Seven days, seven nights

Уэнсдей

Уэнсдей завороженно наблюдает за длинными, красивыми пальцами. По проступающим под кожей содранным костяшкам на одной руке карабкается странный мультяшный монстр. Застывает приложенным рисунком татуировки на тыльной стороне ладони. Монстр зловеще кривит зубастую ухмылку и щурит свои выпученные глаза, когда ловкие пальцы в очередной раз принимаются играючи крутить маленький перочинный ножичек с красной пластиковой рукояткой. Уэнсдей, признаться, не знает, куда ей смотреть: на растрепанные легкие-легкие русые кудряшки челки, подпрыгивающие в такт его танцу или на ритмичные движения длинных ног в элегантных белоснежных штанах? А, быть может, на стопы, втаптывающие хрустящий раздробленный лед в пол носочками потрепанных белых кед, явно видавших уже не одну прошлую жизнь. Конечно, еще можно удержать взгляд на длинных руках с острыми линиями локтей, что рисуют в воздухе замысловатый, диковатый узор. Разрезают застывший плотный воздух тонким лезвием, что точно плывет в умелых пальцах, перетекая из одной ладони в другую. Сколько ни пытайся сложить пазл в цельный рисунок, разум отказывается синхронизироваться с происходящим, транслирующимся на сетчатке глаза. Как ни посмотри, все кажется слишком сюрреалистичным. Уэнсдей тихонько замирает, прикрывая за собой тяжеловесную, массивную дверь. Раскаленный комок, прожигающий легкие, немного распускается, стоит наполнить их ледяным, морозным воздухом. Тут умиротворенно, как в морге, где можно прилечь вовнутрь одной из ячеек, предназначенных для трупов. Остудить разгорячившийся разум на несколько упоительных минут. Холод всегда возвращал сознанию приятную, болезненную остроту, обострял восприятие до покалывания в кончиках коченеющих пальцев. И все же, все же… Под мраморно-холодными щеками прорывается надоедливый теплый огонек. Будто Аддамс заперла себя не в морозильной камере ресторана, а как минимум добровольно опустила голову в раскаленный чан с пенящимся маслом. Тоже весьма приятный способ взбодриться, но, жаль, ожоги заживают слишком медленно для возможности передвигаться или для того, чтобы отправиться навстречу новому безумству. И все-таки посреди этой миниатюрной Арктики, пронизанной спертым запахом замороженной рыбы и устриц, Уэнсдей немного душно. Жарко. А взгляд черных глаз с неким любопытством намертво прилипает к высокому парню в форме официанта, напоминающего дикого падшего ангела. Белоснежный форменный костюм, кроваво-алый бутон розы в кармане пиджака, завораживающие ломаные движения, полные концентрированной энергии чистого хаоса. Плечи дергаются, нога точно выворачивается, голова задрана вверх, а на трупно-синих (от холода) губах проступает счастливая, довольная улыбка — Уэнсдей думает о том, что будь он покойником, она бы мягко поцеловала эти отвратительно красивые губы, внутренне замерзая до самых костей. Но прямо сейчас Уэнсдей почти готова поклясться, что этой улыбкой с ямочками можно топить ледники и устраивать Всемирный потоп. Поднимать огромные, разрушительной мощи океанские волны, сметающие все на своем пути. Оставляющие после себя руины и миллионы смертей. У Аддамс на мгновение перехватывает дыхание. Уэнсдей убеждает себя, что дело в туго затянутом корсете, который буквально сдавливает ребра, а те давят на сжавшееся в комок сердце, селезенку и желудок. А не в парне-официанте, танцующем посреди морозильной камеры с ножиком в руках так, точно он играет с самой смертью. Аддамс, скрестив руки на груди и оценив шансы, ставит на то, что он все же промахнется и отсечет себе пальцы. Собьется с ритма, поскользнется или к нему, как к большинству представителей homo sapiens, вернутся древние инстинкты самосохранения. В голове тревожно замерцает красная лампочка, предупреждая о возможном прогнозе потери конечности или, по крайней мере, ее части. Но нет, Уэнсдей промахивается. Он заканчивает свой танец, прокрутив ножик за спиной, почти вслепую, полагаясь на свое собственное какое-то звериное чутье, замирает, спокойно выдыхая, переставая источать энергию неконтролируемого разрушения. Улыбка в один миг гаснет на его губах, точно кто-то отключил само солнце и ему на замену пришла вечная мерзлота. Тонкие проводки наушников все еще служат ему единственным источником звуков, глуша все остальные. Аддамс уверена, что ее присутствие остается не замечено, поэтому чуть внутренне вздрагивает, когда в нее ввинчиваются два ледяных глаза, наполовину скрывающиеся за упавшей на высокий лоб челкой. — Что ты здесь делаешь? — с тихим щелчком лезвие прячется внутри красного пластика, а затем исчезает в кармане штанов. Так ловко и быстро, что Уэнсдей едва успевает заметить. Высокий ангел с растрепанными кудряшками чуть прищуривает ледяные глаза, с интересом ее разглядывая. Потрескавшиеся от холода губы чертят на его лице кривоватую усмешку. Уэнсдей не обязана отвечать. Здесь каждая живая душа, облаченная в белую униформу персонала, работает сегодня только ради того, чтобы стать незаметной частью торжества, проходящего в главном зале стеклянной высотки отеля. Панорамные окна, открывающие вид на застывший в огнях шумный Нью-Йорк. Позолоченные статуи греческих богов, руки которых утопают в черной эмали. Траурно-черные георгины в хрупких хрустальных вазах на столах, маленькие, пухлые ангелы-купидоны со стрелами в руках, подвешенные к потолку. Оркестр исполняет живую музыку, а в центре зала плавно кружатся виновники торжества, застывшие во времени, полностью поглощенные друг другом. С каждым годом ее родители умудряются отмечать годовщину свадьбы все более невыносимым образом. В этот раз — это званый вечер в «Asiate» на шестьдесят третьем этаже. Гости в блестящих платьях и элегантных костюмах, фонтаны с кроваво-красным вином, льющимся из маленьких мраморных фонтанчиков. Клубника в горьком шоколаде в вазочках на маленьких столиках с тонкими ножками (единственное менее отвратительное допущение, которое Уэнсдей позволяет себе, погружая сладость в рот, чуть облизывая от наслаждения пальцы, на которых остается подтаявший шоколад). А так, в целом, не вечер, а импровизированная пытка. Из окна ничего не выбросить (и никого тоже, включая себя — от невозможности пережить это торжество), стекла прочные, непробиваемые. Поэтому приходится давиться душным, приторным ароматом одеколона и терпеть три танца, пока ее оголенной прохладной кожи касаются жирные, липкие пальцы потенциальных «ухажеров». Мама мягко говорит о том, что она уже достигла того возраста, когда нужно интересоваться молодыми людьми и искать себе партнера на жизнь. Уэнсдей в ответ деликатно молчит, думая о том, что она очень даже заинтересована молодыми людьми, особенно, когда проходит стажировку у патологоанатома. Целое тело, скрывающее свои тайны, лежит перед ней неподвижно на металлически холодной поверхности, а в руках у Аддамс маленький секционный нож. Уэнсдей бы мягко сказала матери, что эти молодые люди, застывшие ледяными скульптурами на столах в морге, представляют куда больше исследовательского интереса и вызывают хоть какие-то чувства (сострадание, быть может), чем эти живые, громкие юноши, оставляющие на ее незащищенных участках кожи липкие следы от своих рук и слов. Уэнсдей бы могла назвать матери причину смерти каждого вскрытого ею трупа, каждый маленький шаг этого завораживающего действа, каждый номерок, обезличивающий личность, обозначающий то или иное доставленное тело. Человеческое тело, как музыка Бетховена, звучит до прошибания легких, до сладостной остановки сердца, когда Аддамс заглядывает под кожу, когда распиливает ребро с хрустом маленькой пилой, а затем нежными, легкими движениями зашивает грудную клетку обратно, оставляя тонкие глубокие стежки черными нитками. Иронично: ее семья основала известную компанию похоронных услуг, но, кажется, Уэнсдей единственная из всех своих ныне живущих родственников, кто относится к семейному делу серьезно. Аддамс настолько подошла ответственно к делу, что сама чаще всего имитирует труп. Кровь по телу циркулирует заторможенно, сердце в ребрах бьется медленно и тихо. Уэнсдей давно настолько привязалась к обществу мертвецов, что едва ли ее интересует окружающая, бурлящая красками жизнь вокруг. Мертвецы надежно умеют хранить свои тайны: по их лицам не прочитать ни один секрет, ни одной эмоции. Аддамс хотелось бы так же. Чтобы никто не смог ее вскрыть взглядом, никто не смог увидеть ее душу, скрытую за привычной траурной вуалью. Пусть раскрывают все ее секреты после ее смерти (способов так много, что Уэнсдей составила целый список вариантов того, как ей хотелось бы трагично умереть). Уэнсдей никому не откроет то, что прячется в ее маленьком и, вопреки ледяным рукам, горячем сердце. Пока парень-официант мягко, чуть с хрипотцой, едва ли не по слогам произносит свой вопрос, добавляя в него новую переменную: «Что ты тут делаешь, принцесса? Заблудилась или захотелось отведать замороженных креветок? Я не пробовал, но должно быть вкусно, с хрустом льда на зубах, мм.» — Уэнсдей позволяет себе мысль о том, что он красив. Траурно прекрасен в белом, как мертвый мерцающий под луной снег. И окажись этот мальчик перед ней на металлическом столе с посиневшей кожей и застывшими глазами, замурованными в белесую дымку, Аддамс позволила бы себе им любоваться. Так, он бы точно этого не заметил, и ей не пришлось бы умирать по несколько раз за минуту от собственной, зародившейся в разуме смущающей мысли. Придумывая десятки изощренных пыток над собственным телом, посмевшим дать сбой во внутренних процессорах нервных передач. Уэнсдей передергивает от собственной пучины мыслей, в которую она незаметно практически проваливается. За собственный раздатчик в эмоциональном диапазоне (чуть больше 1,5% эмоций, чем обычно) Аддамс хочется вцепиться пальцами в шею официанту и душить до посинения. До остановки его сердца, спрятанного под белоснежным пиджаком и накрахмаленной рубашкой с расстегнутыми верхними пуговками. А потом все-таки прикоснуться к этим невесомо мягким на вид кудряшкам и провести кончиками пальцев по когтистым лапам монстра, карабкающимся по сбитым костяшкам на правой руке. По кривому шраму, рассекающему часть лица с мягкими, нежными чертами, который делает этого ангела до ужаса прекрасным. Уэнсдей не привыкла делать комплименты, но ей почти понравился танец. Он позволил ей на несколько мгновений забыть собственный прилив мысленного самоистязания за нелепый внешний вид. Жаль, что его живой версии она ничего сказать не сможет: после того, как он мягко очертил губами слово «принцесса» и фыркнул, ей хотелось одного — предать его тело кремационной печи и развеять прах по ветру без малейшего сожаления. Что еще за отвратительная объективация женской фигуры, запакованной в удушающий корсет? — Ого, ты злишься, а я думал, что вы, девчонки, такое любите, — парнишка-официант примирительно кривит губы в ухмылке, принимаясь рассматривать ее чуть пристальнее, почти с интересом. Но в глазах его по-прежнему трещит колючий холод. — Тогда как прикажете вас величать, мисс? Он издевательски тянет один кончик губы к щеке, туда, где начинается линия кривого шрама. Борозды на щеке, криво сшитые друг к другу участки кожи, скрываются за русыми кудряшками челки, уходят почти к вискам. Парнишка-официант напоминает уродливую куклу в трещинах, которую наспех зашили, нацепили на нее новые вещи и вдохнули в нее вторую жизнь, выставив во всем своем сломанном великолепии на стеклянную витрину. Убийственная ассоциация. Он бы точно понравился ее обезглавленным неидеальным куклам. Красивый падший ангел с уродливым шрамом и мягкой улыбкой, прячущий в карманах перочинный нож. Аддамс чуть прищуривается, поджимая губы. Ножик бы ей сейчас явно пригодился. Еще немного — и она задохнется в этом корсете. И все-таки незнакомец явно не вписывается в этот слепящий глаза, сияющий банкет даже в качестве обслуживающего персонала. Уэнсдей это немного занимает — под захлопнувшимся капканом из ребер образовывается маленькая черная дыра. Голод от недостающих кусочков информации. Будто внутри этого падшего ангела с кривой усмешкой вырвали несколько страниц. Аддамс не любит пустую болтовню, поэтому лишь коротко выдыхает, делая шаг к нему ближе и, слизав пурпурно-алую помаду с губ, подчеркнуто ровно произносит (чуть с придыханием: от невозможности нормально дышать), грациозно приподняв острый подбородок: — Я окажу тебе честь и, так и быть, позволю снять с меня это дьявольское платье, пока я не умерла в нем весьма позорной смертью, задохнувшись от его смертоносных пут.