Find Me When You Are Broken

      Продажа завещаний может быть холодным и бессердечным видом бизнеса. Стервятники, клевещущие на гниющий труп чужой жизни. Кто-то, кто обычно умирал в одиночестве, оставлял после себя скелет своего мира для каталогизации и оценки, медленно стирая воспоминания из некогда любимого дома, чтобы отдать тому, кто больше заплатит.       Это была не та жизнь, которую представляла себе Вайолет Чалмерс, когда изучала архитектуру. По крайней мере, не в её первые зелёны дни в университете.       Но семь лет учебы привели к таким огромным долгам, что от мечты стать следующим Гауди пришлось отказаться. Нет больше надежды на рождение прекрасных вещей, которые прослужат десятилетия и будут вдохновлять грядущие поколения своими освящёнными арками и высокими потолками. Ей нужна была пища.       Первый бросок был самой случайной встречей. Работая разливщиком начального уровня в лондонской фирме, которая занималась приготовлением чая, Вайолет случайно получила возможность купить небольшой многоквартирный дом вместе с коллегой, с которым она дружила. Инвестиции с её стороны были небольшими, доход ненамного больше, но этого хватило, чтобы обеспечить ипотеку на двухкомнатную квартиру в середине террасы на следующем аукционе и некоторое время покупать фирменные чипсы в её еженедельном продуктовом магазине.       Перевороты дали ей возможность понемногу напрячь свои собственные архитектурные мускулы, а не просто выполнять тяжёлую работу по чьему-то творческому видению. Хотя это не было лепкой из сырой глины, было что-то глубоко отрадное в том, чтобы войти в истощённые кости давно заброшенного здания, увидеть искру дома, все ещё тлеющую внутри, и вернуть его к жизни под её заботой. Вайолет сама проектировала все работы по благоустройству, начиная с перестройки опор и заканчивая подбором конкретного сорта древесины для напольного покрытия, и передавала практическую работу на аутсорсинг только тогда, когда это было выше её сил. Она гордилась тем, что пачкала руки, будь то сдирание краски или вытаскивание коробок с газетами тридцатилетней давности. Большая часть работы была проделана самостоятельно не только ради экономической выгоды — это оставляло частичку её души в каждой собственности, когда она их продавала. Личная подпись, которая гласила, что это был не просто дом, а чей-то дом, могла бы быть снова.       Да, мир инвестиций в наследство может быть бездушным, но со временем, когда она передавала одну собственность за другой, с каждой продажей решаясь на более грандиозные проекты, Вайолет поклялась по своим собственным правилам никогда не разрушать дом, никогда не отказываться от него и никогда не забывать, что даже кирпич и строительный раствор имеют воспоминания.       Прошло три года с момента появления первого многоквартирного дома, когда она наткнулась на особняк. Тщательно продуманная карьера означала, что она оставила офис позади и теперь работала только на себя. Находясь в своей собственной крошечной однокомнатной квартире (цены на жилье в Лондоне — какое-то проклятие для одинокой двадцати летней девушки), она рассеянно листала страницы на своем ноутбуке, просматривая списки за неделю от управляющих недвижимостью, желающих быстрой ликвидации. Обычно что-то большее, чем четырёхместная кровать, выходило далеко за рамки её бюджета, но викторианская обстановка была настолько особенной, что она не могла не открыть профиль в новой вкладке браузера.       Вайолет сморщила нос, когда прочитала краткое содержание объявления. Это была «Bona Vacantia», означающая, что предыдущие владельцы умерли, не оставив наследника, и не было никаких известных родственников, которые могли бы унаследовать. На третьем этаже был нанесён значительный исторический ущерб от пожара, который не был устранен буквально десятилетиями, и повреждение крыши водой. Полицейские отчеты о вандализме, кражах, даже смертях на территории. Доступные фотографии показали место, разграбленное злобными и жадными руками: окна заколочены фанерой, оставшаяся мебель разрушена, непристойные граффити оскверняют стены…       Однако всё, что увидела Вайолет, — это красивые, богато украшенные лестницы, увитые плющом ручной работы, спускающимся с перил и вьющимся вверх по древесному волокну. Она увидела библиотеку с одинокими уцелевшими книгами на полках, которые хотели, чтобы их прочитали. Балконы, выкованные железом идеально подходят для долгих ухаживаний между влюблёнными в шекспировском стиле. Сады с вьющимися крытыми дорожками, вьющиеся розы, цветущие среди колонн, где им позволили одичать.       Она всё ещё слышала голос дома. Это было слабо, это было жалко, но это всё ещё было там. Запрашиваемая цена была намного ниже, чем должна была быть. Поместье было финансовой ямой, это было очевидно. Ремонт обойдётся дороже, чем ипотека. Это была дурацкая игра.       Но Вайолет ничего не могла с собой поделать. Она хотела спасти его. Возможно, если ей очень повезёт, она сможет оживить собственность, а не смотреть, как она падет на милость бульдозера.       Продажа её смехотворно дорогой лондонской квартиры обеспечила финансирование. По её подсчётам, в банке у неё было достаточно денег, чтобы заплатить за ипотеку за шесть месяцев. Шесть месяцев, чтобы всё исправить. Возможно, это стало бы отелем или спа-центром. За шесть месяцев до того, как ей пришлось перепродавать или столкнуться с финансовым кризисом.       Её мирские пожитки на складе, в тот день, когда она, наконец, села на поезд и уехала из города, шёл дождь. Всё, что с ней — это один —единственный чемодан. Она никогда не чувствовала себя магнатом недвижимости меньше, чем сейчас, дрожа на своём сиденье в поезде, не в силах оправдать расходы на скромную чашку кофе, и свежий ад того, во что она себя втянула, наконец-то начал доходить до неё. На её коленях дремал единственный компаньон, которого Вайолет взяла с собой в это приключение: крошечная, очень уютная на вид мальтийская собачка с надписью "Бетси" на ошейнике. Пока одна лапа время от времени подёргивалась во сне, Вайолет поглаживала пальцами аккуратно подстриженные белые кудряшки щенка кругами. Ощущение меха, скользящего по её коже, успокаивало, когда она бормотала в тесном воздухе пустого купе поезда:       — О, девочка, во что я нас втянула?..  

***

      Такси стоило ей последних бумажных денег, и она отказалась ехать по подъездной дорожке к самому поместью, вместо этого выйдя у ворот. Водитель пробормотал что-то о том, что дорожное покрытие, ведущее к дому, в плохом состоянии, но Вайолет уловила морщинку отвращения на его носу и то, как он перевел счетчик на более высокую скорость, когда она назвала адрес. Похоже, среди местных жителей царило суеверие.       Замок был липким, правый толстый железный ключ на кольце связки ключей от дома окрасил её пальцы в красный цвет от ржавчины, когда она заставила его повернуться. Она закрыла охранные цепи на воротах, но не потрудилась повесить замок, не желая возиться с ним во второй раз. Бетси весело бежала за ней по пятам, пока они пробирались по полмильному участку, окружённым густым лесом, останавливаясь каждые несколько метров, чтобы понюхать лист или лизнуть лужу, прежде чем догнать с радостным тявканьем, как будто она рассказывала своему человеку всё о своих открытиях. Вайолет нежно усмехнулась, наблюдая за ней, с охотой потакая паузам. Это было самое зелёное, что когда-либо встречал пушистый комочек.       К тому времени, как она добралась до дома, снова начался дождь, брызги пыльной пахучей влаги падали ей на плечи, небо над головой затянулось темными тучами, готовыми выпустить всю свою стремительную ярость. У новой владелицы поместья не было времени восхищаться тротуарной плиткой из йоркстоуна или качеством рельефов, вырезанных на двойных дверях из красного дерева, когда небеса внезапно разверзлись, чтобы облить её в знак приветствия, заставив её бежать. Бетси прижалась к её ногам, когда они укрылись на крытой веранде. Вайолет возилась с замком, а затем трижды толкнула дверь плечом, и вышедшие из строя петли, наконец, поддались под их окислённым покрытием, позволив им проскользнуть внутрь. Она прислонилась к двери, чтобы закрыть её снова, внезапный хлопок разнесся по пустому коридору, прежде чем его поглотила темнота. После этого был слышен только звук её затрудненного дыхания и собачьих шагов, да шум дождя, приглушённый камнем и известкой.       Смазать маслом петли входной двери. Первое задание в списке.       Короткий поиск в кармане куртки дало ей немного света — тонкий, холодный луч от её телефона был на уровне глаз, когда она шагнула вперёд. Её шаги казались невероятно громкими, но дополнительный стук когтей Бетси по деревянным доскам рядом с ней успокаивал. Шторм унёс с собой остатки дневного света, бархатистая темнота дома была слишком густой, чтобы проникнуть внутрь с помощью единственного светодиода в наличии. Воздух был пропитан запахом застарелой пыли и землистым привкусом затхлой влаги. Мокрые ботинки осторожно шаркали по половицам прихожей, чемодан был брошен, освобождая другую руку и позволяя ей цепляться за стену, вслепую ища. В конце концов пальцы наткнулись на старомодный тумблерный выключатель света. Щёлкнула один раз. Дважды. Темнота не отступала.       — Ублюдок.       Шёпот был рёвом в пустоте.       Утром надо сгонять в коммунальную компанию. Задание номер два. Предполагалось, что источник питания был переключён и работал задолго до её приезда. Ублюдок, ублюдок.       Подавив своё разочарование, Вайолет закрыла глаза, прокручивая в уме чертежи поместья. Исписанная чернилами и состарившаяся ментальная карта не нуждалась в свете, чтобы прочесть её, и после минутного размышления это напомнило ей, что она находится всего в нескольких метрах от двери слева от неё, которая когда-то была комнатой. Когда она открыла глаза, они немного привыкли к темноте, и она углубилась в дом, Бетси оставалась рядом с ней, верной тенью.       Когда она вошла в комнату, узкий луч телефонного фонарика скользнул по многочисленным бесформенным фигурам, брошенной мебели и гобеленам, покрытым пыльными листами или пластиковыми брезентами. Дул сквозняк, который пробирался сквозь влажную шерсть её пальто и впивался в обнажённую кожу на затылке, регулируя освещение, открывая разбитые стёкла в высоких окнах, которые при дневном свете выходили бы на прилегающую территорию. Быстрый мысленный анализ и осмотр комнаты привели к выводу, что один из скрытых предметов мебели был креслом с откидной спинкой, его кожаная обивка потрескалась от небрежности, когда она сняла покрывало. Тем не менее, в её нынешнем положении это сгодилось бы. Подхватив Бетси на руки, обхватив пухлый живот собаки, она усадила её в углубление на кресле с твердым:       — Останься, — приказ, чтобы розовые лапки не попали в разбитое стекло, пока она шаркающей походкой возвращалась в холл, чтобы забрать свой чемодан.       Полчаса спустя Вайолет свернулась калачиком в кресле с собакой на коленях, их обоих укутало тёплое флисовое одеяло, свет выдвижного фонаря на батарейках, установленного на полу, рассеивал темноту вокруг них, открытый чемодан на земле всё ещё был открыт после того, как его обыскали в поисках припасов. Это было не первое их родео в непригодном для жилья доме. На ужин было непростительно холодное тушёное мясо в консервах, которое ели прямо из банки пластиковой ложкой, как дикари. Бетси, по крайней мере, не обиделась на предложение экстренной порции сухого корма, даже если она выжидающе смотрела на своего человека после, как будто это была просто закуска перед её обычным ужином. Мутный лимонад, выпитый из бутылки, был плохой заменой тому, чего на самом деле хотела Вайолет, а именно —очень горячего, очень сладкого чая, но всё это были ложные трудности. Их животы были полны, они были сухими, у них было относительно удобное место, где можно было свернуться калачиком и согреть друг друга, и, несмотря на то, что до сих пор дом казался ей чем-то из романа Ширли Джексон, она чувствовала себя в безопасности. Наконец-то она была там, готовая излить своё сердце и душу, свою кровь, пот, слёзы, кредитный рейтинг, всё это в это место. Положив телефон на грудь лицевой стороной вниз, чтобы использовать свет, она разложила архитектурные чертежи, которые достала из чемодана, как только устроилась. Тело устало от путешествия, но разум рвался приступить к работе. Завтра. Завтра она снова вдохнёт первый вдох в лёгкие дома, заставит его снова наполниться жизнью.

***

      Утро было холодным, но ясным: золотистый свет струился сквозь разбитые окна — нежное пробуждение по сравнению с шумом города, который Вайолет оставила позади. Она избавилась от скованности после ночи, проведённой в вертикальном положении, сделав свой первый осмотр дома. Бетси решила остаться спать в теплом месте, которое она оставила на стуле. Плавным, лёгким шагом она прошла сначала через первый этаж. Любые ковры, которые могли смягчать удары каблуков по полу, уже давно были убраны, а в панелях на стенах виднелись большие полосы, где кто-то выпотрошил все медные трубы, какие только смог найти. Какое-то время это было бы проблематично, учитывая, что она предпочла бы иметь горячую воду. Однако воры пропустили оригинальные абажуры от Тиффани, заметила она с улыбкой, глядя на люстру над прихожей. Хорошо. Медь была гораздо менее привлекательна на вид.       Там была комната, которая, должно быть, была библиотекой, но один вдох воздуха, прежде чем она полностью вошла, быстро разрушил её надежды на спасение любых книг, которые могли остаться. Пахло сыростью и плесенью, и когда она выглянула из-за двери, её встретило зрелище огромных пятен чёрной плесени, расползающихся по полкам и стенам, дыр, проеденных ею в длинных портьерах. Ублюдок, ублюдок, ублюдок. Всё должно было бы исчезнуть…       Затаив дыхание, она скользнула внутрь, чтобы попытаться открыть одно из створчатых окон, но эта чёртова штука была крепко запечатана годами лакокрасочного покрытия. Позже ей придется вернуться с каким-нибудь рычагом, чтобы открыть его и запустить поток воздуха.       Некоторые внутренние двери были запертыми. Вайолет попробовала толкнуть их бедром, пытаясь повернуть ручки. В других вообще не осталось дверей, например в том, что, очевидно, когда-то было музыкальной комнатой. Осторожные пальцы пробежались по пожелтевшим клавишам "маленького рояля", который она нашла задраенным под брезентовым чехлом. Он был до боли фальшивым, но в остальном каким-то образом сохранился, даже несмотря на то, что тиснёная бумага отслаивалась от стен, и вокруг были доказательства того, что кто-то разграбил комнату: ноты были разбросаны по полу; валялись пустые футляры от скрипок и ещё один, который, похоже, предназначался для какого-то духового инструмента; разбитые чёрные осколки того, что когда-то было пластинками… По крайней мере, пианино было слишком тяжёлым, чтобы его унести.       Кухня была опустошена. Все шкафы были разграблены, многие дверцы сорваны. Там всё ещё стоял старый эмалированный холодильник, и Вайолет задержала дыхание, прежде чем открыть дверцу, но, к счастью, он был пуст. То же самое относилось и к морозильнику рядом с ним, и там явно некоторое время не было электичества. Вайолет начала понимать, что душеприказчик не хотел утруждать себя ликвидацией имущества поместья, но они, по крайней мере, предусмотрительно вывезли скоропортящиеся продукты, прежде чем запереть заведение. Маленькая вещь, которую её нос очень ценил. Она видела гораздо худшее.       За кухней была кладовая, прохладная и тёмная, без окон, с побелёнными каменными стенами. Тоже пусто, не так много, как забытая банка бабушкиных маринованных огурцов. Новая владелица кладовой лениво поинтересовалась, просунув голову внутрь, есть ли на территории фруктовые деревья. Если она продержится в доме до осени, то, возможно, попробует снова заполнить полки джемом. Это было похоже на то, чем можно было бы заняться в сельской жизни…       Она хотела продолжать и продолжать, стремясь понять, сколько реанимации требовалось дому, но исследование было прервано, когда пронзительный лай Бетси разнёсся по коридорам из приёмной, в которой они разбили лагерь. Шумное требование завтрака. Когда Вайолет поставила корм на стол, раздался стук во входную дверь, возвещая о том, что первый день на площадке действительно начался. По одной вещи за раз. Детские шаги.  

***

      Бледная тень, которая преследовала поместье Хилшир, не сразу отреагировала в ту ночь, когда он услышал стук входной двери.       Эхо от этого звука прокатилось по пустому скелету дома, но он не позволил ему вывести себя из ступора, который сам на себя наложил. Звук шагов, гораздо более отчётливый, чем когда-то, когда поместье было живым, дышащим существом, не вдохновил его пошевелиться.       Другие приходили раньше. После. После того, что было после неё. Когда-то давно призрак заботился о них.       Первыми были люди с фонарями и демоны, привязанные, чтобы охотиться на него на четырех ногах, с яростной пеной на мордах, когда их хозяева вели их через дом в лабиринт его святилища. Ошеломленный болью и болезненной эйфорией от того, что его кровь просачивалась между пальцами, он не мог понять почему. Зачем она послала их, этих людей в тёмной, странной одежде, которые кричали друг на друга и выкрикивали его имя, а их собаки разбрызгивали слюну мокрыми шариками под ногами, когда они тащили их сквозь стены? Он всего лишь сделал так, как она просила. Как она и просила. Почему она вложила эту пронзительную злобу в его сердце? Он сделал всё, что она хотела…       Они его не нашли. Они оставались там много дней, так много, что он потерял счёт, но они так и не нашли его. Заброшенный фальшивый дымоход унёс его через весь дом, в его недра, в туннель, в который его плечи едва пролезали, когда он полз на своём разорванном животе, сдерживая крики белого огня. Каждое усилие его веса пронзало его живот. Когда он попал в погреб для корнеплодов, давно закопанный и спрятанный в садах, он лежал, задыхаясь, на холодном каменном полу, прижимая к ране липкие и дрожащие пальцы. Он был меньше, когда отец показал ему это место, назвав бункерным подвалом Страхового полиса. Это никогда не было игровой комнатой. Правила были ясны. Ему разрешалось приходить сюда только в том случае, если он был сильно напуган.       Они его не нашли.       Призрак притаился в темноте, зная, что в Страховом полисе запрещено плакать, даже если ему очень, очень больно. Он спал, он просыпался, он спал. Он не знал, как долго. Когда боль стала слишком сильной, слепые пальцы искали то, что ему было нужно. Стены подвала были уставлены полками, сохранившими своё первоначальное назначение. Мама и папа снабдили еду и воду — всё в консервированных банках, и там была даже маленькая кроватка. Он нашел факел, висевший на гвозде в стене. Он нашел алюминиевую банку, помеченную красным крестом, где внутри были мягкие чистые повязки, пластырь и пластиковые ампулы с физиологическим раствором. Никаких лекарств. Мама всегда хранила ключи от аптечки. Ему не разрешили.       Лёжа на койке, прижав к животу комок марли, тяжело дыша в темноте, он прислушался. Включил фонарик. Только на три секунды. Батарейки были на исходе. Выключил его. Включил... Выключил... Включил... Его затруднённое дыхание вырывалось паром в луче света.       ВЫКЛ.       Прислушался.       Вкл.       Голоса, приглушённые землёй. Над его головой.       ВЫКЛ.       Спать.       Еда. Кислая мульча. Калории без пищи. Вероятно, что-то, что мама вырастила в саду, посадила в горшок и убрала.       Вкл.       ВЫКЛ.       Зловоние нагноения из дыры в его животе.       Вкл.       Растопырив пальцы на остатках маски, прижатой к лицу, чтобы подавить вой, он налил в рану уксус из одной из банок — единственный доступный антибиотик.       Обморок.       Спать.       ВЫКЛ.       Больше никакого света. Батарейки сели, пока он спал. Нет дня. Никакой ночи. Только темнота и звуки незнакомцев сквозь землю, пока они не замедлились и не стали тоньше, а потом и вовсе не прекратились.       Он ждал, желая слушать дольше, дрожа в черной пустоте, пока его тело боролось с инфекцией.       Он подождал, пока рана не затянется, не станет узловатой и зернистой, повреждённые ткани плотно срастутся.       Он подождал, пока не смог двигаться без визга, его туловище медленно освобождалось от сгорбленного и ослабленного положения.       Он подождал, пока вся вода не ушла.       Воздух, ворвавшийся в дымоход, когда он вышел из подземного убежища, был ледяным, узкая полоска света высоко вверху ослепляла после столь долгого пребывания в мире кромешной тьмы. Подниматься на карниз было труднее, чем он когда-либо помнил, его силы атрофировались из-за изгнания.       Зимний холод последовал за ним в его убежище. Те, кто пришёл, опустошили его. Его крошечный мирок был разорван на части, и они забирали всё, что им заблагорассудится. Зияющие раны хуже, чем та, которую она нанесла ему, оставили после себя. Его рисунки, его коллекции, его инструменты — всё исчезло, мебель осталась голой и сломанной. Компаньон, которого он создал сам, тоже исчез, его кровать опустела до голых пружин.       Он был стёрт.       Прошло несколько дней, прежде чем он рискнул зайти дальше в дом, пока не был точно уверен, что он один. Он не мог быть больше, чем тенью, чтобы охотники не вернулись.       Ковёр исчез из игровой комнаты отца. Однако на половицах всё ещё оставалось пятно. Он довольно долго смотрел на дверь, но не хотел заходить внутрь.       Большая часть еды испортилась: рои черных мух с жужжанием поднимались из кухни, хлеб и фрукты гнили на открытом воздухе. В последующие дни призрак с удовольствием съел бы гнилые остатки, но в тот день, когда он отшатнулся от пиршества мух, он и представить себе не мог, насколько проголодается.       Тогда ещё была власть. Тепло и даже свет, если он этого хотел. Порционные блюда по-прежнему хранились в морозильной камере и в горячей проточной воде. Двери всё ещё были заперты.       В ту ночь, когда он услышал звон разбитого стекла, шёл снег.       Страх загнал его в подземелья, готовый снова скрыться под землёй, если охотники вернутся. Он бесшумно скользил между этажами в поисках нападавших. Ему нужно было знать.       Это были не они.       Мужчины, да, но только трое из них. Собак не было, и хотя они, казалось, искали его, это было не для него.       Мамино серебро унесли. Папины винтовки. Часы, которые принадлежали прабабушке. Взад-вперед, взад-вперед, как три муравья, убегающие прочь с осколками мира его родителей.       Когда-то он остановил бы их. Гнев, явное отвращение к их надругательству над вещами мамы и папы заставили бы его выйти и размозжить им головы за эту несправедливость.       Больше нет.       Он стал призраком, убитым в награду за то, что однажды попытался вмешаться.       Были и другие. Иногда воры. Не всегда.       Некоторые разрушали ради удовольствия. Они крушили, плевали и уродовали, первобытные существа, наказывающие поместье за то, чего оно не совершало.       Некоторые просто хотели спать. Как только электричество отключилось, призрак, возможно, научился хоть немного сочувствовать им, но не то, чтобы он понимал, что это такое. Он узнал, что значит быть по-настоящему холодным, до глубины души. Бояться каждого порыва воздуха, проникающего через крышу, потому что это может стать его концом. Он научился игнорировать тех, кто просто хотел поспать вдали от стихии…       Тем не менее, он запасся едой. Только через два дня после того, как свет перестал работать, он узнал, что то, что осталось в морозилке, небезопасно. Его рвало, он стонал и часами умолял маму вернуться к нему, но она не приходила.       Всё, что не могло испортиться, он тащил на чердак. Он знал о нормировании из уроков истории, но пытаться это сделать было ужасно. Когда-то он думал, что ждать, пока родители уснут, прежде чем принести ужин, — значит умереть с голоду. Он не хотел новой перспективы, которую обретал.       К нему подкралась весна. Дни и ночи потеряли всякий смысл, течение времени совершенно не имело значения, но когда весна вползла в Поместье, она принесла с собой тепло и новых людей. Некоторых из них он узнал. Люди, которые вели папин бизнес. Подтянутые и одетые, они пробирались через разрушенное поместье, на их лицах была написана жалость или отвращение. Иногда они приводили с собой других людей, и все они разговаривали приглушёнными голосами. Некоторые делали фотографии. Некоторые были нацарапаны в книгах в кожаных переплётах. Призрак ненавидел их за то, что они не были его Отцом.       Он начал чувствовать, что угасает. Со временем он сделал всё возможное, чтобы восстановить своё святилище, сохранив все сокровища и инструменты, какие только мог, чтобы придать своему существованию хоть какое-то подобие смысла. Он нашел скрипку и несколько игрушек из своей детской комнаты; первое издание книг, которые были запрещены ему в библиотеке. Но когда наступила весна, он обнаружил, что его разум ускользает от него, а время теряется. Он не всегда мог заставить свои пальцы функционировать, когда работал над какой-нибудь изящной скульптурой из обрезков, превращая отходы во что-то новое, маленькие фигурки составляли ему компанию. Вещи ускользали из его рук, его ловкость ослабевала. Когда он попытался прочесть, слова на странице показались ему написанными иностранным шрифтом. Или они танцевали в его видении, не позволяя ему увидеть их. Иногда у него во рту был странный привкус. Металлический. Его одежда свисала, в ней было слишком много места. Казалось, что его лёгкие не вмещают столько воздуха, сколько должны.       Тепло заставило паразитов увеличиться в количестве. Призрак больше не был достаточно быстр, чтобы поймать их руками, и они дразнили его этим. Они устраивались на полках в его святилище и смотрели, как он замачивал мизерные горсти овсяных хлопьев в холодной воде, чтобы приготовить кашу. Его рацион истощился почти до нуля. Они воровали у него, когда могли. Он дал им сушеную фасоль, которую не мог есть из злости, расколов твердую красную скорлупу, чтобы заманить их ореховой мякотью внутри. Когда они умирали в стенах, они воняли, но ему это нравилось.       Если бы он выглянул из окон, выходящих на южную сторону, то увидел бы, как в садах буйно разрастается ежевика, а драгоценные ухоженные цветочные клумбы его матери буйствуют от колючего захватчика. Смотреть на них было мучительно, не потому, что мама пришла бы в ярость от всего этого разорения, а из-за того, как кусты прогибались под тяжестью блестящей ежевики, которая соблазнительно блестела на солнце. Тысячи из них, истекающих липким фиолетовым соком, пытаются соблазнить его. Спасение так близко, но так далеко. Он знал правила.       "Брамс никогда не должен уходить".       Призрак устал. Делать было больше нечего, кроме как спать. Истощение пронизывало каждую его клеточку. У него развилось что-то вроде булькающего хрипа, и слишком частое движение заставляло его кашлять, пока в глазах не вспыхнули звезды, давление на груди. Он постоянно дрожал.       Когда хлопнула входная дверь, он не сдвинулся со своего кататонического состояния на кровати, уставившись остекленевшими глазами на балки над головой. Ему больше не было дела до того, кто приходил и уходил…       Какофония звуков заставила его очнуться от дремоты, в которую он незаметно погрузился, пальцы срывали маску с его лица, пока он боролся за дыхание между рваными приступами кашля. Он смог глотнуть достаточно воздуха, только когда рухнул на пол, присев на четвереньки, чтобы глотнуть кислорода. Когда его разум очистился от удушающей паники, он полностью осознал звуки, доносящиеся снизу: голоса. Ноги. Их несколько. Путешествуют по поместью, туда и обратно.       Когда его мозг получил больше кислорода, он понял, что его зрение изменилось. Теплее. Ярче. Наполненный мягким золотым сиянием. Откинувшись назад, чтобы сесть, вытянув ноги перед собой, он поднял пульсирующую голову, уставившись на цепочку звездных огней над своей кроватью.       Они были на…       Этого было достаточно. Невозможность вернуть силу к его огням после бесчисленных дней, было достаточно, чтобы заставить призрака подняться на ноги, прижимая холодный фарфор своей маски к лицу, чтобы заглушить хрипы своего дыхания, как и всё остальное. Двигаясь по сантиметрам, он начал спускаться, следуя за голосами вниз, в дом, короткими шагами, чтобы не перегореть.       Шаги раздавались на первом этаже. Подглядывая своим затуманенным взглядом в подзорные трубы, когда он цеплялся за стену для поддержки, он мало что разглядел, но в вестибюле стояли две фигуры, ведущие сердечную беседу. Один голос был широким и глубоким, с нортумбрийским акцентом:       —... и я могу дать вам оценку до конца недели, чтобы вернуться к отсутствующей еде, но, по крайней мере, сейчас у нас есть ваш котел. Сделай хорошую промывку, включи горячий кран на кухне на час или около того, и всё будет готово.       — Ух, ты мой герой, большое тебе спасибо! Я понятия не имела, что буду делать без душа. Не знаю, заметили ли вы, но есть хоть малейшая проблема с пылью?       Смех между ними. Второй голос был мягче. Яркий. Женственный.       — Не беспокойся, рад, что смог помочь. Если возникнут проблемы, просто позвони мне, я всегда могу выскочить снова.       — Звезда, спасибо тебе. Я скоро поговорю с вами, и мы договоримся о работе.       Шаги удалялись в противоположных направлениях — один был направлен во внешний мир; звук автомобильного двигателя затих через несколько мгновений. Остальные пошли глубже в поместье, и призрак прокрался за ними, бесшумно преследуя их до кухни.       Послышалось шарканье, шорох пластика и бумаги. Сквозь крошечную щель в облицованной плиткой задней панели он мог различить очень мало деталей. Вспышки движения. Проблеск бледного золота, мерцающего в солнечном свете. Что-то...       Что-то...       Призрак почувствовал, как его рот наполнился слюной от того, что он увидел. Это было все, что он мог сделать, чтобы подавить похотливый стон, одной рукой прикрывая скульптурный фарфоровый рот своей маски.       Ноги снова задвигались. Они исчезали, покидая кухню. Обратно в холл. Дальше. Дальше.       Первобытный инстинкт овладел им. Он пробрался через узкое пространство, в котором прятался, дрожащими пальцами отчаянно пытаясь открыть потайную панель на полках кладовой. Выскользнув из узкого пространства, адреналин был единственным, что заставляло его двигаться. Он бросился на кухню и схватил приз из бумажного пакета на столешнице, не думая о том, на какой риск он идёт. Вероятно, до конца оставалось меньше пяти секунд, когда он вернулся на свой путь к отступлению, не осмеливаясь остановиться, пока не заставил себя подняться на верхний этаж. Лёгкие разрывались. Оказавшись в безопасности, он рухнул на доски, свернувшись всем телом вокруг своего сокровища, пока он задыхался, чувствуя привкус крови в задней части горла.       Время снова ускользнуло, пока он лежал там, его мозг то появлялся, то исчезал. Когда его мысли, наконец, прояснились, маска была отложена рядом на полу, и он поднёс руку к лицу, глубоко вдыхая то, что держал в руках. Аромат, который заполнил его обонятельную систему, был совершенно опьяняющим, его сердце билось в ритме колибри.       Вкус мандарина почти ошеломил его, когда он откусил от него вместе с кожурой и всем остальным, сок брызнул ему на язык. Он раздавил цитрус во рту, как волк, вгрызающийся в мягкую плоть, зверь овладел им, пока он пожирал его.       После этого от него ничего не осталось. Даже косточки были восхитительными, горькими и зелеными между его зубами. Он лежал, ошеломлённый блаженством в позе эмбриона на полу, как только закончил, насытившись так, как он и не подозревал, что это возможно. Эта крошечная вещь, это маленькое ничто в мире было для него в тот момент всем. Призрак почувствовал мерцание.       Он чувствовал себя живым.