one of the girls.

— Что такое прекрасное, Гиппий? — Разве ты сам не понимаешь, Сократ? Вот видишь: прекрасная девушка, прекрасная кобылица, прекрасный горшок — вот это и есть прекрасное! — Ты не понял вопроса, Гиппий. Я спрашивал тебя не о прекрасных вещах, но о прекрасном самом по себе!

***

тогда казалось точно, что я полюбила. как показалось, так и разлюбила. в груди я монстр, а снаружи — мило. разочарование со звоном победило. я узник, я гирлянда из многочисленных «прости». я голодомор, я сосредоточие раздолбленных «почти». я пропала, лишь бы больше не расти. я замолчала, а душа все говорит: кричи. а ты, а ты — мои забытья и мои мечты, мои очаровательные «замолчи». эти причуды заставляют долговременно грустить. я особо не вникаю, молча нажимаю «удалить».

***

27 апреля

jennierubyjane: я скучаю когда ты приедешь? 18:47, просмотрено jennierubyjane: лиса? 19:33, просмотрено jennierubyjane: что-то случилось…? 19:56, просмотрено jennierubyjane: пропущенный аудиозвонок 20:18 jennierubyjane: лиса, ответь мне что происходит? 20:19, просмотрено jennierubyjane: пожалуйста, скажи мне, что происходит? 20:42, просмотрено

Ким едко ежится, пальцем прокручивая переписку вниз. Экран наэлектризован, кусается.

3 мая

jennierubyjane: иди нахуй 12:19, просмотрено jennierubyjane: мы расстаемся 12:21, просмотрено

***

Когда я сказала тебе, что мы должны покончить с этим, что мы должны идти разными путями, я хотела, чтобы ты сказала «нет». Я хотела, чтобы ты сказала, что никогда не отпустишь меня. Я хотела, чтобы ты сказала, что не представляешь себе жизни без меня, что ты никогда никого не будешь любить так сильно, как меня, даже если это звучит немного эгоистично. Я хотела, чтобы ты боролась за меня, чтобы не дала мне уйти. Но ты просто молчаливо согласилась со мной. Когда Дженни впервые встретила Лису, ей показалось, что это навсегда. Дженни трактует любовь по-своему, раскрывает ее на рецепторах. По вкусу любовь ей напоминает топленый сахар. Лиса пробралась под кожу и сплелась узлом с сосудами. У Дженни от Лисы учащенное сердцебиение, нарушение речи, сбои в дыхании, отсутствие сна, мигрень и жуткая тяга к курению. Лиса — бесконечная тюрьма, потому что она сама по себе бесконечна, сбежать от нее нельзя. От ее последнего сообщения прошел ровно месяц. Тридцать дней неизвестности, самобичевания и неопределенности. Лиса пропала резко, как затухает огонь от воды. Так тухнет жизнь, превращаясь в пепел. — Я клянусь, если ты не перестанешь пялиться в свой телефон, я выкину его к чертовой матери. Розэ — тысячепудовая тишина. Сокрушительная красота, сконцентрированная в девичьем стане. У Дженни дрожь в местах, где соединяются кости. Колебания — звук. Дрожь несомненно должна звучать. — Я серьезно, Дженни, сколько можно? Она игнорирует тебя уже полтора месяца, она исчезла из твоей жизни, а ты, как послушный песик, ждешь сообщения от нее? Может ты начнешь хоть немного себя уважать? Ким взглядом вырезает на дубовом столе царапины. Вот первая, вот вторая, вместе они медленно вырисовываются в букву L. — Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? Каллиграфия прерывается с ужасом, и шатенка ловит себя на мысли, что Пак права. Только где-то глубоко-глубоко в сердце, у самого центра клеймом выцарапалось: LISA. — Да, Рози. Я тебя слышу. — Нахуй ее. — Да. Нахуй ее. С легким треском, как пневматическая шина, лопаются дженнины предрассудки. Чеён быстро обклеивает всю ее улыбками — по кусочку на каждую из ее трещин, — и Дженни чувствует себя приятно, крепко связанной. Ким — сплошной клей. Застывший неправильно, криво, с неровными швами. Она чувствует его вместо крови. Ей кажется, что она от природы неправильная. Дженни не любит сушеный фундук, бессмысленные споры, мягкие матрасы, сладкий парфюм, фамильярность, тетради без полей, безупречные рифмы и холодную воду. Дженни саму себя больше не любит. I broke you just to own you Розэ растворяется из дженниной квартиры быстро, легким шлейфом переплетаясь с вонью сигарет. Дженни одной тошно, с другими — еще тошнее. You feel pain without flinchin' Время превратилось в юлу. Дженни медленно оседает на диване, будто под одеждой испаряется, тает тело, и только одни пустые, засасывающие черной пустотой глаза. Пялится на маленький столик и вазу. В последний раз в ней стояли цветы от нее. Квартира на глазах превращается в сосредоточие точек, в двигающиеся колонны фонарей, в графитовых бабочек. В точке больше всего неизвестностей: стоит ей двинуться, и она обратится в тысячи разных кривых. На весь вечер, на целые часы снаружи опустился стук дождя. Все время его холодная монотонность настойчиво стучала в окна. То порыв ветра в вышине щелкал, словно кнут, и звук воды колебался, а дождь будто проводил быстрыми руками по стеклу; то глухой звук лишь наводил сон в безликом внешнем пространстве. Дженнина душа такая же, как и всегда, среди простыней, как среди людей, болезненно осознающая мир. День задерживается, как счастье, и в этот час кажется, что он задерживается бесконечно. Ей остается либо сдохнуть, либо пойти работать, перестать избегать друзей, радоваться прожитым дням. Но она не сможет работать и жить так. Физически, морально, духовно. Чикатило убил, потом два года терпел, и снова начал убивать — так и она будет жить и страдать, мечтая, чтобы все это закончилось. Чикатило запретное познавал через убийства, а она нетронутое получает, сидя дома и думая о ней. Случайный звук запоздалой машины, грузно подскакивавшей на камнях, нарастает из глубины улицы, грохочет под стеклом, затухает в глубине улицы. Время от времени стучит дверь на лестнице. Иногда слышится жидкое топанье шагов, трение мокрой одежды. Мебель, кажущуюся крупнее, чем днем, смутно пачкает нелепость мрака. Дверь обозначается чем-то не более белым и не более черным, чем сама ночь, но чем-то иным. Что до окна, то она его только слышит. Слышится новый, текучий, нечеткий дождь. Мгновения застывают от его звуков. Одиночество ее души растет, ширится, наводняется. Смутные предметы в тени, соучастники ее беспокойства, обретают место и боль в ее опустошенности. Черная, миниатюрная коробка, отожествляющая потерю контроля, лежит на кровати уже два часа, и Дженни не может прекратить на нее пялиться. Ее нутро пробирает горьким электричеством. Нижняя губа, зажатая между зубами, ноет. По ощущениям, на розовой коже скоро выступят синяки. Пустой взгляд в потолок, чувства рвано звучат в миноре. В глазах удар черноты, душистое и сильное движенье. Лживое и дикое, живущее в праздной печали. Руку пробивает зигзагообразной дрожью, когда она протягивает ее вперед, но резко одергивает себя, не успевая коснуться. Резкий вздох вырывается из груди вместе с ругательством. У Дженни щеки ярко-пунцовые, налитые ее переживаниями. Она несколько раз недовольно глаза прикрывает, отсчитывая пятнадцать ударов сердца, и пытается дотронуться до прохладной поверхности снова. Ее мучает непонятное, давящее ощущение, сверлящее соединения ее костей изнутри. Есть мученичество более утонченное, чем то, что испытывают святые и отшельники. Есть муки разума, как есть муки телесные и муки желания. И в этих муках, как и в прочих, есть сладострастие. У Дженни от этих мук головокружение. Дженни может позволить себе удовольствие, которое испытать могут только монахи. Неземное блаженство получают либо от наркотиков, либо от мыслей. Наркотики могут достать все, но мысли позволено использовать единицам. Резко, чтобы не передумать, хватается за крышку. Перед глазами гранатовые кляксы и мягкая плазма. На кончике языка острая недостаточность в крике. Ногти опасливо мягко касаются вещи сначала с наружной стороны. Потом пробегают по внутренней. Переход еле заметен, но ощутим под подушечками пальцев. Грубая кожа превращается в мягкую подкладку из овечьей шерсти. А посередине связующая конструкция — серебряная вставка с надписью: JK. Ошейник. Дженнин ошейник. Внутри как-то облачно, паутинно и крестом — какой-то четырехлапый икс. Затем легкое, невольное замирание сердца — вниз, вниз, вниз, как с крутой горы. Это похоже на всплеск — ошеломление, марево, буйство и звон мечей. А после — ничего. Кобальтовые искры исчезают на глазах. Она чувствует себя глупо. Сердце учащенно бьется, ударяясь о каркас ребер, ладони становятся скользкими, но Ким смело вытаскивает его из коробки. Такой легкий, хотя сделан из довольно грубых материалов. Дженни поднимает его перед глазами и просто смотрит. Он великолепен. И принадлежит ей. В ней — экстаз созерцания, сокровенный и поддельный. Вдруг резко и бесперебойно звучит трель дверного звонка. Противная и неожиданная, как солнце в пасмурный день. Ким взглядом пробегается по округе: может это Розэ опять забыла свою зажигалку? В коридоре запах странный, жутко-приторный. Дженни замок отворяет, наполовину превращаясь в галлюцинацию. — Лиса? — голос у нее странный, приплюснутый, плоский, она пробует откашляться. Она так вдохновенно ее озирает, как мифический бог в седьмой день творения. Она прикидывает ее глазами, как на весах. У Лисы волосы угольные, напоминающее космос. Этот цвет ассоциируется у нее с чрезмерностью. Слишком крепкий чай, слишком фамильярное обращение, слишком много наигранности, слишком тревожно, даже больше, чем обычно. — Привет, Руби, — в голосе, в самом его тоне слышится улыбка. Улыбка — укус, сюда — вниз. Медленная, сладкая боль — укус — и чтобы не глубже, еще больнее. Ее улыбка — две темных черты — от краев рта вверх, углом. И в Дженни угол. Это мгновенно, легко, чуть больно, прекрасно. — Где ты была? Почему ты не отвечала на мои звонки? Что происходит, Лиса? — Я войду? Пауза, и как странно: от паузы, от пустоты, от ничего — так несется сердце. Дженни молча смотрит на ее губы. Кровь, разрез острым ножом, губы. Розовые, упруго-круглые, нежная ограда от всего мира. Если бы Дженни была поворотом сюжета, она была бы предательством лучшего друга. Ким пропускает девушку в дом, пробуждая в своем сердце революцию. У Дженни безумный выброс адреналина. Дженни получает свою долгожданную дозу. Дозу лалисиного очаровательного насилия. Give me tough love Leave me with nothin' when I come down — Лалиса, я требую от тебя объяснений. Куда ты пропала? Что вообще это было? — Пожалуйста, расслабься. Тебе не кажется, что ты немного преувеличиваешь? Лисина линия челюсти видится ей каким-то молчаливым, узким, острым, как нож, утесом. У Лисы глаза — нож, у Лисы характер — нож. Нож — самое прочное, самое бессмертное, созданное человеком. Нож — гильотина. Нож — универсальный способ разрешить все узлы, и по острию ножа идет путь парадоксов. — Преувеличиваю? Лиса, ты просто исчезла, а теперь говоришь мне, что это я преувеличиваю? Что с тобой не так? — Я скучала по тебе, — упругий, гибкий, как хлыст, хлещущий голос. Разговаривать с Лисой — заслониться руками и кричать это пуле: вы говорите, а пуля уже прожгла, и вы корчитесь на полу. Дженни хватает ртом воздух и смотрит в лисины зрачки, перебегает с одного на другой, и в каждом из них видит себя, заключенную в этих радужных темницах. Хочется в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб. — Я хочу, чтобы ты все мне объяснила. Прямо сейчас. — Ты опять куришь? — черноволосая бровями создает в воздухе знак вопроса, — пожалуйста, не делай этого больше. Это очень вредит твоему здоровью. Губы шевелятся. Глазами, губами, вся — одно и то же, одно и то же вливает в нее странные слова, чувства, вертикали. Невыносимая улыбка, трагичная боль, завладевающая разумом. У Манобан снизу, под зрачками рассыпаны блестки. Она ими целится в самую душу, лелеет дженнину боль, перекладывая ее с места на место. Ким смотрит зло, почти что ненавидя. — Что? — Лиса, ты ненормальная. Я не хочу с тобой разговаривать. Убирайся. — Успокойся, Дженни. Почему ты так странно реагируешь? Разве ты не рада меня видеть? Лиса похожа на горькую, надрывную затяжку, после которой долго откашливаешься. Лисин пиджак соткан из кожи галлюциногенных бразильских жаб. У Лисы глаза-пулеметы. Красивые настолько, что хочется ими же застрелиться. На виске — путанный переплет голубых жилок. И громко, путано гудит сердце. Манобан подходит ближе, и Ким прикрывает глаза. Ей почему-то страшно. У нее сингулярности в кулаках Push me down, hold me down — Посмотри на меня. У Лисы шепот ласковый и такой горячий. Дженни хочется в нем утонуть. Она слышит как рядом, отдельно от всего мира бьется лисино сердце. Будто пожар — все стало багровым. В Манобан она ощущает головокружительную пропасть. И ей немедленно хочется туда свалиться. — Ну же, Джейн. Посмотри на меня, — Лиса аккуратно кусает шею, как бы играясь. Носом трется о низ челюсти, аккуратно щекоча раздурманенную кожу. Соткано-нежное, тихое прикосновение широких ладоней к талии. Воздух из прозрачного чугуна. Хочется дышать, широко разинувши рот. До боли напряжений слух записывает каждое касание. Лиса медленно, медленно, все глубже вонзая ей в сердце острую, сладкую иглу — прижимается плечом, рукой, вся — и они стоят вместе с ней, вместе с ней — двое — одно. Лисины мизинцы окольцовывает рябь серебра. Это Дженни поняла по холодку на ребрах. Дженни выдыхает из себя всю смелость и приоткрывает глаза. Видит что-то стремительно несущееся в пространство: голова — и она несется, розовое распаренное тело — и оно несется. У Лисы глаза-дыры, и она ими нарочно всматривается в самую глубину дженниного сознания. Пальцами путается в каштановые волосы на затылке и шепчет сокровенное: — Люблю тебя. «Люблю» леденцом с шалфеем тает на языке, крошится между зубов. В мягком танце тюля кадрами мелькает прощание, но «люблю» — перелив звенящего в тишине неба, кутающего в темноту с головой. — Ты не можешь… — Ким губами цепляется за лисины сережки. Они колются почти что насмерть. — Люблю тебя, Джен-Джен. Любовь — стремление к тому, чем еще не обладаешь. Чувство любви неотъемлемо связано с ощущением недостачи, нехваток объекта любви, в определенном смысле «необладания» им, со стремлением заполнить соответствующую пустоту внутри себя. Лалиса оставляет на открытом плече мокрый поцелуй. Сердце бьется пунктиром, сердце болезненно сжимается. У Ким на языке крутится вопрос: что между нами, когда ты целуешь мои плечи своей невинной неприступностью, оставляя след от красной помады и боль, которую тебе однажды нанесли? Она дышит жадно сквозь сжатые, сверкающие острые зубы. Она медленно втягивает ее в себя сквозь узкие золотые окна зрачков. Так — долго, молча. Пробовали эти шоколадные конфеты с начинкой пьяной вишни? Сейчас все на вкус — оно. Дженни губы искусывает до пульсации от боли в кончиках пальцев. Глаза смотрят за спину, глаза ищут коробку, знаменующую ее поражение перед Лалисой. Она — идеальный параллелепипед, ласковое пересечение прямых. В ее бровях прячутся диагонали. Дженни до ужаса боится. Когда ужас рвется наружу, разум становится бессилен, как лопнувшая парашютная стропа, и человек продолжает падать. — Что это у тебя? Сердце Ким выворачивается наизнанку и затягивается в узел. Губы у нее влажные, на них как-будто не хватает кожи. Ее лицо быстро бледнеет, стирается, исчезает. Остаются одни глаза. — Дженни? Что это за коробка? — забившись под навес лба, как-то исподлобья, крадучись, смотрит. Руби стискивает лисины плечи так, будто именно из ее плеч сейчас по каплям выжмет то, что ей нужно. С трудом, медленно слова: — Это… это мой ошейник, — шепчет тихо-тихо, надеясь, что Манобан не расслышит. Тупым ударом по дженниному контролю проходится острая, сладкая полоска зубов. Улыбка-укус, улыбка-обман, улыбка-обладание. — Покажи мне. Дженни крепче в Лису вжимается, сгорая, а потом судорожно вздыхает, когда чужие губы касаются ее уха. — Покажи мне, Руби. Ким делает вдох глубокий, чтобы легкие слегка надорвались. Отходит от Лисы на шаг и чувствует, как ее накрывает. Урок номер один. Успокойся. Перестань трястись и нервничать. Все, что с нами происходит, случается именно тогда, когда нужно. Дженни прикасается к холодной коже. Думает о том, почему ее так чарует хаос. Он ассоциируется у нее с Лисой. Она многогранная, как и хаос. От Лисы излучаются синие искры и пахнет молнией. Ким подходит к Манобан в забытье, протягивая руку с ошейником, упираясь ей прямо в грудь. Ей кажется, что она смелая, но глубоко внутри она боится, что Лиса ее не поймет. В греческом мышлении понятия космос и хаос были в целом противопоставлены. Хаос как неупорядоченное, негармоничное состояние мироздания (или как «зияющая пропасть бытия») — альтернатива прекрасному, упорядоченному, гармоничному, заполненному бытием космосу, в котором господствует строгая пропорциональность, систематичность и закономерность. Космос предстает в качестве абсолюта, включающего в себя все существующее. И если Лалиса — хаос, то Дженни — космос. Этот Космос, единый во всем, не создал никто из богов, никто из людей, но он был, есть и будет вечно живым огнем, мерами возгорающимся и мерами затухающим. Лалиса смотрит на нее так, словно скрепляет их стяжками. Проводит большим пальцем по железной вставке и улыбается правым уголком губ. — Очаровательно. Ты и вправду очаровательна, Дженни. — Что? О чем ты, Лиса? Черноволосая смеется мягко настолько, что ее смех напоминает сироп от кашля: сладкий, вызывающий привыкание. — Хочешь, чтобы я помогла тебе с этим? Скажи ей, Дженни, скажи, как ты на самом деле в ней нуждаешься. — Да, — это все, на что хватает смелости. А внутри, отдельно — это слышно только ей — лихорадочно жужжит и постукивает мысль: «Нельзя…» — Раздевайся и садись на кровать. Я сейчас вернусь. Ты меня поняла? — Да, — звучит где-то далеко, за пределами ее реальности. Лиса разворачивается, направляясь на выход из комнаты. Застревает в дверном проеме и режет взглядом наугад, по наитию находя остолбеневшее тело Ким. — И Руби? Не прикасайся к нему, пока я не вернусь. Блять. Значит ли это, что они начинают играть с этого момента? Дженни прикусывает нижнюю губу в попытке отвлечься от бешеной пульсации между ног. — Руби? — Поняла, — голос Дженни дрожит, но Лиса удовлетворяется ответом, постепенно растворяясь во мраке квартиры. I love when you’re submissive. Раздеться. Ей нужно раздеться. Она, вся одетая тончайшей, молекулярной, одной ей слышной дрожью, хочет поскорее с себя все это сорвать. Ким от одежды освобождается, как от слоя кожи, сдергивая ее с себя с размахом и ревом. Дженнино тело — сплошная геометрия, и с роскошью, со звучанием пересекаются апофемы, формируя изысканность телесных пересечений. Правое плечо и ниже — начало чудесной невычислимой кривизны. Она перестала быть слагаемым, она стала единицей. Острые локти, ребра, плечи. Ее колени — медленный, нежный, теплый, обволакивающий все яд. Tell nobody I control you Дженни садится на кровать и зябко ежится. Косится на небрежно брошенный ошейник и тяжело вздыхает. В голове мысли, мысли, мысли. Жуткий поток, сокрушительное растворение в себе. Секреты, которые Ким хранила в своем сердце, сложнее скрывать, чем она думала. Может быть, она просто хочет принадлежать Лисе. Внезапная искренность равносильна непростительной потере контроля над собой. Лиса — запредельный мрак, вызывающий животный страх, сначала парализующий, но эта словно живая, осязаемая тьма обладает таинственным магнетизмом, притягивая, она предлагает стать частью ее наполненности. Вся необъятная глубина этого черного, бархатистого пространства комнаты наполнена ощущением присутствия, каждый сантиметр дышит жизнью, это дыхание она ощущает у своего лица, на коже. Тьма — нечто большее, чем ты сам, всеобъемлющее, готовое принять в свое лоно. Дженни растворяется, соединяется с ней. Она становится ее частью, частью бездонного, живого, пластичного пространства, в котором ничто становится всем. Дженни теперь — всё. Небо, уже уставшее и отплакавшееся, и кусающее на себе ногти, потому что оно не знает, как жить над краснокирпичными переулками безбожной и тошнотворной жизни. А Дженни нашла выход — это Лиса. Ночью, смотря на небо, она становится вечностью. Стать вечностью — значит чувствовать и взирать. Но ей этого мало. Ей нужно что-то большее. Что-то — это всевышняя цель, нетронутая мудрость, сладкое спокойствие. Что-то — это вечность, это звезды, это кровоточащая страсть и вопящая боль. — Дженни? Ким видит лисины запястья, прохладные ладони (такими она их помнит) и прижатые между миром и волосами холодные уши, и глаза. Уставшие. На Лисе теперь нет пиджака. Только ключицы и плечи, смотрящие коршуном и побуждающие к действию. Манобан долго смотрит на припухлости дженниных бедер, и сливочная гладкость ее плеч вздрагивает. — Скажи мне, Дженни. Черноволосая легкой поступью плывет к Ким. Так надвигаются цунами. Этот момент молчания можно описать только как «мутные лопающиеся мысли». Все идет и быстро, и медленно; вечно и нарастающе. Лиса — куда более богатый характер, меняющий взгляд так быстро, что не успеваешь поспевать за его умонастроением. Она дьявол во плоти, завораживающий своими циничными речами. — Ты меня правда любишь? — шепот тьмы. Призывно манящий шепот, витающих в пространстве слов ощущений. Эхо гипнотического шепота разливается вокруг, у него нет ни начала ни конца, просто Дженни теперь способна его воспринимать. Приятно лаская слух, этот шепот обволакивает в свою паутину, проникает внутрь. И постепенно она начинает слышать его изнутри себя. У Лалисы глаза — яд, понедельники, утро. Жгучая смесь, безумные сплавы. Лиса глазами режет между четвертым и пятым ребрами, консервным ножом добирается до того, что так надежно пряталось. — Да… — Тогда сделай мне одолжение, — Лиса внезапно сжимает волосы Ким между пальцами, тянет ее голову вверх, отчего Дженни хнычет и прикусывает губу, — не кончай, пока я тебе не разрешу. Force me and choke me 'til I pass out У Лалисы очаровательные мышцы на руках, манящие и двигающиеся плавно-плавно, разящие силой и совершенством, эстетически правильные и округлые. Дженни за них пальцами цепляется, изящная железность опьяняет. — Ты меня поняла? — Да, Ли. Манобан улыбается довольно, пока что как бы примеряя на себе всю могучую разрушительность собственного слова. Заходит за спину, туда, где лежит ошейник. У Ким полюса меняются местами. С губ слетает визг, когда розовый веер лисиных пальцев бьет наотмашь по правой ягодице. Тысячи звезд и пожар на коже. — Держи осанку, Джен. Ситуация дерьмо. Правда уж очень позорная. Но разве не для этого она заказала ошейник? Быть униженной. Даже в этот неподходящий момент внизу живота приятно тянет. Ниже падать все равно уже некуда. Дженни хочется, чтобы Лиса трахнула ее по-животному грубо. Чтобы ничего не видеть, чтобы быть прижатой к матрасу с заломанными руками, чтобы горло болело от криков, чтобы душа покидала тело, а на ягодицах расцветали синяки фиолетовым. Ей нужны безумие, разврат, безжалостность и полный контроль. Кончики пальцев начинает пощипывать, хочется прикоснуться, прощупать каждый кусочек крепкого тела перед собой. Лиса встает перед ней, крутя в руках кожаное изделие. Бицепсы на ее руках танцуют, кожа натягивается, и Дженни хочется, чтобы так же сильно натянули ее. Когда ошейник окольцовывает ее шею, все становится как бы мазано, воздух слоится. Лисино лицо совсем близко, сосредоточенное и холодное, как айсберг ночью 15 апреля 1912-го. — Затяни его сильнее, Джен. Я хочу слышать, как ты задыхаешься. У Дженни мокрый взгляд, устремленный внутрь. Пальцы дрожат, в них чувствуется вся сокровенность, в них рождается экстаз. Когда застежка щелкает, Ким ощущает настойчивое удушье. Отпустить и лететь. Лиса — виртуоз. Ей хочется разрушать, чтобы создавать новое. Она хочет доказать, что все бесконечно. Как Пикассо, как Аполлинер. Манобан сжимает одну грудь крепкой ладонью со всей силы. Шатенка стонет и выгибается. Она закусывает губу и тянется рукой ко второй груди, чтобы повторить, но получает шлепок по ладони и почти плачет. У Лисы вокруг глаз темно-серые кольца. Недосып и безразличие вперемешку, по кусочку создают взгляд, почему-то кажущийся Дженни невероятно сексуальным. Небрежный холод снегом падает на голову, и Ким с силой сжимает пальцы на ногах. Потому что такая Лиса заводит. Потому что хочется принадлежать ей. — Покажи мне, насколько ты мокрая. Ким хочется выдохнуть из себя весь воздух, но ее шею спирает до кашля. Хочется вздохнуть глубже, немного ослабить хватку и расправить плечи. Но каждое движение сковывает больше, спазмом проходится по телу. Девушка аккуратно, предусмотрительно медленно раздвигает ноги. Лиса взглядом упирается в ее промежность, и Дженни чувствует сокрушительный наплыв тепла, заставляющий ее дрожать. Ее рука скользит меж половых губ глубже, там где влажно и жарко. Она, не удержавшись, массирует клитор, за что больно получает тяжелой рукой по лицу и вытаскивает измазанные пальцы. Ей нравится Лису слушаться. Ей нравится смотреть в до одури измученный, почти что болеющий взгляд и открываться. Так, чтобы точно получить свое. Так, чтобы Лисе точно понравилось. Лиса лентами тянется через каждый миг дженниного существования. Лежа в постели, она окунается в него полностью. Ныряет и не может дышать. Не может выплыть обратно. У Лисы во взгляде к Дженни, кажется, ч-т-о-т-о есть. Скользящий холодок тонких полотен касается ее кожи. Косыми движениями Лиса сдавливает грудино-корсетной сетью и добирается до горла. Лалисины пальцы — холод, вечный и колючий, как затонувший Титаник. Она ими поддевает тонкую линию на шее и тянет вперед. Улыбается, натягивая такую же вечную ранку на губе. Ее хочется зацеловать до посинения. — Ложись на спину и держи руки над головой, — вот только голос у нее какой-то слишком хриплый, из-за чего безобидная просьба принимает диаметрально противоположную окраску. Теряясь в лисином голосе, Дженни с испугом ощущает ледяные потоки вдоль позвоночника. Ей страшно, что она связана с этим навсегда. Что ее никогда не отпустит. Манобан, совсем как лермонтовский демон, окидывает ее скучающим взором. Руками петляет по телу, гладит дженнины соски, скручивая мягкую кожу меж пальцев. Пальцы. Хочется сосать их, хочется получить ими по лицу. Она нереальна. Нет слов, чтобы описать степень ее нереальности. Это нагромождение одного несуществования на другое, воздушный замок, фундаментом которого служит пропасть. Когда черноволосая носом ныряет в мягкую гавань дженниного живота, что-то рябью ударяет по зрачкам. Это просто остаточное свечение люминофора уснувшей души. Ким надкусывает ребро ладони, оставляя на нем кривой овальный след. Лиса захлебывается зигзагами бедер, кусается и щекочет. Больше всего хочется рукой поласкать лалисин затылок. Пальцами своевольно тянется вниз, зарывается в черных прядях и давит вниз. Так, чтобы совсем ласково, чтобы приятно и с благодарностью. Манобан с особой грубостью кладет руки ей на поясницу, подталкивает и помогает перевернуться. Дженни едва успевает открыть рот, когда Лиса обхватывает ее живот и ставит на колени. — Что я сказала сделать с руками? Крепкие руки фиксируют задницу девушки, чтобы не дергалась без разрешения. Руки идеально оседают на ягодицах, и им обеим кажется, что воздух начинает искриться. Дженни толкается задом назад. Упрямая. Лиса по-гадски ухмыляется, хватается грубо за ошейник и тянет наверх. Задушенные хрипы разносятся по комнате. — Лиса… я не могу дышать. Манобан все делает наотмашь, и в этой небрежной безвкусице можно потеряться. Безвкусица — ее движения. Она сама по себе без вкуса, она — кое-как. В кое-как можно потерять всю жизнь, но в Лисе потеряться просто необходимо. Она разминает ягодицы перед собой. Ласково вырисовывает знак бесконечности, наощупь играясь. Ким хочется с болью. Так, чтобы мазало перед глазами. Хочется в боли переродиться. Когда колючий холод кусает половые губы, Дженни жмурится и считает до десяти. Лисины пальцы безумно правильные. Делают все, что от них требуют здесь и сейчас. Феноменальный навык. Лалиса дженниной задницей любуется до помутнения. Не удерживается и лупит ладонью, чтобы красное пятно клеймило светлую кожу. Терпеть больше не хочется. Да и чувство собственного превосходства не позволяет. На нежной коже алеет красный бутон, но этого недостаточно. Она хватается за округлые половинки, сжимает до красных полумесяцев и тянет. Дженни стонет с ломотой и нетерпением. Для Дженни это явление вполне себе обычное. Обычное — это то, к чему мы привыкли. Привычка — огромная сила, она вызывает иллюзию понимания и иллюзию истины. Ваниль, аромат попыток связать все в понятную схему. Лиса довольная: девушка перед ней полностью раскрытая: можно слепить все, что пожелает душа. Хотя Дженни уже слепленная, переделанная так, как надо именно Лисе: рубленые изгибы, дрожащим зубилом высеченные кости и неровные сколы. Манобан мазано, почти лениво оставляет мокрый поцелуй между лопатками. Остатки ее помады кожу жгут жутко. Все испачкано потрясающе, под призмой забытья и помешательства. Так, как оно должно быть — сплошное, голое совершенство. Она укладывает плоский остров ладони на тихий, бесшумный океан ее спины. Под касаниями цепких пальцев позже разольются озера, синими пятнами лягут на кожу. Но сейчас все горит красным, призывая к действию, как разъяренного быка. Лисе Дженни хочется любить по-своему. Так, как ее научила жизнь. Она тонет пальцами в мягких бедрах, раздвигает их пошире, любуясь горящей промежностью. Поцеловать хочется и поцелуем этим убить. Ее распухшие губы проходятся по раскрытому влагалищу. Ким толкается задом назад, и Манобан слегка высовывает язык, марающе проходясь вверх-вниз. Горячее дыхание прямо обжигает чувствительную кожу. Дженни хрипит почти что с обидой. Лалиса прикрывает глаза, расслабляет язык, позволяя ему накрыть клитор полностью, и тогда движения становятся более размашистыми, принося удовольствие, накапливающееся прогрессией. Пальцы на ногах поджимаются на особо ярких моментах. Шатенка чувствует себя особенно грязно, когда спина дугой прогибается от ощущений внизу живота. Дестабилизирующее удовольствие, вместе с лисиным языком вверх и вниз. Все дженнино существо теперь вверх и вниз. У Дженни нет ни гордости, ни сил. Руки подгибаются сначала на локти, а потом и вовсе отказывают. Она щекой упирается в простынь и ей безразлично. Ей нужно только вверх и вниз. Вверх. Вниз. Лиса понимает, что с е й ч а с самое время. Пора посмотреть друг другу в глаза. Манобан резко дергает Дженни за волосы, вынуждая откинуть голову назад. Все трескается и осыпается, когда Ким ловит ее взгляд, удерживает его, не моргая. Ослепительно ярко, сбивающе с ног больно, оглушающе громко. Это убийственная тяжесть. В лисиных глазах ее могила, ее конец. Лалиса ладонью гладит поясницу, аккуратно выуживая глухой вздох и резко входит в пульсирующий жар. Под таким углом Дженни чувствует себя невероятно заполненной. Пальцы в ураганном темпе входят и выходят. Пошлые шлепки кожи о кожу, несдержанные стоны и вскрики. Черноволосая натягивает волосы на кулак. Держит крепко, чтобы послушно, чтобы не двигаясь и не ёрничая. На языке крутится кислое: красиво. Почему красиво? Потому что это несвободное движение, потому что весь глубокий смысл именно в абсолютной, эстетической подчиненности, идеальной несвободе. Манобан берет ее с величественной силой. Дженни у нее в руках становится куском мяса. Безвольным и податливым. Именно то, что ей нужно. — Лиса, — шатенка выгибается параболой, затылком упираясь в район чужой груди, — будь нежнее, пожалуйста… — Заткнись. Манобан накрывает дженнину грудь и млеет: мягкая девичья кожа ласкает руку в ответ. Лиса во всем жаждет абсолютного совершенства. Чтобы никаких полумер, и чтобы все с заглавной буквы. Абсолют должен быть во всем, даже в падении. У Лалисы пальцы в эпицентре самого сокровенного. Тугие стенки всасывают в себя, хлюпают и растягиваются. Все работает, как идеальная система, достигшая желанного абсолюта. Здесь и сейчас. Когда толчки становятся по-особому грубыми, Ким падает вниз почти что навзничь. Перед глазами видимость невидимых существ, полная грация и чистое, без всяких примесей наслаждение. — Выпрямись. Манобан поглаживает ямки под поясницей и легонько давит. — Я… я не могу… У Дженни отдышка напоминает ветер, вырывающий деревья с корнями. Помутнение и нечеловеческая радость. — Неправильный ответ. Урок номер два: слушайся. Что мы имеем в виду, когда говорим «не могу»? Что вкладываем в смысл на самом деле? «Боюсь»? «Не хочу»? «Не справлюсь»? Лиса входит глубоко, грубостью касаний заставляет кричать. Скребет алые половинки бедер до сеточки крови и шепчет так, что по спине выступают мурашки: — Встань ровно, Ким. Хватается за ошейник и тянет наверх, чтобы стимул слушаться был бешеным. Дженнины измученные стоны способствуют возвышению над любым «здесь-и-сейчас». Смотреть на мир с точки зрения вечности. Однако ухватить и понять невидимый центр этого нового мыслительного пространства — ускользающую индивидуальную «личность» — невозможно. Есть только Дженни и ее потное, по-блядски покорное тело. — You’re so needy, isn’t it? Show me how bad you want it. Блять. Лисин английский — особенный пункт, который мир расслаивает на две части. В самом ее произношении уже есть нечто само по себе столь скандальное, сколь и притягательное. Провокация. Как сигаретный дым, проникающий в легкие, оставляющий горький привкус во рту, но приятную легкость даруя мыслям. — You want me to keep going? Such a good girl. Дженни, вся разложенная по полочкам, пронизанная совершенным, ничем не испорченным, невинным послушанием. Существует в вечности, где нет разделения на прошлое, настоящие и будущее. У Дженни с Лисой цугцванг. Полный симбиоз, чистейшее проявление платонизма. Манобан готова собственными зубами прогрызть дорогу в вечный ад ради того, чтобы обладать шатенкой вечность. Когда по стройным бедрам проходится волна дрожи, когда зона поясницы прогибается в самый низ коромыслом, когда из горла путано стреляет хаотичная небрежность, в конце концов, когда очерченные пальцами стенки влагалища начинают пульсировать, Лалиса понимает, что им обеим осталось совсем недолго. — Ох, блять… — у Ким лопатки соединяются вместе. Дженни чувствует мгновение перед оргазмом, когда Лиса наклоняется, шепча ей на ухо: — Не кончай, пока я тебе не скажу. — Я… я не могу, Лиса… — Руби хрипло выдыхает, когда Манобан вновь натягивает волосы, целуя ее в плечо. — Постарайся. Для меня. Урок номер три. Дыши глубоко. Ким стискивает зубы. Пальцы Лисы скользят внутрь, идеально заполняя ее. Ей требуются все силы, чтобы не кончить прямо сейчас. Каждый мускул в теле напряжен, и Дженни пытается контролировать дыхание, но это не помогает. Она кричит от удовольствия, будучи на волоске от пика. — Пока я не скажу, Джен, — Ким вторит движениям пальцев своими бедрами, и это становится почти невозможным. Лиса кусает ее за плечо, пальцы вжимаются до упора. Дженни чувствует, как Манобан тянет за ошейник и от удушья, от одного только представления всепоглощающий жар проходится по животу. We don't gotta be in lovе, no I don't gotta be the one, no I just wanna bе one of your girls tonight У Дженни по телу — ярко-алое, зигзагообразное колье. Бесподобное насилие, безотказное решение всех проблем. И с размахом, с легкостью в движении соединяются бедра с бедрами. Вперед-назад рукой, всем телом. — Let’s go Ruby. Cum for me. Сплетение созвездий. Мелодия тайного смысла. Мерцающих светил привычный хоровод и долгожданная разрядка. Судороги вдоль тела, насквозь, наперекор смыслу и чувствам, точно сквозь сердце, чтобы кайф был откровенным, кристально-чистым. Give me tough love Leave me with nothin' when I come down В лисиных прикосновениях к пояснице есть что-то нежное, как невесомый поцелуй в висок на прощание. Ностальгическое, будто было давно-давно. Дженни совсем ничего не понимает, она не здесь, она даже не в себе. Голова ее тяжелая, забитая впечатлениями. Все, что удается запечатлеть — случайные прикосновения лисиной кожи к телу. Сладкий аромат-убийца. Всепоглощающая темнота. Тело устало от тела. Пора расходиться.

***

20 июня

jennierubyjane: лиса? все хорошо? 10:23, доставлено

Я его люблю; но это пройдет, это должно пройти, это не может не пройти, уж проходит, я слышу…Почем знать, может быть, сегодня же кончится, потому что я его ненавижу.