Мир умер

      Рейнира бессмысленно мечется по комнате из стороны в сторону и остервенело кусает губы. Дышит нервно и часто-часто. Сколько же можно разговаривать?! Она кидает отчаянный быстрый взгляд на дверь — тишина.       Случилось то, чего она боялась действительно больше всего. Чего не могла вынести даже в самом страшном сне.       Нервы Рейниры с самого утра раскалены до предела: у нее не шла кровь больше месяца, и когда Деймон узнал об этом, он не пытался скрыть своего потрясения. Вытянувшегося лица, приоткрытого рта, который он наспех закрыл, сомкнув тонкие губы, и разрывающей его бури негодования. Государь тут же — сна ни в одном глазу, никаких объяснений — вихрем понесся в башню мейстера, волоча ее за собой, прямо так, как есть, в простой ночной сорочке.       — Ты уверен?       — Да, государь. Ошибок быть не может.       И она тут же оказалась выставлена за дверь.       Разум Рейниры настойчиво отказывается принимать это: она не хочет верить, не может в это верить. Наверняка, она не так расслышала. Не так поняла. Рейнира кидает очередной умоляющий взгляд на дверь — все так же заперта. Ей было бы в сто раз легче, если бы за ней доносились хоть какие-то звуки. Она согласна даже на яростные вопли дяди. Но она уже около часа сидит в незыблемой утренней тишине, которая без всякого сочувствия бьет Рейниру под дых, становится у шеи острием государева меча.       Каждая секунда молчания за дверью — безжалостное подтверждение ее приговора.       Она оседает на пол. Дрожащими пальцами зарывается в спутанные волосы. Что же ей, седьмое пекло, делать?! Как не сойти с ума? Как признать, что она беременна от своего родного дяди?       Рейнира обняла колени руками, сгибаясь почти что пополам, молча сглатывая тихие слезы. Ей страшно до тугого узла в животе: она знает, дядя не оставит этого просто так. Рейниру охватывает ужас перед осознанием, что Деймон может с ней сделать. Что он обязательно с ней сделает.       Но еще страшнее, еще противнее от мысли, что плод внутри — прямой потомок убийцы. Тирана. Ее персонального мучителя. Рейнира не успевает подумать о том, как же нестерпимо больно предавать память убитой семьи, и тут же одергивает себя. Предательство было совершено гораздо раньше. Рейнира обреченно усмехается: год назад она думала, что пала ниже некуда. Сейчас же то положение кажется ей вполне завидным.       Рейнира погрязла в собственных противоречиях, утонула в них. Ей хочется стенать от бессилия, от невозможности что-то изменить. Ей страшно. Ей мерзко от самой себя. Тошно. Но вместе с тем радостно до корявой улыбки сквозь слезы.       Рука Рейниры опускается на живот — будто она надеется нащупать его, убедиться, что он точно в ней. Ей странно знать, что внутри нее вообще может что-то быть.       Она повторяет про себя несколько раз, будто пытаясь поверить: у нее будет ребенок.       Рейнира не даст Таргариенам пропасть в пыли истории. Не даст крови своего отца исчезнуть. Она продолжит династию драконьих всадников. Она захлебывается в рыданиях, понимая: если Деймон прикажет избавиться от ребенка, она не сможет. Этот позор, пятно на гербе ее семьи — ее плоть и кровь. Ребенок, которого она носит, — плоть и кровь ее родного дяди, человека, которого она ненавидит всей душой и к которому порочно привязана самыми чистыми чувствами.       Рейнира просто не сможет убить Его ребенка.       Ей остается только надеяться, что этот ребенок был зачат по согласию, не насильственно, не так как, как иногда мог сделать Деймон: принудить, взять силой прямо после очередного совета, прямо посреди ночи, иногда в коридоре или в любом другом месте, где ему только заблагорассудится. Рейнира надеется, это случилось не тогда, когда он внезапно появлялся в ее покоях, молча зажимал у стен и вколачивался сквозь беспомощные мольбы. Не тогда, когда он шел только за своей чехардой настроений.       Внезапный глухой скрип распахнувшихся дверей заставляет Рейниру дернуться и тяжело сглотнуть. Дядя здесь.       Первое, что она видит, — его бешенные глаза. Рейнира сжимается беспомощным комочком, все еще сидя на полу, и смотрит на него взглядом, полным слез и жуткого испуга.       Шестеренки в голове Деймона крутились с бешенной скоростью. Лавина неоднозначных эмоций заполонила все внутри. Почти что хлынула наружу.       У Деймона уже достаточно солидный возраст, но он никогда не думал о детях. Об отцовстве. И все разговоры советников об этом раздражали его: Рейнира, его несносная племянница, забирала все его время и все его терпение. Но теперь она сидит перед ним, мокрая от слез и носящая в своем чреве его дитя, и Деймон не понимает, где он мог ошибиться. Просчитаться. Какой же абсурд.       Деймон внезапно шумно выдыхает через нос. Наклоняется к ее лицу ближе и окидывает внимательным взглядом: покрасневшие, плачущие глаза, опухшее лицо, мокрый нос. Разбитая и притягательная в своем несчастье.       Деймон говорит:       — Приведи себя в порядок. Ты мне будешь нужна вечером на совете.       — Совете? — растерянно переспрашивает она.       Рейнира ожидает чего угодно. Криков, скандала, очередных издевок или агрессии. Рукоприкладства. Приказа избавиться от ребенка. Но никак не этого.       — Ты станешь моей женой, Рейнира. Королевой. Вторым лицом государства, — спокойной объясняет ей Деймон. — Пора тебя со всем познакомить.       Рейнира холодеет, и узел внутри скручивается сильнее: замужество?       — Но, дядя…       — Тебя что-то смущает?! — резко спрашивает он. — Таргариены веками женились на женщинах своей семьи! Рано или поздно, Рейнира, — он сурово чеканит сквозь зубы, — это должно было произойти. Да и к тому же, внебрачная беременность?! — он жестко усмехается. — Я не позволю тебе позорить меня подобным образом! О нас и так ходит множество слухов! — Деймон гневно восклицает, но замечает, как Рейнира испуганно дергается, и уже спокойнее добавляет: — Я не позволю тебе избавиться от моего ребенка, можешь даже не рассчитывать на это. Но и бастардов я не потерплю. Это ясно?       — Ясно, — Рейнира кивает и прячет шокированный, но не вовремя счастливый взгляд в своих пальцах. Но он полностью игнорирует ее.       Деймон молча ставит ее на ноги. Одергивает сорочку вниз, приглаживает топорщащиеся волосы. Он сопровождает ее до самых покоев, ведет обходными путями — не приведи боги попасться кому-нибудь на глаза.       — Мейстер сказал, срок около четырех недель, — говорит он, наблюдая, как она умывается холодной водой и расчесывает свои волосы. — О твоей беременности не должен никто знать. Объявим о ней уже после свадьбы, ты поняла меня?       — Поняла, дядя.       Напоследок он окидывает ее недоверчивым пронзительным взором и сухо произносит:       — Ты должна как следует следить за своим здоровьем.       И он покидает комнаты племянницы, раздираемый мыслями. Как же, великие боги, это могло произойти?! Деймон тут же осекается — вопрос бессмысленный. Разумеется, он знает, как это могло произойти, но он был уверен в действенности предпринимаемых защитных мер! Почему же он не заметил этого раньше?!       Ребенок! О, Деймону плохо лишь от одного этого слова — ему хватает забот с племянницей. А теперь придется иметь еще и жену, и едва ли это могло хоть сколько-нибудь его радовать.       На самом деле, Деймон смотрит на ситуацию двояко: со стороны прагматической необходимости и со стороны нежелательных обязательств. Лишних забот.       Деймон мало когда думал о браке. В прошлом неудачно женатый, он относился к любому браку, как минимум, скептически: женитьбу на Рее Ройс он воспринимал как насмешку над собой, Мисария не смогла бы родить ему наследников, а иметь детей от других своих шлюх — а тем более делать кого-то из них королевой — ему не позволяла его собственная брезгливость.       Но Рейнира — нечто совершенно другое.       Титулованная принцесса из древнего рода. Из его рода. Рожденная в семье, где браки испокон веков заключались между близкими родственниками. Деймон справедливо полагает, их будущее было определено в день их первой встречи: последние Таргариены, родные дядя и племянница, были обязаны связать себя крепкими узами брака. Обязаны сохранить свой дом. Деймон мрачно усмехается — они обязаны были преумножить его.       Для Деймона статус Рейниры никогда не оставался неизменным. По началу она была небольшим военным трофеем. Затем, несколько укрепившись на троне, он вновь сделал ее наследницей престола, чем, не скрывая, облегчил себе существование — на какое-то время проблема его женитьбы и детей оказалась решенной. А потом она смело оседлала его бедра в тронном зале, и все их отношения предстали для Деймона в новом свете. Она превратилась в очаровательную сломанную куклу, готовую к любым играм.       Деймон не без удовольствия понимает, ее напускные гордость, стать и величие, поистине королевская маска холодного равнодушия ко всем вокруг сыграют ему на руку, будут целиком и полностью соответствовать его политике. А вот внутренняя теплота и мягкость характера, восхитительная игра чувств и противоречий, все ее непередаваемо прекрасное сочетание силы и слабости будут скрашивать ему досуг. Красота Рейниры непременно будет радовать его глаз, тело — неизбежно удовлетворять желание и похоть, а ее покладистость — его самолюбие.       Все-таки, Рейнира всегда должна оставаться рядом с ним. Отпустить ее — выше его сил. Свидетельства тому — провальные попытки выдать ее замуж. К тому же ее собачья верность не позволит ей находиться от него вдалеке слишком долго.       Деймон довольно усмехается: Рейнира — его лучшее приобретение после Железного Трона.

***

      Откровенно насмехаясь, Деймон велит провести свадебную церемонию в валирийском стиле, прямо на Драконьем Камне — дабы почтить память рода. Для Рейниры это — позор и еще большие унижения. Для всего Вестероса — плевок в лицо.       На своей собственной свадьбе она чувствует себя вещью — его украшением. Она наряжена в цвета их дома — цвета, которые кричат о принадлежности государю. Дядя велит одеть ее в традиционное валирийское платье, но при этом требует от него непередаваемой роскоши: Рейнира усыпана драгоценными камнями с головы до ног, и вся золотая вышивка на нем, все рубины, серьги, кольца, браслеты, ожерелье — все это прямое заявление дяди о его правах на нее. Фактически написанное на ней имя хозяина.       К алтарю ее ведет сир Кристон Коль. В обычное время компания — более чем неприятная. Сейчас же Рейнира прячется за него, как за каменную стену.       Она знает, дядю осуждают почти что открыто. Их брак создавал проблемы везде: от политики до религии. Оскорбленный Дорн не может забыть унизительного отказа государя после — казалось бы — удачной помолвки. Септон не одобряет кровосмешения. Знать задета проявленным пренебрежением — корона могла бы породниться с одним из почитаемых вестеросских домов.       На них смотрели с непониманием. Осуждением. С брезгливостью. Лишь некоторые — с жалостью, но для большинства Рейнира — не лучше ее родного дяди, и в этот день их имена срывались с губ остальных практически с равными долями ненависти и презрения.       По дошедшим до нее слухам, некоторые называли этот день началом новой эпохи. Рейнира считала этот день началом ее незабвенного конца. Она смотрела прямо в ошарашенные и в то же время жестоко равнодушные глаза людей, и невольно смех застревал у нее в груди: забавно, как при известном пороке Таргариенов мало кто полагал о его возможности. Для большинства их отношения были слухами, пустой болтовней. Но теперь все они стоят на Драконьем Камне, колыбели правящей династии, следят за ней, идущей в изумительном свадебном платье прямиком к своему палачу, и их передергивает. Коробит. Их государь — отъявленный извращенец и самодур, и теперь перед ними — неопровержимое доказательство его сумасшествия.       Рейнира в центре всеобщего внимания чувствует себя каким-то подношением. Ритуальной жертвой. Ее жрец стоит перед ней — с неизменно зализанными назад длинными белыми волосами, в красном камзоле под стать ее платью, со сдержанной кривой улыбкой торжества.       За ту неделю, что была отведена для подготовки церемонии, Рейнира видела Деймона всего раз. И даже не из-за того, что на нее внезапно свалилось множество дел, связанных со свадьбой. Слуги донесли, государя не было во дворце — он испарился на следующий же день после объявления помолвки. Еще через пару дней она случайно застала его в коридоре — в неизменных доспехах. Залитым кровью. Смердящим сожженной плотью и липким металлом.       Рейнира и весь Вестерос узнали, что государь принял внезапное решение вернуться на забытое поле боя и лично разобраться с недовольными на юге. Напомнить униженному Дорну о собственном превосходстве. Рейнире страшно было слышать, что там произошло — она со всей серьезностью прекращала любые разговоры на эту тему вокруг себя. Ей страшно было представлять картины, полные уничтоженных городов и обездоленных людей.       Рейнире было невыносимо думать, что он сделал это из соображения их же безопасности. Чтобы не допустить возможных покушений на свою будущую жену и их неродившегося ребенка.       Деймон смотрит на нее взглядом, полным томительного ожидания. Он смакует ее невинный образ в подвенечном платье. Он с восхищением отмечает, как обилие золота оттеняет ее до конца не прошедшее детство. Растерянность во взгляде перед судьбоносным шагом. А от этого в его глазах появляется только больше желания. Только больше голода.       Вся она для него — что-то сакральное. Ее традиционное облачение — воскрешение образов всех их предков. Их наследия. Она идет не торопясь, как когда-то неторопливо шла Висенья к Эйгону. Чтобы связать свою кровь с его. Стать одним единым. Одним целым. И это только пуще будоражит его воображение. Его нетерпение.       Он подает ей руку, помогая встать рядом среди мрачных скал. Она сегодня красива как никогда. Как никогда лучше будет смотреться в его постели. Он тихо спрашивает, готова ли она, и в ответ на бледном лице появляется невеселая улыбка. Высокопарные речи к народу она благоразумно пропускает мимо ушей.       Когда драконье стекло рассекает ей губу, Рейнира с ужасом наблюдает, как теряет все отвращение к происходящему. Она с нарастающим внутри благоговением следит, как он спокойно разрезает свою ладонь — и лишь немного царапает ее. Что-то внутри начинает ликовать от восторга, стоит на их лбах появиться заветным рунам — символам крови и огня. Неизменным спутникам их дома. В ней пляшет высокомерие, когда государь крепко сжимает в своей ладони ее, мешая кровь, и тщеславие обволакивает ее нутро теплыми волнами, когда ей протягивается церемониальный кубок. Нездоровое удовольствие заслоняет ей взор — Деймон целует ее с невыносимой силой, и она чувствует, как капли его крови стекают по ее подбородку. Как она сама пачкает его лицо своей.       В Рейнире просыпается больное чувство превосходства — она становится женой государя. Короля Семи проклятых королевств. Но вместе с тем Рейнира трепещет: обряд приводит ее в неописуемое состояние наслаждения, ей льстит такая церемония, вся идея еще большего смешения крови с родным дядей — для защиты семьи, для продолжения рода, для того чтобы показать всем, кто и кому принадлежит на самом деле.       Рейнира — да и Деймон тоже — никогда не чувствовала подобного прежде: пьянящей легкости, небывалого состояния величия, единения, по-настоящему пугающей душевной близости. Когда они видят злобу и осуждение, страх и ненависть в глазах народа, им становится смешно. Какое им дело до простых людей, бедняков, жителей захолустья, если никто, кроме них, не может понять важности, чувственности, необходимости, неотвратимости происходящего?       На мгновение Рейнире кажется, что мир, остановившись, вдруг стал целым — все пазлы сложились, все фрагменты картины встали на свои места, то, чего незримо всегда не доставало, нашлось, появилось из неоткуда.       И тут же исчезло в никуда.       На смену головокружительной эйфории приходит отупляющее ощущение резко навалившегося страха — в руках Деймона сияет корона. Ее корона.       — Рейнира Таргариен, — громогласно провозглашает он. — Королева Андалов, Ройнаров и Первых Людей. Королева Семи королевств.       Она опускается на колени — в такое привычное положение у его ног. Рейнира покорно склоняет голову, готовая принять всю ношу своего нового статуса. Его жены. Его королевы. Что же, пускай будет так. Она согласна стать трофейным мечом в его троне. Его главной ценностью. Подле него, всегда рядом с ним — не без извращенного удовольствия для себя.       Деймон лично снимает прежний убор с ее головы. Лично водружает на голову корону, что прежде носил ее отец. С гордо высеченным гербом дома. Рейнире вдруг резко захотелось опустошить желудок — или взвыть от отчаяния.       Рейнира Таргариен — новоиспеченная королева и молодая жена. Одновременно получившая два статуса, о которых никогда и не мечтала.       Рейнира — официально его. Перед богами и законом. Навеки. Навсегда. Но она не скрывает переполнявшей ее мрачной радости — он сам теперь принадлежит ей. Пускай и связанный обязательствами куда меньше, чем она.       Она кладет свою кисть в его раскрытую ладонь, когда тот подает ей руку. Она встает, выпрямляется во весь свой рост и окидывает склонившуюся толпу холодным взглядом. Ее народ. Их подданные.       Но вместе с тем она полна злобы на саму себя — как же одновременно больно и приятно стоять рядом с ним, увенчанной короной. Как же сладко и горько иметь в своих руках столько власти. Ее обдает ехидный шепот:       — Нравится, верно? Это видно по твоим глазам. Я когда-то тебе уже говорил: ты такая же, как и я.       Такая же, как и он. До этого дня такие слова пугали Рейниру — она упорно не хотела этому верить. Но она жаждала власти. Жаждала признания. Жаждала… любви? Она усмехается — Деймону точно это не нужно. Но он смотрит на нее безотрывно, леденя душу, ожидая ответа. Рейнира говорит:       — Да. Такая же, как и Вы.       Идеальная пара.       Деймон довольно скалится, когда она сама тянется к нему за долгим поцелуем: эта девочка умеет злить толпу.

***

      — Они фальшиво радуются. Напоказ. Как будто через силу.       Этот день не приносит Рейнире никакого удовольствия — свадьба напоминает похороны, и Деймона откровенно веселят ее слова и недовольно поджатые губы. Но это справедливо. И ему нравятся ее замечания.       Ей непривычно идти в его комнаты в сопровождении слуг — это так открыто, так смело, так публично. Рейнире страшно: ей больше некуда деться. Она теперь не просто его любовница. Она его жена. Его женщина.       Восторг от произошедшего уменьшается с каждым ее осторожным шагом — и шквал переживаний выплескивается наружу. Их первая брачная ночь начинается ее истерикой. Рейнире негде побыть одной, негде спрятаться — она едва успевает утереть слезы, когда дядя налетает на нее сзади, пылко прижимаясь губами к открытой шее.       Деймону не нужны сегодня ее слезы — он ведет горячую дорожку поцелуев вверх, до ее аккуратного ушка. До ее самых чувствительных точек. Но с каждым его новым прикосновением и поцелуем молодой королеве только хуже: ее разум запутан, она не знает, что чувствует на самом деле и от чего ей так горько, но ее тело предательски откликается на все ласки государя. На все его бесстыжие касания. Ее ладонь инстинктивно накрывает его напряженную руку на ее талии, слегка сжимает, но дяде этого вполне достаточно — он резко разворачивает жену к себе и впивается в ее губы жадным поцелуем.       Нежным поцелуем. Рейнире на мгновение страшно — слишком нежным. Чересчур.       Она не успевает выразить своего удивления, как оказывается полностью обнажена и брошена им на кровать. А Деймон и вообразить никогда не мог, насколько возбуждающей может быть картина собственной молодой жены, лежащей перед ним в совершенно безоружном состоянии в одних лишь украшениях. Это нехило его заводит.       Снова поцелуй. Мягкий, чувственный… Заботливый?       Рейнира зарывается пальцами в его волосы, довольно ощущая на себе тяжесть мужского тела. Понимая, что пропадает. В очередной раз забывается рядом с ним. Несдержанно стонет под умелыми ласками.       Деймон, тяжело учащенно дыша, облизывается на свою племянницу с широко раскинутыми в стороны руками, с высоко вздымающейся грудью, с возбужденно приоткрытыми губами. Ему хочется наброситься на нее, как и прежде. Вдавить в кровать. Опробовать нечто новое из всех припасенных им издевательств. Но нужно держать себя в руках. Контролировать. Деймон помечает ее тело жадными прикосновениями. Очерчивает стройные ноги. Тонкую талию и впалый живот. Небольшую грудь. Деймон скользит по ней поцелуями, поднимается от низа живота к подбородку, и Рейнира с протяжным стоном довольно запрокидывает голову, утопая в наслаждении. Цепляется за его сильные спину и предплечья, словно пытаясь удержать себя в реальности.       Но королева изгибается под своим королем снова и снова. У Рейниры все плывет перед глазами от непривычных ощущений. И все внутри нее замирает, когда Деймон бережно входит внутрь. Когда начинает медленные и глубокие движения.       Рейнира не узнает его. Не понимает. Но ей нравятся затяжные поцелуи в губы и его прямой взгляд. Впервые за все время их отношений дядя не имеет ее грубо, грязно, по-животному. Деймон будто действительно занимается с ней любовью, и для Рейниры это дико. Непривычно. Приятно.       Но ей хочется, чтобы это не заканчивалось никогда.       С тяжелым вздохом Рейнира изгибается дугой в его руках. Упирается поджатыми пальцами ног в смятые простыни. Она задыхается, чувствуя, как дядя ускоряет свои движения. Но ничто сегодня не похоже на его привычную жестокость.       Деймон достигает пика спустя минуту. Он гортанно рычит и в наслаждении прикрывает глаза, опускаясь рядом с ней на постель. Его шумное дыхание заглушает, кажется, даже ее мысли — мысли, в которые снова возвращается страх. Страдания. Стыд. Рейнира краснеет в темноте, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Только не это.       Оказывается, нежность государя — то еще испытание.       Деймон внутри ликует — как это поразительно! Как потрясающе! А ведь он сегодня старался, как мог, изо всех сил пытался щадить ее тонко отлаженный рассудок. Государь сгребает ее в охапку и натягивает одеяло почти что до подбородка. Небрежно расстегивает на ней ожерелье. То же самое проделывает со всеми остальными драгоценностями.       Рейнира позволяет ему снимать с себя украшения с осторожность. Какой-то скованностью. Когда он такой ласковый, такой нежный, она невольно чувствует подвох. Ее разум настойчиво рисует самые ужасные варианты дальнейшего развития событий. Рейнира сдавленно говорит:       — Вы сегодня такой заботливый, дядя… Почему?       Деймон просто отвечает:       — Мне нужен здоровый ребенок. Если я буду измываться над тобой и дальше, ты можешь потерять его. Я этого не хочу.       Рейнира обиженно поджала губы. Сердце больно кольнуло. Ну, разумеется. Она никогда не будет объектом его заботы, его внимания. Все, чему она обязана таким отношение, находится внутри нее, и не приведи боги ей узнать, что с ней будет, когда она родит. Но внезапно Деймон продолжает:       — К тому же, ты теперь королева. Моя жена, — он запутывается пальцами в ее длинных локонах. — У тебя должны быть некоторые привилегии, которые ранее были тебе не доступны.       Рейнира спрашивает с искренним удивлением, округлив фиолетовые глаза:       — Разве Вы не презираете меня?       Деймон скалится:       — Вовсе нет. Мне всего лишь нравится над тобой издеваться.       Вот так просто. Такая прямота и откровенность на мгновение обескураживают ее. Только ее дядя может с легкой улыбкой говорить о том, что любит измываться над ней. Причинять боль. Однако такая открытость подтолкнула ее к одной мысли. Решив, что сегодня — и еще некоторое время после благодаря своей беременности — она будет пользоваться определенным иммунитетом от его насилия и вспышек гнева, Рейнира решается на определенный вопрос. Вопрос, что мучил ее всю осознанную жизнь:       — Зачем Вы это делаете, дядя? Почему? — ей кажется, во рту мгновенно пересохло.       — Вдруг стало интересно? — он полон ехидства. — Потому что ты дочь Визериса, моего покойного брата, — его голос вдруг становится твердым, одержимым. — Ты — из рода Таргариенов. Уже в год провозглашенная наследницей престола, в обход меня. Разве ты не знаешь, как тебя называли при твоем отце? — он внезапно трепетно очерчивает ее приоткрытые в волнении губы и усмехается, когда она отрицательно машет головой. — Конечно же, не знаешь, ведь я запретил называть тебя подобным образом. Разве мог я потерпеть рядом с собой Отраду Королевства? Помню, ты еще лежала в колыбели, крошечная, глупая, но все уже называли тебя так. Ты была их надеждой. Их огнем. Символом старого мира. И каков же был соблазн его сломать! — его глаза загорелись лихорадочным восторженным блеском. — Потом я вошел во вкус. Мне понравилось наблюдать, как ты убиваешься: ты серьезно переживала, что ненависти ко мне в твоем сердце недостаточно. Затем ты забавно пыталась скрыть, что любишь меня. Поразительная девичья драма! Ты пыталась убедить себя в этом. Когда не получалось, ты винила во всем себя. Но тебе пора понять: кровь Таргариенов так сильна, что склонности к некоторым вещам в нас невозможно искоренить. Мне стоило объяснить тебе это раньше. Но ты была так прекрасна в своих муках! В своем собственном наказании. Наверное, больно понимать, что всю свою жизнь ты наказывала себя сама. Я лишь наблюдал. И иногда помогал.       Рейнира понимает, какой предстает в его глазах — трофеем победителя, прекрасной мученицей, искалеченной дочерью врага, метаморфическим образом традиций дома, который он так чтит. Но что было бы, если…       — А если бы я не была дочерью Визериса? — спрашивает Рейнира с какой-то потаенной надеждой в голосе. — Если бы я не была наследницей? Что было бы тогда, дядя?       Он равнодушно пожимает плечами:       — Ничего. Ты была бы мне неинтересна.       Фраза, которую она так боялась услышать. И дядя знает это.       — У тебя на лице написано, как тебе горько. Но такова правда: вся твоя ценность — в твоей крови, — он широко скалится. — Впрочем, хватит об этом. Я надеюсь, ты не думаешь, что так теперь будет все время.       — Не думаю, — она покорно качает головой, пытаясь совладать с внутренними переживаниями. — Вам же нравится надо мной издеваться.       Деймон утробно хохочет:       — Какая умница!       И встает с кровати, вальяжно прошествовав к столу. Порывшись в ящике, он достает какую-то склянку с непонятным содержимым:       — Будешь это пить каждый день. Успокоительные, — снисходительно поясняет он на ее недоверчивый взгляд. — Мейстеры советуют для ребенка, зная твое… Твое непростое нервное состояние, — он гадко усмехается.       Рейнира жмется, раздираемая интересом, боясь спугнуть его миролюбивое настроение, которое она так редко видела, но решается воспользоваться им еще раз:       — Дядя, Вы так заботитесь обо мне. Вернее, заботитесь о Вашем ребенке. Что Вы ожидаете от него? Что Вы хотите?       — Что я хочу? — он задумчиво переспрашивает, вновь оказываясь рядом. — Я хочу наследника, который после меня сядет на трон.       — Мне казалось, вопросы наследования Вас никогда не волновали.       — Не волновали, — он согласно кивает. — Но раз так получилось, я не позволю бессмысленно расходовать ресурс.       От прагматичности и безжалостности подхода Рейниру передергивает. Ему нужен сын — ожидаемо. Это прозвучало прямо, хлестко, в некоторой степени обидно, но как никогда правдиво.       — А что, если… Если у нас родится дочь?       Рейнире страшно задавать этот вопрос и еще страшнее услышать ответ. Деймон скалится и лукаво посмеивается:       — Хочешь, чтобы она повторила твою судьбу?       От этих слов ее берет дрожь. И внезапно охваченная животным ужасом, вспыхнувшим внутри материнским страхом за свое еще не рожденное дитя, Рейнира ровным и твердым тоном произносит:       — Обещайте, что этого никогда не произойдет. Обещайте, что наш ребенок… все наши дети никогда не будут знать той боли, что знала я. Обещайте растить их в любви.       Деймон едва ли не смеется ей в лицо. Ей с большим трудом удалось сокрыть дрожь в голосе, но тем не менее государю это нравится. Нравится подобная смелость. Он даже несколько удивлен.       — В любви? Ты требуешь от меня невозможного! И все же я согласен. Но не думай, что от тебя ничего не потребуется. Хочешь заключить со мной сделку? — его глаза засветились хитрым огнем, а разум с бешеной скоростью начал перебирать все варианты новых возможных издевательств. — Пусть будет так. Я гарантирую нашим детям безопасность и подобие любви, но ты должна помочь мне в этом. У тебя потрясающе получается изображать любовь! Впредь ты никогда не будешь называть меня дядей — в конце концов, я твой муж. Пришла пора тебе называть меня по имени. И обращаться ко мне на «ты». Если сможешь сделать это, может я смогу поиграть в твою эту любовь.       Деймон знает, такие простые требования для нее — на грани. А от этого ему еще веселее. Еще приятнее. Удивительно, как некоторые банальные вещи с его подачи для нее — хуже смерти.       Воспитываемая в чистом страхе и раболепии, она с содроганием принимает условия, но боится назвать даже первую букву его имени — ей кажется, такое неуважение непременно повлечет нечто ужасное. Ей кажется, это очередная ловушка.       Рейнира впервые понимает, что даже в своей голове никогда не называла его по имени — он для нее всегда государь, всегда дядя. И ей непривычно резко это сочетание букв, она словно ножом режет себе язык. Его имя звонкое. Опасное. Для Рейниры его имя — синоним смерти, ужаса, страха.       Но Деймон серьезно увлекается своей идеей. Он требует от нее с каким-то страстным придыханием:       — Скажи же! Назови мое имя. Разве ты не согласна?!       Рейнира внезапно для себя цепенеет, понимая, что не может. Ей кажется, назвав имя, она тотчас провалится под землю. Лишится чувств. Для нее имя государя — самое страшное ругательство. Поношение своей собственной семьи. Рейнире тяжело так предавать память всех своих родных: отца, матери, тетки… Всех, кто сложил головы в битве с дядей.       Но никого из них давно нет в живых. Родителей она почти не помнит. Народ ненавидит ее не меньше, чем государя. И теперь она одна против своего дяди, против мужа — Рейнире совершенно не на кого надеяться, кроме самой себя, а скоро еще родится ребенок, и кроме нее, никто не встанет на его защиту. Все ее надежды — глупость. Все ее переживания об осквернении памяти семьи — бред. Рейнира давно опозорила всех, кого только могла. Ей ничего не остается, кроме того, чтобы усилием воли задвинуть свою гордость куда подальше. Бросить ее к его ногам.       Она говорит, наблюдая, как его рот разрезается кривой улыбкой:       — Я согласна, Деймон…       Его лицо озаряется победным оскалом, и он неожиданно кладет руку на ее еще впалый живот. Он завороженно интересуется:       — Скажи мне, каково это быть беременной от убийцы семьи?       Она, дернувшись, сухо отвечает, ни разу не лукавя:       — Отвратительно.