Часть 5
20 августа 2023 г., 12:33
— Мальчики! Мальчики, стойте!
Рейнира взволнованным зверем несется по коридорам замка, безуспешно преследуя проказливый детский смех. Она не знает, куда себя деть: ее сердце, снедаемое тревогой и паникой, заходится в учащенном ритме. Ей нужно поймать этих двоих раньше, чем Деймон вернется с Драконьего Камня, иначе наказаний не избежать никому. Суровых. Безжалостных. Взращивающих в детских умах страх и уважение к отцу. В ее — еще большее раболепие перед мужем.
Рейнире давно на это все равно — если Деймону угодны истязания, ему не нужен повод. Но она уничтожит любого, кто посмеет угрожать ее детям, — даже их собственного отца. Своего собственного мужа и короля.
Стоит ей завернуть за угол, как взгляд сразу же цепляется за две быстро удаляющиеся светловолосые макушки — Эйгон и Визерис. Два совершенно непоседливых создания.
Разумеется, старшего сына Деймон нарекает самым важным именем в своей жизни — именем великого предка. При всем дворе и при огромном скоплении народа: еще не успевшая прийти в себя после родов, наспех умытая и одетая, Рейнира тогда едва держалась на ногах, но с нежным трепетом и гордостью взирала на небольшой сверток в руках мужа. На их первенца. Ей до сих пор льстит, что именно она — а не кто-то из его шлюх — подарила Деймону первого ребенка. И сразу же сына. Похожего на отца как две капли воды.
Спустя год весть о ее новой беременности Деймон встречает с недовольно поджатыми губами и суженным задумчивым взглядом — у него уже был ребенок. И еще один был ему категорически не нужен. Но через девять месяцев радостное событие переполошило Красный Замок, и государь не удержался от довольной усмешки. Какая удача! Королева подарила ему и Семи Королевствам еще одного наследника — крепкого и здорового мальчика.
Которого он неожиданно для самого себя — и всех вокруг — называет именем покойного брата.
Эйгон и Визерис. Два его безупречных наследника. Два юных создания с потрясающе чистой кровью его рода. С блестящими умами. С пытливыми взорами. Абсолютно обожествляющие своего отца. Целиком и полностью слитые с него. Лишь немногим похожие на Рейниру.
Сердце Рейниры едва ли не останавливается, когда она примечает следующую цель их маневров — двери в тронный зал. Только не это! Место, куда без государя вход был воспрещен даже ей. Королеве. О, Деймон будет в ярости! Рейнира не удерживает испуганного крика:
— Стойте!
В ответ она получает еще более громкий, еще более звонкий смех:
— Мама! Догоняй, мама!
— Нет, хватит! Игры кончились! Остановитесь!
Но они, хохоча, скрываются за колонной. И она стонет от досады, когда мальчики запрыгивают на ступени Железного трона. Скачут посреди наточенных клинков и лезвий. Вот уж действительно Его дети! Его маленькие шаловливые копии!
Она нагоняет их, мысленно воздавая хвалы всем Семерым богам, и тут же леденеет от увиденного: не обнаружив в троне ничего примечательного, они устремились дальше, прямиком к тяжелым дверям нижних ярусов подземелий. К старым темницам.
Ключи от которых почему-то позвякивали у них в руках. Рейнира в бешенстве — знали бы эти негодники, что им за это устроит отец! Поспевая за ними, она лишь молит небо о том, чтобы он не свернул им шеи.
В подземельях Рейнире, к ее несчастью, доводилось бывать часто: в глубоком детстве, когда Деймон мог ограничиваться только воспитательными беседами, и во взрослом возрасте, когда одних бесед ему было уже недостаточно. Когда Деймон с потрясающим рвением принялся мастерить из нее жестокую королевскую машину для убийств. И места хуже в своей жизни Рейнира не видела, наверное, никогда.
Холодные мрачные коридоры петляют перед ее носом, незаметно сменяя друг друга. Одинаково пустые. Безжизненные. Полные воспоминаний об ужасающей боли. Детский разум, переполненный азартом и весельем, вряд ли это замечает. Ее — только на этом и концентрируется. Ей хочется побыстрее убраться отсюда: Рейнира помнит, через что проходила здесь она и через что заставляла проходить пленных во времена нестихающих восстаний против государя.
Здесь холодно. Жутко. И от каждой стены — от каждого камня — исходит непередаваемое ощущение смерти. Это совершенно точно не место для двух маленьких детей. Да и не место для нее тоже.
Отвлекшись на непонятный хруст под ногами, Рейнира с волнением осознает, что потеряла своих детей из виду. Стихло и эхо их радостного смеха. Паника накатывает на нее сбивающей с ног волной. Живот неприятно скручивает. С дрожью в голосе она выкрикивает:
— Эйгон! Визерис! Мальчики!
Ответом ей служат звенящая тишина и холод, и ее сердце пропускает удар. Не приведи боги с ними что-то случилось! Она вновь безрезультатно зовет сыновей по именам. И ей хочется выть от подступившего к горлу отчаяния. Великие боги, как же это так произошло?! Как она смогла потерять их?! Рейнира подхватывает юбки платья, устремляясь вглубь темниц, преодолевая ступень за ступенью, коридор за коридором. А вдруг они покалечились? Вдруг они ранены? Вдруг они… Нет! Рейнира отказывается даже думать об этом.
Внезапно ее взгляд падает на небольшую трещину в стене. Которая точно не похожа на случайную. В груди Рейниры застревает вздох потрясения: зачем это Деймону?
Мнимая стена. Уловка, которой он сам же и научил ее, — хороший способ маскировать тайник. Дверь, лишь сокрытая от взоров посторонних каменной кладкой. Которая теперь была разобрана — причем разобрана на ту самую минимальную высоту, необходимую Эйгону и Визерису для прохода внутрь.
У Рейниры на душе скребутся кошки — откуда только они узнали об этом? Как отыскали ее в этом полумраке? И самое главное: зачем Деймону тайник в том месте, куда попасть может только он один? Куда без его разрешения не залетит даже муха.
Она знает одно — это не предвещает ничего хорошего.
Рейнира делает шаг в неизвестность и оказывается ослеплена непривычно ярким после темноты светом. Нахмурившись, она оглядывается. Это… еще одна темница? Но сколько бы она тут ни была, сколько бы ни ходила с государем — она никогда не видела ничего подобного. Никогда не слышала о таком.
Но это совершенно точно была темница — только абсолютно пустая. Здесь никого нет и как будто бы никогда и не было. Но здесь висели факелы — висели и освещали. А значит, сюда кто-то периодически заходит.
По ее позвоночнику пронеслась дрожь. Об этих подземельях почти никто не знал. А если бы и знал, то точно не захотел бы сюда спускаться. Да и без позволения государя это сделать совершенно невозможно — даже ей. Но ему почему-то понадобилось создавать здесь тайник — абсолютно пустой — и наведываться сюда достаточно часто.
Ее звонкий взвинченный голос разрезает застоявшийся воздух:
— Эйгон! Визерис!
И она с огромным облегчением видит, как два светлых лица выглядывают ей из-за угла. Мигают совершенно одинаковыми фиолетовыми озорными глазами.
— Мама! — восклицает Эйгон. — Ты только посмотри, что мы нашли!
Но Рейнира не одаривает их находки и взглядом: не говоря ни слова, она подлетает и сгребает в охапку сразу обоих сыновей. Крепко прижимает их к себе, как самое ценное, что вообще может существовать в этом мире. Ей даже не хочется думать, какой большой беды они смогли избежать.
— Ну, мама, — обиженно протягивает Эйгон, — посмотри!
Она и слышать ничего не хочет. Рейнира ловит лицо сына ладонями и строго, но трепетно произносит:
— Не стоит здесь играть, милый. Сюда может заходить только ваш отец. И нам еще предстоит серьезный разговор о том, как именно эти ключи попали к вам, — она смеряет их недовольным взглядом. — Все, идем. Нам нечего здесь делать.
Она берет каждого за руку и подталкивает разочарованного, не желающего уходить Визериса в спину. Но вдруг Рейнира краем глаза цепляется за нечто каменное поодаль. Она останавливается на месте, не смея сделать и шага.
Обнаруженное ее детьми надгробие заставляет ее лицо вытянуться и побледнеть. А кожу покрыться мурашками. Все внутри — замереть. Остановиться. Это не темница — склеп. И не надгробие — а целая статуя. И без надписей позволяющая понять, кто лежит перед ней.
Рейнира с каким-то закрадывающимся ужасом подходит ближе. Окидывает сооружение взглядом, полным шока и неверия. Страха.
Перед ней предстала картина из ее самого жуткого кошмара: в этом каменном монументе на могиле ее память находит что-то знакомое. Лицо умершего — четко выточенный из камня королевский профиль. Ей кажется, она его уже видела. Она его хорошо помнила. Этот нос, эти губы, закрытые глаза — разум Рейниры с поразительной быстротой подтасовывал ей, как она думала, давно утерянные воспоминания.
Она помнила эти длинные волосы, покоящиеся на плечах. Она помнила ожерелье из трех драконов на шее. Когда ее взгляд скользит выше, воздух застревает у нее где-то в легких — она помнила эту корону. Когда-то она с ней играла. Теперь она ее носила.
Ее сковывает что-то, от чего двинуться становится совершенно невозможно. Бред. Сумасшествие. Но мысли, переполнявшие ее, не дают ей покоя. Нутро словно подсказывает ей. Неуемно тянется к этой могиле, полной тягостной печали. Полной горя из-за неотношенного, как полагается, траура.
Мальчики не без основания решают, что их находка поразила ее — в лучшем смысле этого слова.
— Мама, ты видишь, — указывает ей Эйгон, — на нем корона. И драконы.
— Он что, наш родственник? — с присущим ребенку интересом вопрошает Визерис. — Ты его знаешь, мама?
Рейнире хотелось не знать. Не верить. Но у нее не было сил ни отвернуться, ни перестать смотреть — она жадным взглядом изучала каждую деталь. Каждую черточку. И в каждой линии узнавала своего отца.
Визерис Таргариен. Старший брат узурпатора. Несчастная жертва его мстительных козней.
Ее худший кошмар наяву.
Вздох ужаса и отчаяния, горечи и тоски застревает у нее в груди. И все в ее голове сразу же становится на свои места. Размытые очертания вдруг приобретают вполне конкретную ясность. Вот, почему Деймон спрятал вход сюда. Вот, почему она никогда не видела могилы своего отца. Не знала места захоронения его праха.
Но вместо старых вопросов появляются новые — еще мучительнее, еще тягостнее, еще таинственнее. Еще запутаннее. У Рейниры в висках стучит кровь, у нее ужасно раскалывается голова — она не понимает, зачем. Зачем ему это все?! Зачем хоронить своего вечного врага с такими почестями? Зачем ему понадобилось венчать могилу отца гордой статуей? Зачем Деймон ходит сюда?..
Две пары глаз нахмурено следят за матерью. Их, подобно Деймону, до остервенения доводит тот факт, что на них не обращают никакого внимания. Но одновременно с этим дети в замешательстве — они никогда не видели маму такой. Сломленной и разбитой. Растерянной. Отрешенной от этого мира. Она всегда представала перед сыновьями сильной и волевой королевой. Образцом женщины из рода Таргариенов — из их великого рода. Одной из немногих, с кем их отец, Король Семи Королевств Деймон Таргариен, считается. А, значит, должны считаться и они.
Эйгон и Визерис не принимают того, что с ней происходит сейчас. Ничто не должно так расстраивать королеву! Их мать. Они опасливо сужают фиолетовые глаза, смерив могилу, только-только приводившую их в неописуемый восторг, гневными взглядами.
Гордость, мстительность, ненормальное собственничество — вот те качества, которые они вбирают в себя от своего отца. Усваивают лучше, чем все остальное.
По мере взросления они все чаще и чаще пугают Рейниру зарождающейся в глубине их невинных душ ненавистью. В каждой их черте. В каждом движении. В каждой эмоции. Эйгон и Визерис не близнецы, но в моменты особых душевных волнений они действуют и двигаются совершенно одинаково. Как один человек. Как их отец.
И как их отец, они не дадут ничему и никому расстраивать их мать.
— Мама, он обидел тебя? — со всей серьезностью, обычно не свойственной шестилетнему ребенку, спрашивает Визерис.
И у Рейниры невольно наворачиваются слезы. Если это действительно то, о чем она думает… О, какое осквернение! Какое оскорбление! Рейнире стыдно и страшно находится у останков своего покойного отца в таком положении — ей представляется, какими словами он бы встретил ее. Ей кажется, она слышит всю враждебную тональность его голоса. Она бы давно рыдала навзрыд, если бы не ее сыновья, которых она пообещала защищать от всего. Даже от себя и своего собственного нестабильного состояния.
Но, даже понимая это, ей не удается пересилить себя. Она не может отвести взгляд, полный боли, в сторону. Не может не теребить сильнее, казалось бы, давно затянувшиеся раны.
Рейнира подошла к своему краю. И ей срочно необходима хоть какая-нибудь помощь, чтобы полностью не лишится разума…
— Что вы здесь делаете?! — гневный вопль заставляет всех троих вздрогнуть от неожиданности.
— Деймон!
Как символично — тот, кому она обязана всем адом и ужасом в своей жизни, незамедлительно явился на ее зов о помощи.
Его появление вырвало Рейниру из застелавшей взор горечи, и она в спасительной панике молча захлопала глазами. Не зная, что и сказать в их оправдание. Ее мозг судорожно работает, пытается собраться с мыслями, но Деймон, словно хищник, широкими шагами движется в их сторону, и все, на что ее хватает, — спрятать детей за своей спиной.
На суровом лице Деймона — ужасающая гримаса ярости. Его брови сдвинуты. Глаза сужены. Он весь напряжен — и на лбу вздуваются вены. Он сжимает челюсти до отчетливо проступающих желваков. Он сжимает кулаки до побелевших костяшек пальцев — жест, переполнивший ее душу страхом. Будто перед ним стоят не его жена и дети. Будто перед ним восстал враг.
Рейнира неуверенно шепчет, переманивая внимание с провинившихся сыновей на себя:
— Деймон, я… Я могу все объяснить!
— Ах, объяснить?! — ни разу не церемонясь, он цепко ухватывает ее за локоть, сжимая руку через тонкую ткань платья до болезненного шипения.
— Отец, не стоит… Мы…
Зал оглашает его рявканье:
— Закройте рты! Оба!
Мальчики покорно проглатывают свои оправдания под грозным взглядом отцовских глаз. Они знают, когда он зол, с ним лучше не спорить.
Выслушивать объяснения сыновей — последнее, что Деймон сейчас хочет. Иначе им самим будет в сто раз хуже. Немыслимо! Он сжимает до боли челюсти. С утра он слишком поздно замечает пропажу своих ключей. Затем его ошарашивают новостью, что королева и наследники исчезли, — ему пришлось бросать все дела и срочно возвращаться в Красный Замок. А теперь он выясняет, что из всех потаенных коридоров, из всех комнат, из всех башен и из всех темниц, куда они могли попасть, они пробрались именно сюда! Абсурд! Деймон и так в последнее время находится в крайне взвинченном состоянии на фоне политических проблем, вновь нарастающих повстанческих настроений, так тут еще эта выходка!
Деймон вновь смеряет сыновей суровым взглядом — разумеется, это их рук дело. И ему еще предстоит разобраться, как им хватило наглости обокрасть его. Он знает наверняка, Рейнира ни за что на свете не спустилась бы сюда по своей воле — это все равно, что самой вернуться в те времена, когда Деймон учил ее убивать. Рейнира — мазохистка, но даже для нее это слишком большое испытание. Тем более, что все ее ненормальные порывы с лихвой удовлетворялись одним только ее замужеством.
Но все же за детьми следить должна она. Он усилием воли справляется с бешеным желанием оттаскать за волосы жену, которая всегда так удачно попадается ему под горячую руку. Но она невольно притягивает к себе его пылающий взгляд. И, сама того не ведая, остужает его пыл. Будет в нем лишние для такого момента чувства. Деймон давно не видел ее такой: растерянной, разбитой, потрясенной до глубины души. Полностью раскрытой в своем горе, не способной обуздать нахлынувшие на нее эмоции. Совсем как в детстве. Такая соблазнительная в своем надломе, в своей боли и горечи, что ему становится трудно сдерживать разбушевавшийся внутри эмоциональный вихрь.
— Почему ты не можешь уследить за детьми?! — он встряхивает онемевшую жену за плечи. — Это единственное, что от тебя требуется! Разве сложно?! Да как ты вообще!..
— Отец! — вновь отчаянно восклицают сыновья. Второе непослушание за сегодняшний день. Его глаза загораются угрожающим яростным огнем.
— Я сказал: вон! — командует Деймон, указывая им на выход, но мальчики остаются стоять. Они будто собирают всю свою решительность, все мужество в кулак и, наплевав на приказ отца, хором признаются:
— Мама не виновата! Мы нашли это место!
И Деймон находится в некотором замешательстве: он не видит в них ни раскаяния, ни страха. Только гордость собственной смелостью заглянуть в его разгневанные глаза. Не отца — государя. Их Короля, чью политику они знают лучше прочих — за любой проступок полагается соответствующее наказание. И он видит, как они с гордостью берут ответственность за совершенное на себя. Безропотно готовятся принять все, что отец сочтет допустимым.
И Деймон внезапно сворачивает всю свою разбушевавшуюся опасность — он даже ослабляет хватку на плече Рейниры. Государь смеряет их суровым взглядом суженных глаз и недоверчиво переспрашивает:
— Вы?
Они боязливо, но уверенно кивают. И держатся друг друга как спасительных соломинок. Деймон переводит взгляд на супругу — и читает в ее глазах тот же оттенок удивленной гордости. Он вдруг довольно улыбается: притягивает Рейниру к себе ближе, обнимая ее одной рукой за талию, и похлопывает каждого сына по плечу.
Эйгон и Визерис обмениваются растерянными взорами и поднимают озадаченные взгляды на мать, но та отвечает им сдержанной успокаивающей улыбкой. Рейнира бессовестно лжет самой себе, что ей уже совершенно все равно, где они находятся. Ей даже не нужно знать, зачем Деймону подобные вещи. Перед ней стоят ее дети, ее напуганные, но такие смелые дети, — и только они являются ее заботой.
— Отец, — аккуратно говорит Эйгон, — ты не злишься?
Деймон качает головой:
— Злюсь. Я разгневан тем, как вы бесцеремонно ворвались туда, где вам совершенно не место. Я в ярости из-за того, что вы выкрали у меня ключи, — государь ухмыляется и делает нарочито долгую паузу, забавляясь переполнявшим их испугом. — Но тем не менее, я горд.
И детские лица расцветают облегченными улыбками.
— Вы хоть в курсе, что пробрались в мой тайник? — он весело приподнимает брови. — И каким-то чудом не попали в добрый десяток ловушек, который я установил на случай визита неожиданных гостей.
Мальчики округляют глаза, и меж их бровей появляются характерные задумчивые складки — свидетельства нешуточного мыслительного процесса внутри маленьких голов. Эйгон потрясенно интересуется:
— Так значит, мы… Мы готовы?
— Именно, — усмехается Деймон.
— И ты будешь учить нас?! — ошарашенно восклицает Визерис, и его глаза загораются бешеным энтузиазмом. — Даже меня?
— Ну, разумеется.
И Деймон кожей чувствует, как резко напрягается тело Рейниры. Он не удерживается от кривой улыбки. Они оба знают, что это значит. До этого момента Эйгон и Визерис были на попечении всяческих нянек и мамушек. В особенности — на попечении своей матери-королевы, которая и днем, и ночью уделяла им все свое время. Которая фактически жила ими. Теперь же они перейдут под опеку отца — день, который Рейнира отодвигала всеми силами. Но мальчики обожают Короля Деймона, Первого своего имени, — и они готовы на все, чтобы побыстрее начать обучение.
Эйгон неугомонно восклицает:
— Отец, прошу тебя, прошу! Давай же начнем завтра!
— Нет, — спокойно отрезает Деймон. — Мы начнем через неделю.
И ожидаемое негодование выливается в их страдальческие стоны.
— А вы думали, вам все сойдет с рук? Как бы не так.
Они поджимают губы, но согласно кивают. В конце концов, это справедливо. Отец подталкивает их двоих к выходу:
— Возвращайтесь к себе. Стража проводит вас.
Он внимательно следит за тем, как сыновья покидают склеп, и переводит взгляд на едва дышащую Рейниру. Которой больше не нужно напускать на себя уверенность. Эйгон и Визерис уходят, и она моментально превращается в жалкий комок в его руках. В трясущийся на ветру лист. Деймон чувствует, как воздух вокруг нее накалился, пропитался переполнявшей ее душевной болью. Предстоящей грандиозной истерикой. Деймон, кажется, даже слышит, как внутри нее что-то с печальным хрустом ломается — давно такого не было. И он не удерживается от восхищенного вздоха. От того, чтобы не обсмотреть ее содрогающуюся фигуру голодным взглядом. Слишком большой соблазн, чтобы просто промолчать.
Он поправляет волосы на ее шее и внезапно тянет губы в усмешке, интересуясь:
— Как тебе долгожданная встреча с папочкой? — он искоса бросает взгляд на могилу брата. — Я надеюсь, ты догадалась, что это он. Я понимаю, — он снисходительно ухмыляется, — ты его почти не помнишь. Но я просил скульптора сделать его максимально похожим. И ты только посмотри! Да он же как живой.
Рейнира вздрагивает и поднимает на него красные панические глаза. Она умоляюще шепчет одними губами: «Не надо…». И Деймон понимает, что она теряет контроль над собой. Власть. Совершенно ни в чем не отдает себе отчета. И он упивается:
— О, может вас оставить наедине для семейного разговора? Я, конечно, тоже часть семьи… Но я все понимаю. Вы так давно не виделись.
Он наслаждается ее немым рыданием. Тем, как она отчаянно мотает головой, пытаясь не слушать его. А он продолжает вдавливать ее в грязь, упиваясь превосходством над ней. Наслаждаясь ее унижениями перед могилой ее отца — его брата. Который не смог живым защитить ни себя, ни семью, ни государство. Который тем более ничего не сможет сделать мертвым.
Она едва слышно шепчет:
— Перестань… Прошу тебя, перестань…
Деймон неожиданно отходит от нее. Направляется к выходу. И тут же шипит от обжигающей боли в предплечье — в его камзол со всем остервенением, со всем отчаянием впиваются ее напряженные пальцы. Шуршат юбки ее платья, и она в изнеможении падает на колени у его ног — молчаливая неистовая просьба не уходить. Не бросать ее одну. Ей невыносимо слушать его издевательства, еще невыносимее — оставаться в этом склепе в полном одиночестве.
Деймон слабо усмехается — как жаль, что его брат мертв. Он надеется, с небес ему виден этот жест его обожаемой дочери. Деймону вообще вдруг стало искренне жаль, что он не позволил дожить Визерису до этого дня: он бы мог увидеть своих внуков. Понять, что его ненавистный брат развлекается по ночам с его дочуркой. Было бы чудесно.
— Ну, что ты, милая моя девочка, — он помогает ей встать, наслаждаясь ее полным оцепенением, полным шоком, — твоему папе неприятно видеть, как его дочь валяется у кого-то в ногах. Ты же не хочешь его расстраивать.
На его лукавую усмешку ему отвечает ее полностью опустошенный взгляд. Он ликующе смеется, говоря:
— Поцелуй же меня! Давай. Покажи своему отцу, как мы счастливы. Он бы позволил жениться на тебе только через его собственный труп. И он мертв, — его глаза лихорадочно поблескивают в свете факелов, — так пусть увидит, что мы этим воспользовались.
Он не ждет ее одобрения, ее согласия. Он резко и порывисто прижимается к ее полуприкрытому рту в поцелуе. В поцелуе, кишащем ненавистью. Рейнира ненавидит Деймона, он же наслаждается этой феерической пляской на костях врага. Его нутро ликует — еще один жест победителя! Еще одно триумфальное знамя в его коллекции. Признаться, подобного он не ощущал со времен своего восстания. Видеть, как умирал Визерис, было приятно. Еще приятнее — измываться над его могилой.
Деймон отстраняется. Вновь наслаждается развернувшейся бурей в ее душе. Он смотрит прямо в ее совершенно разбитые беспомощные глаза и говорит ей откровенную ложь:
— Какая ты ужасная дочь, Рейнира! Видел бы тебя отец — его бы сердце остановилось!
— Дядя…
Надрывный молящий полустон. Она утыкается лбом ему в грудь, тонкими пальцами впивается в его рукава, и на черном шелке остаются полосы от ее ногтей. Она дышит шумно и часто — так часто, что в один момент с ошарашенно раскрытыми глазами забывает, как это делать. Она открывает и закрывает рот, не зная, что с ней происходит, и все начинает плыть и размываться перед ее взором.
Рейнира задыхается.
Внутри Деймона что-то тревожно щелкает. Он рывком дергает ее за руку, выволакивая в коридор. Прижимает к холодной стене и ловит ладонями мечущееся из стороны в сторону лицо. Она судорожно пытается сделать вдох, но бьется в его руках, как выброшенная на берег рыба.
И Деймону впервые становится страшно.
Государь порывисто сгребает ее в охапку. Обнимает так, что у нее трещат кости. Он прижимается губами к ее виску и шепчет что-то мягкое и успокаивающее. Деймон опускается с ней на пол, укладывая жену на колени. Баюкая ее так, как она когда-то баюкала их сыновей.
Деймон проклинает все и вся. В особенности — самого себя.
Деймон всегда считал Рейниру сильной — а потому и не скупился на всякого рода издевательства. Она пережила его моральные издевки, она с достоинством вынесла физические надругательства. Она воевала за государя лучше многих рыцарей. Она смогла родить ему двух здоровых, крепких сыновей. Но он забыл, что она-то здоровьем совсем не отличалась.
Перед ним все это время была его маленькая девочка. Маленькая племянница. Которой он выбирал слишком жестокие вещи. Деймон признается сам себе — он увлекся. Забылся в своем извращенном порыве мести. Перестарался со всеми своими изощренными пытками.
Дядя… Великие боги, она не называла его так с момента их свадьбы! Она не называла его так больше восьми лет. Но сейчас все вылезло наружу — и в момент опасности ей нужен был не Деймон. Не ее муж. Не государь.
Маленькая Рейнира тянула руки к своему дяде, который в далекие годы пощадил ее прямо посреди поля боя. Взял в свой дом и дал самое лучшее.
Деймон перегнул палку. В этот раз он берет на себя весь груз ответственности — он виноват. И из-за глупого бессмысленного желания потешить самолюбие чуть не потерял ее. Он не может потерять ее — не здесь, не сейчас. Не так просто.
Они оба слишком сильно погрязли друг в друге. Пустили корни. И уже поимели с этого плоды.
— Тише, моя милая, тише, — он пальцами растирает ей виски, осторожно покачиваясь. — Дыши…
И она дышит. Против своей воли дышит. Как будто учится это делать заново. Рейнира ненавидит Деймона: сначала она ненавидела его пытки, теперь она ненавидит его эту ненормальную патологическую любовь. Он не позволит ей умереть — ей иногда кажется, он скорее научится колдовать, чем отпустит от себя. Рейнира заходится воющим плачем — прямо на его груди. Проклиная себя и тот день, когда она начала все это.
***
Приступ опасной истерики королевы заканчивается за дверьми их спальни. Он доносит ее на руках, прямиком через тронный зал, через все коридоры и лестницы, заранее предвкушая оживленное обсуждение сотни слухов в течение нескольких недель. Но он не мог по-другому. Он не мог бросить ее — она не могла оставаться там дальше. Дольше. Иначе бы состояние Рейниры было невозможно выправить. Она с поразительной прытью отказывается отпускать его руку — она почти что разорвала ткани его рубахи и камзола. И ее чудом удается уложить в постель, позволив мейстерам ввести необходимые успокоительные. Деймону не нравится, что ее жизнь становится прочно связана с таким лекарским вмешательством. И он не без горечи осознает, что виноват в этом сам. Рейнира засыпает на его плече с напряженно сжавшими его руку пальцами. И он покорно остается рядом с ней, задумчиво накручивая на ладонь белые пряди ее волос. Это ему льстит и пугает его одновременно. Ему приятно знать, что он виновен в ее одержимости, но ему жутко от того, что зависимость работает в обе стороны. Деймон соврет, если скажет, что не одержим ею в ответ. Государь винит во всем их брак и двух сыновей — не то чтобы это плохо, просто… Просто раньше такого не было. Либо просто Деймон был моложе. С годами он начал во многом ей уступать. Следствие того самого уговора еще до рождения Эйгона: «Воспитывай их в любви, Деймон!». И Деймон раскис от этой любви. Стал гораздо мягче. Хотя, как сегодня выяснилось, еще не растерял сноровку. По настоянию Рейниры Деймон удаляет из дворца всех буйных, диких и бесконтрольных — словом, всех, кто его так веселил, чтобы они не пугали детей. Он оставляет любимые игры с ее сознанием только в общей спальне и в завуалированных намеках. Они стараются даже не ссориться при детях — а Деймона иногда так и подмывает позлословить. Но в конце концов, он прекрасно понимает, что его жена права — дети не должны расти в вечных войне и хаосе. То есть, не должны расти, как росла она. И пускай Визерис приходится им дедом — в первую очередь, они его дети. И это главное. — Я знаю, ты давно проснулась, — протягивает он с уставшим смешком. Она недовольно поджимает губы. За годы брака он выучил ее еще лучше, и теперь провести его даже в такой мелочи — невозможно. Она вздыхает, открывая глаза и расцепляя пальцы. Но перемещает руки на его плечи, даже не думая сбегать от государя. Рейнира разрешает себе нагло воспользоваться его нежностью, которая бывает крайне редко, и еще удобнее устраивается в его объятиях. — Ты заставила меня волноваться, дорогая. Сильно волноваться, — откровенничает Деймон, чем несказанно ее удивляет. И в ее относительно трезвой, но точно спокойной голове проносятся моменты сегодняшнего инцидента. К которому она была совершенно не готова. Никогда бы не была готова. Рейнира приподнимается, заглядывая прямо в его глаза: — Ты сам в этом виноват. — Признаю, — он согласно кивает. — Не лучшая моя идея. Она невесело улыбается: — Признаешь свои ошибки? Деймон, это что-то новое. — Хватит язвить, — предупреждает он ее, наблюдая, как она старается скрыть улыбку. — У меня сегодня сложный день. А ваша выходка просто довела меня. И ты попалась под горячую руку. — Как и всегда, — она просто пожимает плечами. И Деймону кажется, что кольнуло относительно живую часть его совести. — Что у тебя случилось? Снова Дорн? — Постоянно Дорн! — выплевывает Деймон с какой-то злостной интонацией. Борьба с Дорном идет еще со времен Эйгона Завоевателя. Особо активный период пришелся на тот момент, когда они узнали, что Рейнира ждет старшего сына, и тогда Деймон предпринял все попытки приструнить их. Он летал на Караксесе, выжигая целые города, оставляя после себя один пепел, но откуда-то брались новые мятежники, и ему казалось, их боевой дух с каждым разом только креп. Потом Деймон плечом к плечу выходил с рыцарями на поле боя — и ничего. Он планировал, это напугает их. Но напугало только Рейниру, которая случайно узнала об этом. И сразу же запретила. Деймон недоволен — он хотел уладить все как можно быстрее, чтобы спокойно воспитывать Эйгона и Визериса, чтобы в случае чего не оставлять детям разрушенное государство. Но вместо этого начинается затяжная война — и это главная причина, по которой он решает начать обучение наследников в столь раннем возрасте. Ему нужны драконы — и как можно больше. И не стоит знать Рейнире об этом, но он хочет, чтобы через несколько лет ряды драконьих всадников пополнились его собственными сыновьями. — Скажи… — неуверенно начинает Рейнира, но ту же отводит взгляд и, замявшись, опасливо останавливается. Деймон хмурится, хватая ее за подбородок и разворачивая лицом к себе. — Сказать — что? Договаривай же! — Почему… Зачем тебе склеп? Почему ты не рассказал мне? — Я хотел, — Деймон скалится. — Но твое сегодняшнее появление там — красноречивее всех рассказов. А склеп — зачем склеп вообще нужен, милая? Я отдаю дань уважения семье. — Ты ведь знаешь, о чем я, — раздраженно говорит она, пресекая его всяческие увиливания. — Там только могила отца — ни тетки, ни матери… Зачем? Деймон глубоко и шумно вздыхает, одаривая Рейниру уставшим серьезным взглядом: — Ты действительно хочешь знать это? — Да. — Потому что твои тетка и мать сгорели заживо, стоило Караксесу подлететь к Красному Замку. Даже если бы я захотел, мне было бы некого хоронить. Просто нечего, — он усмехается. — Не мне тебе объяснять, что это такое — человеческий прах после драконьего пламени. Так еще и посреди пепелища. Она понимающе кивает, и внутренности неприятно скручивает: в который раз она удивляется тому, с каким равнодушием и прямотой он рассказывает о совершенных им убийствах. Прямо в лицо тому, кто из-за этих убийств лишился собственных родителей. — Визерис был жив, когда я нашел его. Но серьезно ранен. Словом, моя помощь ему и не понадобилась. — И все же, я не понимаю, за что ты так его ненавидишь. Рот Деймона искажается в кривой ухмылке: — Есть свои причины. Но тебе незачем забивать свою прекрасную головку тем, что тебе совершенно не нужно. — Как скажешь, — неопределенно тянет Рейнира. Он достаточно строго пресек все ее попытки дальнейших расспросов в подобном русле. Она трепетно закусывает губу — она и так сегодня узнала от него сполна. И она благоразумно переводит тему, видя, как в Деймоне вместо спокойствия вновь просыпается злоба: — А мальчики? — спрашивает она. — Какое наказание ты придумал им? — Неделю под арестом в их покоях. Только они, учителя и книги. Что может быть хуже для непоседливых детей? Рейнира удивлена такой снисходительности. Такой гуманности. Обычно его наказания весьма суровы — видимо, сегодняшняя выходка не только разозлила его, но и порядком удивила. Порадовала. Рейнира про себя хмыкает: не зря они месяц носились по замку бешенным ураганом, ища, чем же могут впечатлить вечно невпечатлительного отца. Все ради того, чтобы их поскорее пустили к драконам, мечам и сражениям. Кажется, он доволен потенциалом, что сокрыт в их детях. И этот потенциал — их камень преткновения последние два года. Самый частый повод для ссор между супругами. Мальчики — неугомонные сорванцы — постоянно напрягали своим желанием скорейшего обучения отца, Деймон же в свою очередь напрягал с этим Рейниру. Срывался на ней всеми возможными способами, потому что она не справлялась с их неуемной энергией: они воспитали сами в себе хитрость, ловкость, остроту ума и беспринципность, они тайком пробирались на королевский совет, прячась под столами, они забирались в драконье логово, едва не убившись там, они с неудержимым восторгом предвкушали турниры, чтобы попробовать там свои силы, и всегда предусмотрительно запирались в комнатах, так как королева знала, чем это может им обернуться. Но Рейниру с каждым днем все больше и больше пугает то, что может вырасти из их детей. Она предостерегающе произносит: — Деймон, ты же помнишь, что ты обещал мне. Эйгон и Визерис, — поясняет она, — они не должны расти… Словом, не обращайся с ними, как со мной. Они же твои дети. — Не переживай, дорогая, — снисходительно ухмыляется он, ладонью поглаживая ее щеку. — У тебя была особая программа. — Я не хочу, чтобы ты разрушил их надежды. Они боготворят тебя, Деймон. Обожают тебя. Я прошу, не разочаруй их. — Хорошо. И это «хорошо» заставляет ее вымученно улыбнуться. Ее радует, что он не насмехается хотя бы над ее материнством и стремлением защитить их мальчиков. Иногда Рейнира удивляется самой себе — у нее появилась отдушина в двух ее сыновьях, которые были словно бы слиты с ее мужа. И когда она подолгу любовно расчесывала их непокорные волосы, когда целовала их, когда смотрела в их светлые лица, в их большие фиолетовые глаза, ей казалось, она должна была всем сердцем возненавидеть Деймона. Искоренить в себе все светлое по отношению к нему. Но отчего-то все ее нутро сопротивлялось подобному падению. «Твоя ненависть почти осязаема. Но она действительно уступает твоей влюбленности». Эти слова Деймона навсегда врезаются в ее память. Оставляют свой отпечаток на каждом ее действии. На каждом шаге. Но Рейнира знает, влюбленности уже давно нет. Есть любовь — неправильная. Больная. Приносящая вред не только им, но и всему окружению. Порой даже их детям. Но насколько она порочная, настолько и настоящая. Рейнира лишь недавно начала признаваться самой себе, что настоящей она может быть только рядом с Деймоном. Уже который год она либо великодушная королева, либо строгая мать. И лишь с государем она превращается в беззащитное слабое создание. Искалеченное им же самим. С ним ей не нужно прикидываться кем-то. Соответствовать всему разнообразию ее ролей. Она позволяет себе сгорать в его руках, забываться в объятиях. Она разрешает себе быть просто женщиной — женщиной, которую боготворят и об которую периодически вытирают ноги. Все зависит от того, в каком настроении пребывает ее мужчина. Рейнира не может не упиваться осознанием того, как они далеко зашли. Как она далеко зашла. Рейнира прекрасно знала своего дядю — еще с самых своих детских лет. И она прекрасно понимала, что он видел в ней прелестнейшую куклу. Игрушку. Развлечение. И как же тщеславие пляшет внутри нее, когда она оглядывается назад — смотрит на то, с каких низов шла и на каком месте находится сейчас. Как бы Деймон не хотел оставлять все так, как есть, — все меняется. Рано или поздно. Его отношение к ней меняется — понемногу, по кусочкам, по едва ли уловимым чертам в поведении. Деймон считает это показной игрой — он хочет считать, что это игра. И Рейнира не мешает ему в этом: не мешает ему в его собственном обмане. Государь не замечает, как игра превращается в привычку. Привычка — в необходимость. Рейнира для него превращается в необходимость. В нечто неотъемлемое. И рождение их детей — так горячо любимых ею детей! — помогает ей в этом еще сильнее. Деймон сам не замечает, как становится жертвой собственных ловушек. Иногда Рейнира думает, он осознанно закрывает на это глаза — потому что со всем имеющимся в нем здравомыслием понимает, они слишком сильно погрязли в этом. Запутались. И уже никогда не смогут вернуться на исходные позиции. Деймон эгоист — и в эгоистичных порывах он способен обманывать сам себя. Способен заставлять верить в то, что ему нужно, не только Рейниру, но и собственный разум. Он создает себе свою собственную иллюзию, в которой заставляет жить всю свою семью. Весь свой двор. Все эти годы Рейнира страдала от своих бессмысленных попыток самовнушения собственной значимости. Она была жалкой. Все ее мысли были жалкими. Но они перешли черту, заигрались. Деймон не признает, что она ему необходима, но Рейнира это видит. Чувствует нутром. Откликается на его зов всякий раз, когда он неосознанно нуждается в ее присутствии. Рейнира не будет рушить то, во что он хочет так рьяно верить. Но Рейнира упивается терпким вкусом победы — его поражения. Она лелеет в себе правду, чувствуя свое превосходство. Свою власть. Может быть, это связано с тем, что годы берут над Деймоном верх — в конце концов, он не молодеет. И пускай дело даже в его подступающей старости, Рейнира будет этим пользоваться. Не будет гнушаться никаких средств, чтобы одержать в этом нездоровом соревновании верх. И всеми своими мыслями она доказывает себе одну простую истину — она такая же, как и он. Рейнира вдруг прижимается к холодным тонким губам в порывистом поцелуе. Затяжном. С расчетом на большее. И тут же оказывается припечатана спиной к простыням. Ее шею опаляет горячее дыхание Деймона: — Что это на тебя нашло? — Ничего. Деймон вздергивает брови, но решает не допытываться до ее мотивов — наверняка, по-женски глупых. Он по привычке просто берет контроль над ее довольно смелыми действиями, предвкушая собственную сладостную выгоду. Он уже несколько дней пребывает в состоянии крайнего напряжения. Которое уже давно пора снять. Для чего еще ему нужна Рейнира, если не для этого? Рейнира же не всегда понимает, для чего ей нужен он. Но всегда, когда она самозабвенно отдается ему на супружеском ложе, она знает, чего хочет, — она хочет третьего ребенка. Девочку. Чтобы ее рано или поздно не отобрали, как сыновей. Чтобы она была только ее. Только вот Рейнира не понимает одного — и как это забавляет Деймона! Ни один ребенок никогда не будет полностью принадлежать ей, как бы она этого ни хотела. Дети Деймона — его наследие. Будь то сын или дочь. И даже из девочки он выжмет все во благо собственного дома. Собственной семьи. Деймон согласен с ней в одном — им нужна дочь, имя которой он знает уже давным-давно. Но нужна она не для успокоения души его супруги. У государя уже давно есть четкий план, продуманное до мелочей будущее его детей, его дома, всего его Королевства. Деймону нужна Висенья — еще один символ его власти, его могущества. Абсолютное воскрешение всех образов великих предков. Воскрешение всего рода. И Деймон знает, как только Висенья достигнет подходящего возраста, она станет женой Эйгона, его самого старшего наследника. И пока Визерис будет распространять власть Таргариенов дальше, даже за пределами Вестероса, Эйгон и Висенья обеспечат его дому сохранение крови Древней Валирии. Родят тех, кто в будущем будет вершить судьбы всего мира. И на свой план — на своих детей — он ставит все свои карты.***
Деймон приходит сюда часто — чаще, чем он планирует. И подолгу сидит прямо на холодных полах склепа, бездумно уставившись в небрежно нацарапанные надписи его могилы. Которые он сделал сам. «Визерис Таргариен, Первый своего имени. Король Андалов, Ройнаров и Первых Людей. Владыка Семи Королевств. Защитник державы. Любимый брат и отец.» Деймон вновь скалится: ему кажется, это забавно. Иронично. Жаль, Рейнира не разглядела этого — сколько было бы шума! Впрочем, она увидела достаточно. Но сильнее всего Деймону жаль, что его брат мертв: сколько бы он ни кичился перед ним своими победами, сколько бы ни рассказывал об унижениях его дочери, как бы ни осквернял его имени, на Деймона вечно было обращено его умиротворенное каменное лицо с закрытыми веками. Чем больше в Деймоне копилось злобы, тем больше неподвижное лицо брата казалось ему доброжелательным. Мерзость. Деймон только сейчас понимает, что сам наказал себя этим. Он бы мог похоронить Визериса так, как обычно хоронили всех членов их семьи: позволить Караксесу оказать умершему последнюю услугу и развеять прах по ветру. Позволить взлететь ему, подобно дракону, в последний раз, но… Нет. Деймон не столь великодушен — он решает, что брату самое место под его ногами, глубоко в подземельях. А еще государь хочет иногда с ним видеться — и даже разговаривать. Пускай это и похоже больше на разговоры с самим собой. Но при этом Деймон обустраивает его могилу достойно короля — рядом с прахом брата лежат его доспехи, его драгоценности, его богатая одежда. Деймон забирает себе только его меч — в знак собственной победы. И его корону — в качестве небольшого подарка для тогда еще маленькой принцессы. Визерис его враг, но он Таргариен, а значит, не может быть похоронен подобно свинье. Какими бы ни были отношения внутри семьи, Деймон считает, что иногда проявлять некоторое уважение и оказывать всяческие почести — необходимо. Из этих соображений младший сын называется именем деда. В глубине души Деймон надеется, что семья оценила бы это. Хотя он всячески гонит от себя подобные рассуждения — времена, когда он дорожил их одобрением, прошли. Он хотел, чтобы они прошли. Деймон удивляется сам себе: ему почти пятьдесят, он правитель огромного государства, казалось бы, самоутверждаться больше нет никакой необходимости — ни один человек в этом мире за всю историю его существования не достигал большего. Деймон взял в жены дочь врага, предварительно позаботившись о достаточном отмщении. Эта дочь родила ему двоих сыновей — Деймон знал, такого бы удара Визерис не пережил. Но всегда, когда он спускался в подземелья, в этот злосчастный склеп, он превращался в Порочного принца. Невыносимое прозвище, придуманное когда-то его семьей. Деймон становится принцем, который не достиг ничего. Обычно Деймон считает себя правым — он отомстил. Он выбил себе место в этой жизни огнем и мечом. И он вполне рад тому, как обстоят сейчас его дела. Но иногда сентиментализм и вина обуревают его — ответственность за совершенное становится невыносимо тяжелой. Ему начинают сниться обвиняющие образы его бабушки и матери. Отца. Кузины Рейнис, к которой он, в общем-то, никогда не питал неприязни. Эйммы. И Визериса, молчаливо смотрящего на него светлыми глазами. Но не осуждающими — жалостливыми. И от этого Деймону невыносимее всего. И когда эта ноша становится непосильной, он извиняется. Ему искренне жаль, что все сложилось именно таким образом. Но стоит совести успокоиться лишь на мгновение, злоба растет в нем с новой силой. Унижение. Какое это унижение. Какой позор — извиняться на коленях перед могилой того, кто по собственной воле изгнал его когда-то из своего королевства. Кто не хотел видеть его рядом со своим троном. В такие моменты ненависть распирает его — он крушит все, что только видит, он грозит сжечь весь замок, всю Королевскую Гавань, он хочет рассыпать прах брата и растоптать его, разрушить весь величественный монумент в честь Визериса. Но стоит лишь замахнуться на него, как нечто парализует Деймона. Не дает ему и с места сдвинуться. В голове проносится сонм удивительных воспоминаний. Его окутывает дымка печальной ностальгии: прошедшего времени словно и не было. И за его спиной вновь темной тенью стоит его старший брат. Которого он искусственно научился ненавидеть в погоне за признанием себя как достойного. Достойного носить титул правящей семьи. Достойного сына великих королей прошлого. Достойного своего брата Визериса. После этого Деймон по обыкновению возвращается в покои, где либо срывается на Рейнире, либо ждет, когда она придет, чтобы непременно сорваться. Он чувствует себя белкой в колесе: он загнан в ловушку собственного разума и глубоко задетого самолюбия. Сохранившихся глубоко в душе нежных привязанностей и взращённой чистой ненависти к тем, кто не признал его. И Деймону тяжело от того, что привязанность и ненависть он испытывал к одним и тем же людям. К одному и тому же человеку. И в этот момент ненависть к Рейнире, его озабоченность ею была ему совершенно понятна — она его чертово продолжение. Проклятая копия старшего брата. Она, даже не подозревая, навлекла на себя его гнев одним лишь фактом собственного происхождения. И всю свою боль он вымещает на ней — и занимается этим уже больше двадцати лет. С того самого момента, как занял Железный трон. Спустя время ему становится лучше — и он вновь обретает равновесие ума до следующего срыва. О которых никто и никогда не узнает. Деймон вновь считает себя во всем правым — и вновь готов вытирать ноги о своих жертв. И снова его разум приходит к спасительной, но жестокой установке: все они — его военные трофеи. Прямое свидетельство его непобедимой силы. Рейнира — живое и трепыхающееся напоминание о его триумфе. И пускай они боятся того дня, когда станут ему больше не нужны — их будет ждать смерть. И если Рейнире стоит боятся физической агонии, Визерис должен страшиться душевной боли — забвения. А уж это Деймон может ему гарантировать.
