Find Me When You Are Broken

      Те первые дни слились воедино, вихрь внезапной жизни в поместье резко изменился после столь долгого молчания. Было сделано бесчисленное количество звонков, в ходе которых обсуждались подрядчики, поставки и аренда оборудования пока Вайолет ходила по зданию. Её мобильный телефон был подключён к батарейному блоку в переднем кармане комбинезона маляра. Она записывалась на приём и вносила предоплату за работу, которую была не в состоянии выполнить сама, таскала вёдра с химикатами, штукатуркой и краской по коридорам, чтобы найти работу, которую могла сделать. Пыльные листы были сорваны и брошены в мусорный бак, который прибыл на посыпанную гравием подъездную дорожку. Шпатель послужил достаточно приличным клином, чтобы начать открывать заклинившие окна. Маленькая фигурка Вайолет опасно покачивалась на верхней ступеньке стремянки, чтобы дотянуться. Свежий воздух и свет затопили нижний этаж величественного дома, холодный и чистый, поскольку он частично избавился от застоя. На кухне потребовалось бы некоторое время, чтобы подготовиться к авантюрному приготовлению пищи, но АГА был освещён и давал немного тепла наряду с возможностью разогреть суп и лёгкие ужины.       На второй день Вайолет, наконец, добралась до верхних этажей в перерывах между заходами подрядчиков для осмотра, осторожно пробираясь по комнатам. Там всё ещё были ванные комнаты с их чугунной сантехникой на когтистых лапах, и, хотя они были покрыты грязью, её краткая оценка заключалась в том, что их можно было бы в значительной степени исправить. Там были комнаты, которые, по-видимому, служили кабинетами или гостиными, снова разграбленными в поисках ценных вещей, но в остальном достаточно неповреждёнными. Здесь было больше спален, чем могло понадобиться одной семье, и некоторые из них были в лучшем состоянии, чем другие. На некоторых были следы того, что прохожие использовали их в качестве мест гнездования: матрасы были испачканы, использованные иголки разбросаны среди груды мусора. Она заперла их, чтобы не впускать Бетси, пока та не разберётся с острыми предметами.       Другие, однако, были в замечательном состоянии. Отчетливо различимая главная спальня, гораздо большего размера, с французскими окнами, выходящими на балконы, была одной из них. На кровати не было никакого постельного белья, но комната была чистой, если не считать тонкой плёнки вельветовой пыли на поверхностях. Слабый аромат ландыша всё ещё витал в воздухе. В огромном двойном шкафу всё ещё хранились твидовые пиджаки и шёлковые блузки, сшитые вручную и выглядевшие так, словно их отгладили и повесили всего несколько часов назад. Это намекало на экстравагантное богатство, которое, должно быть, когда-то царило в этом месте, прежде чем семья, жившая там, погибла.       Другая комната на самом верхнем этаже сохранилась таким же образом. На кровати не осталось матраса, но в остальном она была тихой, мягкой и достаточно целой. Когда-то это была детская комната. На полках стояли причудливые деревянные игрушки, которые, казалось, больше подходили для пятидесятых годов. Миниатюрный письменный стол идеальной формы под окном. На стенах висели акварели с изображением медведей и кроликов, выцветшие от времени. Школьные учебники на столе, исписанные слегка шатким почерком, тихий голос за ручкой, совершенно серьёзно говорящий о Реформации или работах Бартока. Одежда снова в ящиках —миниатюрная и великолепная. Трикотаж, рубашки с воротником, шёлковые галстуки, кожаные нашивки на локтях, на пиджаках —абсолютная имитация тех, что были в главной спальне. Вайолет почувствовала укол жалости, пока исследовала, кусочки вставали на свои места. Поместье было без наследника. Это было святилище…       Она заперла и эту комнату, чувствуя необходимость сохранить её неприкосновенность до поры до времени, пока не придумает, что с ней делать. Надувной матрас был отнесён в приёмную на первом этаже, которая теперь служила ей центром повседневной жизни, пока всё не наладилось. На данный момент ей не нужно было сильно беспокоиться о комфорте. Достаточно измученная в конце каждого дня, она падала без ног, а Бетси сворачивалась калачиком рядом с ней, чтобы согреться, и спала мёртвым сном.       Уборка происходила после оформления. Начав с кухни, Вайолет всасывала всю паутину и грязь, которые могла найти с помощью пылесоса, взбиралась по лестнице или ползала по земле на четвереньках, чтобы добраться до всех углов. После она таскала повсюду огромные, дымящиеся ведра с горячей водой и сахарным мылом, с твёрдой решимостью отскребая каждую стену и пол, даже когда у неё потрескались костяшки пальцев и трескалась кожа вокруг ногтей. Она прочистила белую раковину в стиле фермерского дома с помощью проволочной вешалки для одежды и большого количества отбеливателя, стараясь не давиться при виде комков слизи, которые она выудила из сливного отверстия.       Во время уборки она наткнулась на следы крыс, опилки в ящиках, где они прогрызли в них дыры, а из буханок, которые она доставляла два раза в неделю, пропадали куски хлеба. Не желая причинять им боль, она расставляла "этические" ловушки, хотя, казалось, они всегда были слишком умными для неё —чёртовы штуки каждое утро пустели. Однажды она распыляла фунгицид в библиотеке, когда услышала ужасный шум на кухне, только для того, чтобы вбежать туда и обнаружить Бетси, держащую в зубах обмякшее тело одного из непрошеных гостей, выглядевшей крайне довольной собой. Вайолет потребовалось всё мужество, чтобы не вскрикнуть при виде этого зрелища. Она похоронила бедняжку в заросшем саду, не в силах избавиться от чувства вины, даже если Бетси просто хватило смелости сделать то, что она не смогла. Она старалась не обращать внимания на звуки, издаваемые ими в стенах по ночам, или на случайную порванную или украденную упаковку с печеньем или макаронами, рассуждая сама с собой, что нет смысла вызывать дезинсектора, пока дом не будет в безопасности, потому что она не хотела слишком много думать о том, какими в конечном итоге должны быть твари.       Шли недели, и вкус воздуха в доме начал понемногу меняться. Стекольщики заменили разбитые стёкла на первом этаже, хотя и остановились на этом. Ей нужно было бы немного пересмотреть бюджет, прежде чем обращаться к верхним уровням. Сантехник вернулся и прикрутил новые трубы для отопления, прокомментировав отсутствие изоляции в полостях стен. Ещё больше денег ей придётся найти… Приехали электрики, чтобы убедиться, что предохранитель работает в соответствии с кодом, и провели достаточное количество тестов, чтобы в конце концов Вайолет убедилась, что помещение не загорится. Она уничтожила чёрную плесень в библиотеке и с чувством вины сдала пропитанные книги на переработку на бумажную фабрику, или выбросила их, а затем потратила деньги, которых у неё не было, на набор «Penguin Classics», чтобы полки не чувствовали себя одинокими. К ней пришел настройщик, чтобы починить пианино. Собака слепого беспомощно смотрела на Бетси, пока она пыталась убедить её поиграть с ней. Незадолго до полуночи той ночью, чувствуя боль в каждом суставе после очередного изнурительного дня обдирания обоев, Вайолет села за клавиши и выдавила несколько тактов "Клер де Лун", улыбаясь про себя этому небольшому удовольствию. Установка тюнера не была приоритетом, но она подумала, что музыка могла бы вернуть этому месту больше душевности, помочь ему почувствовать себя как дома.       Как только кухня была готова по назначению, простерилизована и привинчена обратно, она купила калитку для малышей, используя её, чтобы при необходимости безопасно загнать туда Бетси. Она оставляла ей одеяла, свежую воду и пару кусочков варёной курицы в качестве взятки, затем надевала толстые резиновые перчатки и ботинки со стальными носками, пробираясь наверх, чтобы разобраться с выброшенными наркотическими принадлежностями. Время от времени она слышала любопытное тявканье собаки снизу, пока она поднимала шприцы щипцами и бросала их в ярко-желтую коробку для острых предметов, готовую к утилизации кем-то более квалифицированным, чем она.       В те дни, когда она выполняла работу, где было безопасно находиться в компании, маленький белый щенок бегал за ней по дому, чаще всего с резиновым мячиком во рту и выражением надежды на мордочке. Иногда у Вайолет находилось время швырнуть его ей в коридор в перерывах между взмахами штукатурного шпателя или валика с эмульсией. В другие времена, когда она была слишком медлительной, чтобы подыгрывать Бетси, она развлекала себя, толкая мяч носом вниз по лестнице поместья, а затем бегала за ним, или кладя его на пол и выжидающе глядя на точку на стене, как будто она была живой и собиралась зачерпнуть его для неё.       — Фруктовый пирог, —тихо посмеивался её человек, когда мальтийка вставала на задние лапы и пробовала лапать стену. Вероятно, она слышала, как за ней копошатся крысы.       Работа в поместье не всегда шла гладко. Однажды Вайолет была в приёмной, перепачканная сажей с головы до ног, стоя на коленях у камина и изо всех сил пытаясь открыть дымоход. Она так застряла, что в конце концов ручка оторвалась (она обнаружила это после того, как ржавчина разъела петли), и внезапное ослабление давления привело к тому, что она упала головой в ответный огонь. После этого случая она отделалась блестящим синяком на надбровной кости.       На другой день она была в игровой комнате — обшивала панелями большую дыру в стене, которая осталась зияющей, полость за ней была открыта, и через неё врывался холодный воздух. Бетси заперли на кухне, чтобы она не могла исследовать пространство между стенами, но когда Вайолет отложила клей и булавки и пришла, чтобы начать готовить ужин для них обоих, её встретил вид кухонного пола, залитого водой, которая вырывалась из-под раковины: уплотнение лопнуло в трубе под ним. Однако самое странное пришло ей в голову только позже, после того, как она пробежала по лужам, чтобы выключить клапан, и вытереть большую часть влаги из задней двери, постелив полотенца, чтобы впитать остальное — Бетси это нисколько не беспокоило. Потому что каким-то образом, и её владелец не мог понять, как Бетси оказалась целой, невредимой и сухой в кухонной раковине.       Она старалась не думать об этом слишком сильно, лёжа на своём надувном матрасе и глядя на эдвардианские потолочные розы над головой посреди ночи, время от времени слыша слабое царапанье или стук в стенах. В этих необитаемых зданиях, мимо которых она проходила, было слишком легко дать волю своему воображению. Настоящие, живые вредители и пузырьки воздуха в системе горячего водоснабжения превратились бы в звуки шагов на верхних этажах и хриплое дыхание, которых на самом деле не было. На самом деле она не жила с призраком. Особенно не голодным, у которого иногда что-то пропадало с кухни (она была уверена, что купила шесть персиков, а не пять)... Или тот, который питал слабость к Шарлотте Бронте (может быть, в новых наборах "Penguin" больше не было Джейн Эйр?..).       Она лежала там долгими ночами, когда дом говорил слишком громко, напоминая себе, что реальные проблемы, с которыми ей приходилось сталкиваться изо дня в день, были гораздо более тревожными, чем любое придуманное страшилище (на этой неделе было кровавое нашествие древесными червями в балках чердака). Затем она бросала ободряющий взгляд на ведро для кочерги, стоявшее у заброшенного камина, прижимала Бетси к себе в её спальном мешке и притворялась равнодушной к звукам, как будто это заселение старого дома.       Это работало вплоть до той ночи, когда в одной из спален над её головой не раздался сильный грохот.

***

      Поначалу призрак презирал Узурпатора. Она была разрушительной. Губительной. Она приносила волну за волной незнакомых лиц в дом мамы и папы.       Иногда звуки были ужасными: стук, грохот и так много голосов. Он прижимал ладони к ушам, пытаясь заглушить их, пока не слышал, как его собственный череп скрипит от давления.       Они всё ломали. Он невидимо наблюдал, как они срывали шторы или сдирали штукатурку, вскрывали стены, чтобы дотронуться до труб внутри. Трубы, которые были горячими. Запрещено.       Они понятия не имели о Правилах и выставляли напоказ перед ним свой хаос.       Но потом они уходили, пока не оставались только Узурпатор и Существо, которое она держала как фамильяра.       Сначала он неохотно терпел её, потому что в её присутствии была еда. Настоящая еда, у которой во рту был вкус не просто толчёного мела. Он был осторожен, так осторожен, чтобы не взять слишком много. Ничего такого, что можно было бы заметить или пропустить. Когда на кухне снова было всё хорошо, иногда она оставляла что-нибудь булькать на плите, а сама уходила шуметь в какую-нибудь другую комнату. Пикантные струйки пара заманивали его внутрь, и он тайком съедал ложку, максимум две, а потом лежал в потайном проходе за кухней в мечтательном состоянии вдыхая запах, когда она приходила за своей порцией, и воображал, что это для него.       Горячая вода тоже завоевала его расположение. Он не осмеливался принимать душ или ванну где-либо в доме, слишком опасаясь быть обнаруженным, но однажды, увидев, как она засыпает в маминой чайной комнате (так странно, что она застелила там свою постель), он рискнул наполнить фарфоровую миску в своей обители на самом верху дома, оттирая руки и лицо остатками мыла янтарного цвета, которое у него ещё оставалось. Грязные остатки оседали на дне миски. Его грудь сотрясалась от пара, но маленькая нормальность казалась такой приятной, что он удивлялся, почему он когда-либо сопротивлялся своим родителям, когда он был меньше во время купания.       Шли дни, и другие голоса под ним становились всё реже, пока в основном это не был просто Узурпатор. Сначала он был равнодушен, разрываясь между возмущением по поводу того, что она обыскала его дом, и глубоким, укоренившимся страхом перед ней. Он получил тяжёлый урок от Греты и не имел ни малейшего желания повторять его. Поэтому поначалу он держался на расстоянии, не желая смотреть, как его мир разваливается ещё больше.       От этого Существа было труднее уклониться. Это часто бывало на кухне, когда он проскальзывал в кладовую, чтобы поискать какой-нибудь случайный кусочек, и резкие тявканья заставляли его снова прятаться. Он панически боялся собак с тех пор, как был совсем маленьким мальчиком, и мастиф садовника погнался за ним через всю территорию и заставил забраться на дерево. Он бросал в него палки, пытаясь отпугнуть, но они отскакивали от него, как обломки, и садовник позволил ужасному зверю пускать пену и рычать на него в течение двадцати минут, прежде чем он, наконец, отозвал его, в наказание за жестокое обращение с собакой, по его словам. Призрак всегда чувствовал, что всё это было очень несправедливо, и один только вид собаки после этого заставлял его дрожать от страха.       Существо было, по крайней мере, намного меньше, но оно могло быть громким, и это постоянно беспокоило его всякий раз, когда они сталкивались друг с другом. Он подумывал о том, чтобы сломать ей шею, просто чтобы избавиться от этой твари, пока однажды не увидел, как она пронеслась по кухонному кафелю за крысой и набросилась на неё, тряся взад-вперед челюстями, пока та не перестала визжать и не обмякла. После этого он начал пересматривать своё решение. Возможно, это был не такой уж вредитель, если он ненавидел паразитов так же сильно, как он.       Шли недели, и они в некотором роде привыкли друг к другу. Сначала призрак пытался отвлечь её от визга, выбирая кусочки выброшенной еды из её миски и разбрасывая их по кухне, позволяя ему затем свободно пользоваться шкафами. Однако это каким-то образом превратилось в игру, и она начала игнорировать лакомые кусочки, вместо этого приносить жёлтый резиновый мяч, садясь на задние лапы и выжидательно роняя слюнявую игрушку к его ногам. Призрак отталкивал её пальцами ног, пытаясь убедить её уйти, но всё, что она делала, — это приглашала к повторению процесса. Если он делал это достаточное количество раз, Существо в конце концов плюхалось к его ногам, удовлетворённо пыхтя. Один раз она лизнула его в голень, заставив его вздрогнуть, пока он не понял, что зубов больше нет.       Ему почти понравилась эта маленькая неприятность. Существо научилось приветствовать его, когда он выходил из кладовой, и незаметно следовало за ним, когда он проходил по коридорам через дом. Когда он услышал, что труба лопнула, он быстро вмешался: собака была слишком доверчива, поскольку позволила ему подхватить её рукой, положенной на её мягкое брюхо, и положить в безопасное место в раковине, пока Узурпатор не заметил. Её мокрый нос с любопытством обнюхивал его одежду. Прошло так много времени с тех пор, как его видели в последний раз. Он был почти рад этому.       Он тоже начал проникаться симпатией к Узурпатору, и у него было достаточно времени. Прошло несколько недель, но он начал понимать, что она не просто ломала вещи, она их чинила. Те, кто был до неё, принесли только гниль в дом, но она пыталась исправить это. В те дни, когда он чувствовал себя достаточно хорошо, он ходил за ней по комнатам, сидя и зачарованно наблюдая, как она убирает грязь, оставленную другими, или красит стены в цвет утиных яиц, или натирает полы чем-то, отчего они блестят. Она принесла книги обратно в библиотеку (он не мог удержаться, чтобы не взять одну из них время от времени, хотя всегда ставил её на место, когда заканчивал читать, прежде чем выбрать другую). В те дни, когда солнечный свет проникал сквозь отверстия в крыше, она выходила на улицу и очищала мамины розы от пучков сорняков. Иногда она даже приносила одну из них в дом и ставила в стакан в комнате, где спала. Когда она расцвела, в ней пахло домом.       В один из дней, когда у него слишком кружилась голова, чтобы отправиться на охоту за едой, он проспал весь день, но был разбужен звуком, который почти стёрся из памяти, выманив его из своего убежища в кромешной ночи, даже когда его грудь кричала от напряжения. Он последовал за богатым тембром музыкальных нот на нижний этаж, опустился и лег, положив руку под голову вместо подушки, и слушал. Мягкий свет лампы освещал профиль Узурпатора через узкую щель между стенными панелями, когда она сидела за пианино.       Он никогда раньше не задумывался о том, чтобы смотреть на неё. Она была опасна и не заслуживала пристального изучения. Но в тот момент она казалась менее опасной: её тело слегка раскачивалось взад-вперед, а пальцы танцевали по клавишам. Она была меньше, чем он предполагал. Вероятно, на две головы меньше его, ведь её пальцы едва касались педалей пианино; и хрупкая. Он видел её мельком раньше, что её волосы были бледно-золотистого цвета, но сейчас они были распущены, влажные и спадали на одно плечо, ниспадая ниже ключицы. Она была одета в пижаму, играла босиком, кожа её рук и плеч была усыпана россыпью веснушек. На её лице появилось подобие улыбки, когда она покачнулась, черты её лица расслабились. Ещё больше веснушек на переносице и яблоках щёк. Мягкий, румяно-розовый рот с приятным изгибом Купидона, как будто нежный палец был прижат к нему, когда она была создана. Ресницы были слишком опущены, когда она сосредоточилась на пианино, чтобы разглядеть её глаза. Она казалась мягче, чем его мать. Бледнее, чем Грета. Меньше, чем они оба.       Она не выглядела опасной, но была таковой просто в силу своего существования. Теперь призрак знал это. Красивые черты лица не приравнивались к красивому сердцу. Но она могла играть почти прилично, и прошло мучительно много времени с тех пор, как звучала музыка.       В другие ночи после этого он спускался вниз, чтобы послушать, растянувшись на животе в узком пространстве для ползания, положив подбородок на сложенные руки и наблюдая за ней через край плинтуса. Это случалось не каждую ночь, даже не в большинстве случаев, но когда это случалось, этого было достаточно. Односторонний разговор был лучше, чем всё то, с чем у него ничего не осталось. Иногда он лениво задавался вопросом, что бы она сделала, если бы он взял свою скрипку и ответил ей.       Никаких игр. Не в этот раз. Он больше не хотел играть. Просто наблюдать и остаться в покое.       У них установилась своего рода странная рутина, хотя она об этом и не знала. Она покормит его, хотя бы немного. Она согреет его. Она предложила бы скользкую компанию, какой бы односторонней она ни была.       Это была не самая лучшая жизнь, но, в конце концов, лучше, чтобы она была рядом, чем её не было. Мама, папа, Грета… Никто из них не собирался возвращаться. Окончательность этого со временем стала очевидной. Узурпатор украл дом его родителей, но она поступала с ним по-доброму. Ухаживала за ранами, оставленными другими.       Он предположил, что, в конце концов, она могла бы остаться.  

***

      Вайолет никогда не была хорошим бойцом. В школе она присоединилась к команде по нетболу вместо хоккея, потому что видела, как в последнем девочки били друг друга клюшками по лодыжкам. С нетболом не было никакого контакта.       Тем не менее, когда она услышала как пол над ней завибрировал от удара, она быстро схватила кочергу из ведра у камина и замахнулась ею, как будто знала, что с ней делать. Бетси вскочила за ней, но команду оставаться на месте встретило шипение, которое она никогда не использовала для собаки, заставила её замереть. Вайолет решила, что ей просто придётся чувствовать себя виноватой из-за этого позже, а пока больше заботясь о том, чтобы уберечь её от опасности.       Связки в её пальцах горели от хватки за тяжёлый железный прут, она прижимала его к груди, защищаясь, в то время как другой рукой сжимала телефон, проводя подушечкой большого пальца по экрану, чтобы включить фонарик. Устремив глаза в потолок, она слушала.       Тишина после крушения.       Тишина.       Ти...       Шаги по половицам.       Она вышла в вестибюль, остановившись на нижней ступеньке лестницы.       Новый грохот переворачивающейся мебели.       Ей следовало сменить замки.       Босые ноги прокрались вверх по лестнице, её палец скользнул по свету на телефоне, чтобы приглушить его яркость. Она прижалась спиной к стене, чтобы она могла видеть дверь комнаты, откуда доносился весь шум. Грабители не причиняли вреда людям, это не было их конечной целью. Всё, что ей нужно было сделать, это напугать их, и они сбежали бы в горы. В какой-то момент это должно было случиться, ведь это место было источником постоянно дохода до её приезда.       Глупый куриный мозг. С каких это пор она решила внезапно нарушить привычку, выработанную годами реакции на бегство, и начать быть излишне храброй?! Это был всего лишь материал…       Глупость оставила её, когда она выглянула из-за перил на втором этаже и обнаружила, что дверь в указанную комнату широко открыта. Свет мгновенно выдал её, и пара диких глаз встретилась с ней, налитых кровью до малинового цвета и за ними скрывается их собственная глупость. Она уже летела вниз по лестнице, когда фигура, которая находилась внизу, накренилась вслед за ней, издавая звериный рёв.       Кочерга и телефон выпали из её рук, когда она с силой врезалась спиной в стену, выбив воздух из её лёгких, когда она упала лицом вниз на деревянный пол прихожей. Нападение лишило её всякого здравого смысла, её разум долгое время был блаженно пустым после толчка, пока тонкие пальцы не впились в её плоть, подбрасывая её, чтобы перевернуть на спину. Тогда она начала сопротивляться, отчаянно цепляясь руками за лицо невидимого нападавшего, когда они оседлали её туловище, прижимая к земле. Быстрый удар кулаком сбоку по голове оглушил её. Маленькое тело было ошеломлено достаточно долго, чтобы нападавший одержал верх, хрипло рыча между задыханием:       — Чёрт, грёбаная сука! Блядь, где это?! Где эта дурь?!       Она не могла понять, что он говорит. Она знала, что это был английский, но слова отказывались сочетаться, путаясь в её черепе, пока мозг плескался по его мембране. Где-то очень далеко визжала Бетси. От нападавшего исходил едкий запах мочи и горелого пластика.       Рефлексы заставили её брыкаться ногами, пытаясь сбросить его с себя. Колено врезалось ей в ребра, а пальцы глубоко зарылись в волосы, разрывая кожу головы. Череп ударился о половицу во второй раз. Что-то впилось глубоко в её горло —предупреждение со стальными клыками.       Удары прекратились.       Глаза закатились, пытаясь сфокусироваться на существе над ней. Зазубренное лезвие, прижатое к её горлу, вызвало тревожное предвидение в её ситуацию с ним. Вайолет ахнула, попыталась вспомнить, как дышать сквозь ужас, попыталась оставаться такой очень-очень неподвижной сейчас. Мужчина над ней был невероятно измождённым, несмотря на то, каким сильным он был: кожа на его лице была слишком сильно натянута, паутинные вены просвечивали сквозь бумажную салфетку, желтушные глаза смотрели на неё сверху вниз с отчаянием, переросшим в ужасную ярость. Пряди грязных оловянных волос свисали вокруг его измождённого лица, когда он кричал на неё, капли слюны дождём падали ей на лицо.       У него было не так уж много зубов. Хм.       Её глаза хотели только сфокусироваться на засохшей крови, запёкшейся в его левой ноздре.       — Грёбаная, вороватая дрянь...       Сталь впилась в её шею. Густой жар разлился по её коже, очерчивая контуры шеи.       Вероятно, ей следовало бояться больше, чем она боялась. Должно быть, что-то в её миндалине отключилось от напряжения.       Чего он опять хотел?.. Мерзавец. Должно быть, клетки мозга отмирают.       — Где моя дурь?!       Оооо…       Инстинкты самосохранения снова вспыхнули, сознание Вайолет снова вернулось в её тело. Он бывал там раньше. Иглы, которые она убрала. Он думал, что у неё его заначка.       — Я не... я не...       Нет, нет, нет, ну же, просто выкладывай...       Её рука похлопала по деревянным доскам под ней, пытаясь указать на комнату, где она спала. Глаза наркомана последовали за ним.       — Деньги... Там есть деньги в...       Нападавший на неё внезапно взлетел, подброшенный в воздух какой-то невидимой силой, как будто он натянул верёвку, и она оборвалась. Темнота поглотила его. Раздался крик. Взрывы звуков, треск ломающегося дерева.       Давление ослабло. Она плыла в темноте, чувствуя, как жар быстрее разливается по её коже, скапливаясь в ложбинке ключицы, цепляясь бусинками за волосы. Медь в воздухе.       Она была уверена, что были пути и похуже. Это даже не было больно, по правде говоря.       Она надеялась, что с Бетси всё будет в порядке…       Вес вернулся, давя на её бёдра. Сильные пальцы сомкнулись вокруг её горла. Сдавили.       "Господи, неужели я не могу умереть спокойно?".       Тело Вайолет содрогнулось в слабой попытке сбросить их, плоть боролась за жизнь, даже если разум достиг согласия. Она попыталась вцепиться пальцами в захват на шее, отчаянно пытаясь оторвать их.       — Нет!       Приказ был гортанным, приглушённым рычанием между задыханием. Другая рука поднялась, чтобы оттолкнуть её от борьбы, и хватка на её горле слегка сместилась. Сдавливание трахеи ослабло, когда большой палец надавил на её подбородок, заставляя её голову наклониться. Трахея расслабилась. Её следующий вдох дался легче.       Она заставила себя открыть глаза, несмотря на опьянение от потери крови.       Лицо над ней было чужим. Невероятно гладким. Глазницы слишком глубокие. Ребёнок, но не ребенок. Спутанные кудри. Фигура больше. Гораздо больше. Тяжёлое дыхание. Напряжение. Сухожилия и пот.       Ужас, абсолютный и безошибочный во взгляде, который снова был устремлен вниз.       Всё неправильно. Всё не так.       Только страх в глазах имел смысл сквозь безумие, когда пальцы, скользкие от её собственной крови, вцепились в её горло, пытаясь остановить поток.       Огромная фигура склонилась над ней, от неё исходил жар, проникающий в её быстро остывающее тело. Она могла слышать хриплое дыхание рядом с её ухом, прежде чем что-то твёрдое было прижато к её руке, пальцы были направлены, чтобы обхватить его.       Медленно моргнула. Снова. Попыталась сосредоточиться. Каждый удар сердца — целая вечность. Скользнула глазами, чтобы посмотреть на свою руку, вытянутую по деревянному полу. Её телефон был у неё в руке, всё ещё светящийся от фонарика. Она больше не могла думать достаточно, чтобы открыть его, но, проведя большим пальцем по стеклу, нажала красную кнопку экстренного вызова. Ещё одно движение заставило её набрать номер.       Миссия выполнена. Её хватка ослабла, и телефон выскользнул у неё из рук, но на том конце провода послышался металлический звук голоса, слышный сквозь её прерывистое дыхание.       Она не могла говорить. Всё, что вырвалось, было сдавленным мычанием, самым близким к слову, которое она могла произнести, чтобы заплакать.       Вес переместился. Появилось лицо. Повернулся. Посмотрел на телефон: диспетчер на том конце провода взывал к пустоте.       Оглянулся на Вайолет.       Лицо было неправильным.       Это было не лицо. Это было притворство одного из них.       Пальцы отчаянно шарили, найдя запястье руки на её горле. Держались крепко, как якорь, даже когда она всё глубже погружалась в холод.       — Ммм.... Я… Я...       Всё это исчезло. Она не могла заставить бестелесный голос понять её.       Цепляется за запястье, пальцы немеют. Видение проваливается внутрь, цепляясь за глаза, смотрящие назад, наполненные страхом.       Пожалуйста, останься до конца…       — Я...? Скорая помощь! Помогите! ПОМОГИТЕ!"       Крик был не её собственным.       Лицо удалялось, уменьшаясь вдаль.       Почти…       Когда темнота, наконец, поглотила её, это было блаженство.