Мир умер

      Рейнира снова задерживает дыхание и с головой погружается в воду. Рядом беспомощно пищит служанка:       — Принцесса, вода слишком горячая!       Но ее белые волосы уже змеями разметались по поверхности. Признаться, у нее большой соблазн утопиться или свариться заживо, но вместо этого она остервенело трет свое тело жесткими щетками, губками и мочалками, и все без толку. С шумным вздохом она выныривает и закашливается. Окидывает суровым взглядом огромное количество тюбиков и склянок за спиной с разнообразными мылами, маслами и благовониями.       Ни один не смог перебить запах крови.       — Бесполезно! Неси еще.       И все из-за того, что дядя отдал приказ о казни предателя прямо в тронном зале, и Кристон Коль, недолго думая (Рейнира давно склонялась к мысли, что его голова в принципе не обременена мозгами), перерезал горло пленника, когда она стояла рядом. Провел лезвием по артерии, и фонтан крови ударил ей в лицо. Вылился на грудь, руки и платье. Медленно стекал до самой земли.       Рейнира стояла перед троном государя в великолепном бархатном платье, ее волосы были собраны сегодня наилучшим образом, ее голову венчала корона их семьи, она вся ангельски румянилась и светилась, но теперь была облита кровью с головы до ног, подобно мяснику с Блошиного конца.       И она слышала раскатистый смех дяди за своей спиной. Громкий по своей природе, он звучал особенно оглушительно из-за звенящей тишины вокруг. Принцесса недовольно поджала губы, стараясь не оскалиться, — какое поразительно веселье! Какое поразительное пренебрежение.       Рейнира обижена и унижена подобным образом впервые в жизни.       Лишь мгновение спустя члены Малого Совета — претенциозные ухмылочки усталых светских львов, полуопущенные старческие веки, верность не короне, а собственной выгоде — позволили себе мерзко усмехнуться. Чего еще ожидать от наглых прихлебателей? Но когда лукавая ухмылочка растянулась на лице Кристона, Рейнира окончательно решила, что с нее довольно.       Она знала, государь пожирал ее взглядом с ног до головы, и все, что ей оставалось, — молча уйти, высоко задрав голову. За ней оставался иногда прерывающийся кровавый след, она привередливо сморщила носик, когда переступала через труп несчастного, и постаралась хлопнуть дверьми так громко и так ошеломительно, чтобы старые стены Красного Замка непременно обрушились на этот балаган лицемерия.       Рейнира уперла взгляд в угол комнаты, где скомкано валялось ее платье: золотую накидку от кровавых разводов уже вряд ли получится очистить. Она раздосадовано выдыхает, загребает в ладони немного воды и плещет себе на лицо. Это платье было ее любимым. Одно из немногих, на котором остался гордый дракон Таргариенов.       Она злобно оскалилась своему плавающему отражению: может, оно и к лучшему. После всего, что принцесса натворила, последнее, дозволенное ей, — носить одежду с гербом своей семьи.       Внезапный лязг замков, громкое хлопанье дверей привлекают ее внимание — Рейнире на мгновение кажется, вернулась служанка, но она позволяет себе верить в эту изначально неправильную мысль всего лишь несколько секунд. На самом деле, она уже заранее знает, кто это может быть.       Правда, она удивлена, почему он явился за ней сам.       Спустя мгновение он уже стоит на пороге ванной — на нем ни короны, ни драконьей брони, государь скинул с себя царские одежды, он теперь в простой нательной рубахе и в кожаных штанах. Парадоксально, но чем меньше на нем королевского облачения, чем меньше золота и черного бархата, тем сильнее видно, насколько сильно дядя постарел. Рейнира всегда помнила его таким, каким увидела впервые: высоким, молодым и прытким. Но ответственность за государство автоматически накидывала ему десять лет сверху.       У государя вечно задумчивые глаза и уже проглядывающиеся морщины.       Рейнира видит его таким не в первый раз, но такое зрелище для нее всегда будет непривычным. Как будто неправильным. Ей кажется, она подглядывает за чем-то очень личным, когда видит его, неприкрытого броней царского одеяния, маской жестокого, безумного, беспощадного короля.       — Совет давно закончился, — он недовольно прошелестел и высокомерно вскинул брови, когда она просто пожала плечами.       — Я купаюсь.       — Я вижу, — Деймон раздражен, и Рейниру сжирает интерес: что так повлияло на вечно безэмоционального государя, равнодушие которого — его базовая, несменяемая черта характера?       Она предпочитает снова нырнуть. Рейнира задерживает дыхание и хочет продержаться так как можно дольше, чтобы государь просто ушел (по ее разумению, он может и испариться), но Деймон бесцеремонно подходит к ней и грубо хватает за голое плечо, поднимая. Рейнира мысленно дает себе затрещину — будто его может хоть что-то остановить.       — Я жду тебя, — он вытирает мокрую руку о полотенце, лежащее рядом, и ленивой походкой направляется к двери. — Сейчас же, Рейнира, — Деймон кидает на нее через плечо суровый, предостерегающий взгляд.       Рейнира тихо посылает все в пекло и еще раз ныряет. Она с громким плеском поднимается из воды, влажную кожу тут же обдают непонятно откуда взявшиеся сквозняки. Принцесса ступает босыми ногами на холодный пол и, озябнув, тут же заворачивается в полотенце.       Когда Рейнира выходит, Деймон уже сидит на ее кровати — сгорбленная спина, широко расставленные ноги, небрежно опирающийся на колено локоть. Государь осушает кубок с чем-то до дна. Она переводит взгляд на пол, и ее брови взлетают вверх сами собой: у его ног стоял пустой кувшин, и Рейниру передернуло. Он никогда не пил просто так.       — Иногда я с тоской вспоминаю те дни, когда ты была моим виночерпием, — глубокомысленно изрек он, откидывая от себя кубок с громким лязгом. — Не пришлось бы сейчас трезветь.       Рейнира молча закатывает глаза: вино и шлюхи — и ее дядя был бы счастливейшим из мужей Вестероса. Но отчего-то его лицо сегодня печальнее обычного.       Она не собирается его ждать — Рейнира и так знает, зачем он здесь. Принцесса молча скидывает с себя полотенце, аккуратной кошачьей поступью подходит к дяде и хочет закончить все побыстрее: Рейнира мечтает о горячей ванной и спокойном сне. Но его тихий, вкрадчивый, уставший голос заставляет ее на мгновение замереть:       — Раздень меня.       Не приказ, а словно просьба. Он поднимает на нее взгляд спокойных, по обыкновению суровых глаз, и Рейнира послушно опускается вниз, начиная с сапог. Расстегивает все ремешки, тянется к завязкам его рубахи, стягивает ту с плеч, мастерски разбирается с поясом, и он милостиво приподнимается, позволяя избавить себя от штанов.       Она молча встает, выпрямляется перед ним, и на ее бедро тут же обрушивается горячим касанием грубая мужская ладонь. Под пронизывающим взглядом государя Рейнира кладет руку на его плечо, пальчиками скользит до его подбородка и наклоняется ниже, чтобы поцеловать, но натыкается лишь на обжигающую равнодушием глубину взгляда:       — Вниз.       Властная рука ощутимо давит на плечо. Принцесса мысленно ругает себя: как она вообще могла подумать, что дядя будет о чем-то ее просить? Что дядя вообще умеет просить хоть что-то? Деймон Таргариен всю свою жизнь только отдавал приказы.       Рейнира опускается на колени, облизывает губы и проводит языком по вставшему члену, чувствуя, как ее волосы в предвкушении наматываются на кулак. Она оттягивает крайнюю плоть, вбирает в рот головку и изо все сил старается не упустить момент дядиного бессилия.       Рейнира не считала себя развращенной — таковой, тем более, не считал ее Деймон, но они оба прекрасно понимали, что жизнь при дворе, когда государство изнутри раздиралось пламенем восстания, дядино воспитание и всеобщее равнодушие вынудили ее повзрослеть слишком рано. В десять лет Рейнира впервые увидела, что может творить женщина с мужчиной: в ранний час она застает кухарку перед стражником в той самой позе, в которой сама сейчас стоит перед государем, и Рейнира ясно помнит, как закатывались в блаженстве его глаза, как удовольствие одолевало его. Ощущение власти, которую в этот момент имела над ним женщина, глубоко застревает в ее памяти.       Деймон следит за ее манипуляциями как-то лениво, его беспокоит иное. Ему следует заключить мирные соглашения с Дорном, Штормовым Пределом и Простором и положить конец войне — жить в постоянных сражениях больше невозможно. Он криво усмехается: какие ему соглашения, какой мир, если перед ним на коленях стоит его родная племянница, а он не может не упиваться превосходством над ней?       Не может не наслаждаться развернувшейся драмой в ее душе.       Деймон прекрасно понимает: праведная ненависть к семье, отрекшейся от него, к своему старшему брату породила ненависть к ней, его отродью, но он не способен контролировать свое влечение. Желание обладать ею целиком: от ее Сиракс, молодого и грозного дракона, до ее юного тела. Деймону льстит, что он виновен в ее одержимости.       Где-то глубоко внутри, там, где еще сохранились тлеющие воспоминания о прошлом, где еще остался одинокий призрак любви к брату, он понимает, будь здесь Визерис, он бы непременно надрал ему задницу. Но противный писк внутри не дает забыть, что Визерис изгнал его по воле семьи (за что Деймон — уже по его собственной воле — с ним и расквитался), а эта девочка у его ног, смотрящая на него сейчас большими слезящимися глазами, его законная дочь. Прямой потомок предателя. Ходячая неустранимая угроза его власти.       Но только кто, вкладывая в это действие столько злобы, мстит за прошлые обиды, за изгнание пользованием молодого тела? К тому же, повинного лишь в рождении от семени его врага.       Визерис и Рейнис, его печально — но справедливо — почившие брат и сестра, сказали бы, что он последний урод. А Деймон только сильнее скалится, толкаясь в рот девчонки, заставляя ее давиться: сейчас он впервые в жизни согласен с ними.       И впервые в жизни он совершенно не знает, что ему следует делать.       Деймон кончает ей в рот с глухим рыком. До боли натягивает белые волосы на кулак и резко отпускает ее голову, позволяя ей отдышаться. И себе заодно тоже. Государь опирается на локти, смотрит на нее сверху-вниз одурманенными глазами, ждет, когда она встанет перед ним.       Он собственнически мягко сжимает ее шею, довольно замечает, как она делает невольный вздох, и притягивает к себе, сладко целуя. Проникая в нежный девичий рот и задевая ровный ряд зубов. Он ведет аккуратно пальцами дорожку вниз, вдоль трахеи, спускаясь в ложбинку между грудей.       Деймон грубо тянет ее на себя и вместе с ней падает на кровать. Рейнира решается действовать: она оставляет тягуче томный поцелуй у его ключицы, кладет руки на его талию, плавно поднимая их к ребрам, очерчивает позвоночник и нагло уворачивается от порывающейся схватить ее руки, встречая взгляд, взбешенный ее дерзостью.       Рейнира не может сдержать ехидного, самодовольного смешка.       Последняя капля Деймона — ее призывно проходящаяся по мужскому бедру лодыжка.       Одним рывком он укладывает ее на лопатки, и, приподнимаясь на локтях, Рейнира сталкивается с его насмехающимся взглядом прямо у носа. Игра закончилась, не успев начаться.       В наказание Деймон щипает ее за сосок, и Рейнира болезненно шипит, откидывая голову назад — дядя с новой силой тянет за волосы, цепляясь за ее голову крепкой хваткой.       Деймона до жути злит ее своеволие, и он впивается в нее грубым поцелуем.              Рейнира неприятно морщится, но уже в следующее же мгновение резко отрывается от государя с широко раскрытыми глазами, распахнув рот в несдержанном стоне, стискивая сильные мужские плечи руками: его изящные пальцы врываются в горячее лоно, начиная затейливую игру, и Рейнире хочется стенать от бессилия перед нахальным взором, перед глумлением в фиалковых глазах и широкой ухмылкой в ужасно малом расстоянии от носа. Она не знает, куда можно деться, ей больно почти что на физическом уровне — она не может ни отвернуться, ни хотя бы отвести взгляд. Деймон Таргариен не маг и не волшебник, но не хуже чародея он умеет погружать ее в его же собственные иллюзии, и Рейнира ничего не может с этим поделать.       Рейнира вскрикивает от невозможного экстаза, который накрывает ее вновь и вновь, и от того, что она понимает: ей нравится ее собственная слабость перед ним.       И государь снова ощущает прилив ненормального возбуждения. Деймон смакует ее реакцию: лихорадочно сжимающиеся и разжимающиеся пальцы на собственном теле, оставленные ею свежие короткие царапины. Ее инстинктивные порывы прогнуться в спине. Глубокое шумное дыхание, напряженные вдохи и выдохи, пышную, тесно прижатую к нему грудь. Рейнира дрожит, с тяжелым аханьем обмякает в его руках, и Деймон наклоняется к ней, прикладывается своими губами к ее, тихо и горячо шепчет:              — Ты ненавидишь меня, я прав? Скажи мне… — он обводит пересохшие губы языком, намеренно задевая ее, радуясь произведенному эффекту в ее глазах. — Кого ты презираешь больше, девочка? Себя — за то, что ты кончаешь подо мной, под своим дядей, как последняя шлюха? Или меня — за то, что я измываюсь над тобой? Ненавидь меня, девочка, мне так лучше.              Деймону действительно так лучше, ему так проще — он рад получить заслуженный гнев. За Визериса и всю их проклятую неблагодарную семейку, черты которых он видит в ее юном лице каждый божий день. За ее сиротство. Ненависть за то, что он упорно делает ее моральной калекой, шаг за шагом, с самого ее пятилетия. Ему нужна злость Рейниры за то, что он не может себя сдержать. За то, что он даже не хочет себя сдерживать.       Деймон не помнит, когда он стал таким. Он этого не знает.       И просто впивается в ее губы, не дожидаясь ее ответа, не нуждаясь в нем. Он вдавливает ее затылком в кровать, вытирает руку о простыни и нетерпеливо разводит ее ноги в стороны. Рейнира сдавленно стонет, в блаженстве зарывается руками в его белые волосы — она откровенно плюет на все дядины предупреждения о том, что так делать категорически нельзя. Она играет с его волосами, быстро проводит пальцами по мощной шее, по сильным предплечьям, и с каждой новой лаской, с каждым мимолетным касанием Деймон будит в ней все новые и новые волны саморазрушающего гнева. Ненависти к самой себе за испытываемые наслаждения. И Деймон упивается болью в ее глазах, злобой во взгляде. Нездоровой тягой Рейниры к нему и его собственным больным вожделением.       Деймон пылко отстраняется, окидывает ее, лежащую с раскинутыми в сторону руками, сумасшедшим, горящим взором. И входит в нее одним быстрым толчком. Властно притягивает за бедра. Государь ловит ее несдержанные полустоны губами, слышит скрежетание ногтей о простыни, чувствует дикое биение сердца у своей груди, с каждым новым толчком лишь сильнее вдавливает ее в кровать, расплющивает под тяжестью своего веса, и все это только пуще его заводит.              Он понимает — с каждой новой близостью, с каждым новым прикосновением, одним лишь взглядом в его сторону Рейнира привязывается к нему сильнее. Деймон — единственный, кому не плевать на нее. Единственный, кто может подарить ей ласку и заботу. И она единственная, кто примет их после всех издевательств.              Никто из живущих — даже вечно крутящийся вокруг нее Коль — не знает, какая на самом деле Рейнира. Какая слабость и нежность, какая хрупкость скрываются за кровавой пеленой могущества дракона. Никто, кроме Деймона, не знает в ней маленькой девочки. И никто, кроме него, не хочет этого знать.       Государь для нее — и отрава, и лекарство одновременно. Ее собственные проклятье и благословение, бессилие и могущество. Деймон Таргариен — эйфорийное наваждение, иногда несущее с собой облегчение, обычно же делающее ей только нестерпимо хуже.       Государь с глухим сиплым выдохом через плотно сжатые челюсти изливается прямо в ее дрожащее тело. Не то чтобы его не волнуют возможные последствия, но мейстеры уверяют его в эффективности лунного чая — и Деймон этим активно пользуется.       Он устало откидывается на подушки, зачесывая назад пятерней выпавшие влажные пряди. Деймон собственнически притягивает к себе горячее обмякшее тело воспитанницы и накрывает их обоих скинутым с кровати одеялом. Государь ничуть не удивляется, когда Рейнира шумно возится, вертится и натягивает одеяло по самые уши, укрываясь практически с головой. Деймон только беззлобно усмехается.       Рейнира же не понимает, от чего её трясет больше: от полученных оргазмов или от очередной накатывающей истерики. Но она знает одно точно — если государь сейчас же не уйдёт, принцесса просто не сдержится. Совесть и вина накрывают её сбивающей с ног волной, она кидает на дядю влажный расплывающийся взгляд через плечо и тихо спрашивает:       — Вы останетесь здесь, государь?       — Да. Я не хочу никуда уходить, — его рука по-хозяйски ложится на талию Рейниры, заключая ту в тесные объятия, и спокойное дыхание обжигает нежную кожу за девичьим ушком.       Он собирается спать, как кажется Рейнире, без особых угрызений. Она до боли закусывает губу и тонкими пальцами остервенело сжимает подушку. Горячая слеза медленно стекает по щеке на белые простыни.       Он никогда не оставался у неё, и Рейнира снова задыхается под тяжестью противоречий: она лелеет в себе ненависть к нему и презирает привязанность. Но стоит ему лишь сильнее сжать руки на её талии, перевернуть принцессу к себе лицом, как она тут же утыкается мокрым носом в его грудь. Едва ли не скулит.       Он знает, что Рейнира плачет. Как и всегда. Но Деймон, скрепя сердцем и остатками совести, признает, что его это более чем устраивает. Его эгоистический порыв требует одного — её присутствия рядом. И Деймону плевать на остальное.       Деймон отдает сам себе должное — у него великолепно выходит держать её на коротком поводке.