерлюдии. Заключает сделку с совестью, предаёт память родителей и становится настоящим позором мёртвого дома. Рейнира сгорает от стыда перед самой собой за то, что позволила себе получить удовольствие от его касаний, от Деймона, который тринадцать лет назад уничтожил каждого из ее семьи. От Деймона Таргариена, первого своего имени, от Короля Семи Королевств, который держит её у своего трона, как опасного зверя, привязанного цепями к рукам хозяина. Как потешную зверушку в назидание остальным. Рейнира сжимает челюсти, стараясь спрятать слезы. Она пытается глубоко и размеренно дышать, но надрывный вздох вырывается из груди со шквалом переживаний. Деймон скашивает глумливый взгляд на её подрагивающую спину. На сломленную маленькую девчонку. Нарочито любовно целует в висок. Он шепчет: — Твоя ненависть почти осязаема, — он, как и всегда, гладит её волосы, и голос его преисполнен фальшивой нежности. — Но она действительно уступает твоей влюблённости. Принцесса замирает, даже останавливая дыхание. Встречается взглядом с фиалковыми глазами дяди, но её бережно отстраняют от его шеи, чтобы чувственные губы оказались прямо перед ней. — Влюблённости? Государь лишь согласно кивает и издевательски ухмыляется, когда замечает влагу в уголках её глаз. Едва заметные следы слез на щеках. Внешняя холодность трещит по швам. — И теперь Вы сошлете меня? — сухо интересуется она и смотрит на него ничем не прикрытым, своим настоящим взглядом. — Убьете? — Зачем такие крайности? — просто спрашивает мужчина и заботливым аккуратным движением стирает с её лица мокрые дорожки. — Ты моя подопечная, моя племянница, и ты прекрасно служишь государству. Даже сверх меры. Рейнира как-то по-кукольному склоняет лохматую голову к плечу. Деймон, как и всегда, говорит намеками. И снова она краснеет, когда их слышит. Но ещё больше в предательскую краску её вгоняет другое слово, отдающееся в её голове назойливым эхом. Влюблённость, Рейнира. Твоя первая и последняя неправильная влюблённость.
