Seven days, seven nights

зорькой ночной и тихой, которую скрыл туман, рукой бережно складывал утро закрывая глаза на обман. с потолка, что раскрашен под лето, где грезы твои - дети всех полюсов, я ломал себе выход в пурпурное небо, как выход через висок.

найтивыход «аляска»

Тайлер

Тайлер сидит непривычно тихий, угрюмо засунув озябшие от промозглого холода руки в карманы драной старой курточки, которую-то и зашить не может. Не умеет. Вообще заботиться о себе — это весьма странное занятие. Сначала завтрак тебе делала любящая мама, трепала по кудряшкам, принимала благодарные объятия и наполняла светлую кухонку своим звонким смехом. Затем от мамы осталась сквозная дыра, расщелина в сердце, куда с безжалостной периодичностью задувают северные ветра, покрывая мышцы миокарда ледяной коркой. Кое-как ее залатывает вечно уставший отец, приходящий после своих долгих смен с вымученной улыбкой на губах. Он закупает продукты, жарит в свои выходные жутко невкусную яичницу, хрустящую на зубах сгоревшим до черноты белком. Собирает обед из сэндвичей, где всегда слишком много кусочков не нарезанных листьев салата и один плавленный сыр. Пытается быть мягким, но чаще вместо поцелуев в лоб Тайлер получает отцовский легкий подзатыльник. Донован Галпин — черствый, грубый сухарь, который становился мягким и неострым рядом с его матерью. Мать в земле, поводов открывать свое сердце у Донована больше нет. Тайлер без понятия, как мама находила к нему ключ, как прорывалась через острые колья и возвращала Доновану теплую улыбку на небритое, осунувшееся лицо. Возвращала смех. Франсуаза точно нащупывала внутри него какую-то тайную кнопку, а когда нажимала на нее, отец, точно игрушечный Санта Клаус на батарейках, едва ли не светился от счастья. «Черт, пап, я не знаю, как тебя включить, но я хотя бы пытаюсь, ладно?» Тайлер пытается учиться, хоть мысли в голове скачут, путаются, спотыкаются о глубокую яму в земле, о маленький черный гроб. За дождь, что в тот вечер смешался с тихими, горькими слезами, обжигающими бледные щеки. Тайлер правда пытается не кричать в тишине пустой комнаты, вежливо улыбаться, убирать за отцом по вечерам пустые бутылки, накрывать его махровым пледом в крупную клеточку. Садиться тихонько на грязный ковер, упираться головой в диван и смотреть старые ситкомы, которые отец по привычке, больной, чертовой зависимости включает все еще и без нее. Иллюзия семейной гармонии. Тайлер иногда так и засыпает рядом с отцом, съежившись на полу. Иногда отец тоже старается. Спрашивает про его уроки ватным, глухим голосом, обнимает, наваливаясь неповоротливым и горячим телом. Прижимает к громко бьющемуся сердцу. В нос забивается кислый запах пива, удушливо накрывает тяжелым покрывалом перегара. Тайлеру хочется задрожать и расплакаться, как маленькому ребенку, которому можно. Можно быть нужным, вредным, слабым и любимым. Но Тайлер только хрипло давится собственными словами утешения и стучит отца по худой спине с остро выпирающими лопатками. Но вот ему тринадцать. Дом безвозвратно пуст, зарос пылью, покрылся болезненными воспоминаниями. Кровоточит изнутри голосами, которых нет. Отца тоже нет. Донован Галпин — шериф маленького, захолустного городишки «Джерико» — лежит рядом в черной дыре в земле. В таком же неудобном, тесном гробу, какой был и у мамы. С простреленным лбом. На его лице замурован крик. Тайлер думает, что маме будет грустно встретиться с ним в таких обстоятельствах. Маме бы больше понравилась его радушная, радостная улыбка. Тайлер думает: его родители лежат друг с другом рядом, но даже не могут обняться. Срастись костями. Замереть в этом маленьком и теплом, что было у них при жизни. Даже этого им не позволяют. Даже этого больше нет. Тайлер желает проснуться, желает вырваться из кошмара. Из пустого-пустого дома, из одиночества, что черной плесенью цветет в груди. Больше не для кого улыбаться. Больше не для кого стараться. Больше не… Тайлер с криком проводит лезвием по лицу, Тайлер прорезает кожу, боль затапливает разум, разрывает щеку изнутри. Слез нет. Слезы закончились. «Вытащите меня кто-нибудь отсюда, заберите… Кто-нибудь, умоляю…» Тайлер кричит. Хочет проснуться. Вырваться из затянувшегося кошмара. Переродиться. Открыть глаза и прижаться к маме и папе, как маленький мальчишка. Замурчать от удовольствия, когда мама примется расчесывать спутавшиеся на затылке кудряшки длинными нежными пальцами. Засмеяться над репликой глупого героя из ситкома, стащить у отца баночку пива, чтобы получить отеческий подзатыльник и нравоучительную нотацию. А потом ночью, когда отец будет думать, что он уже спит, а не рубится в PSP, положить руку на его плечо, спрятанное под одеялом, и тихо хрипло прошептать: «Сынок, я беспокоюсь за тебя, ты — единственное, что у нас есть». Когда следующим утром Тайлер просыпается все в том же опустевшем доме с застуженным, охрипшим горлом и вырезанной до мяса щекой, чуда не происходит. Боль не помогает вырваться из кошмара. Сколько себя ни щипай, ни ломай, ни режь — теперь кошмар и есть реальность, и есть жизнь. Тайлер обрабатывает щеку антисептиком, что выжигает воспаленный кусок плоти до черных звездочек в глазах, до полуобморочного состояния. Глотает найденный в отцовском кабинете виски. Тот обжигает губы, липкой терпкостью растекается по больному горлу. Боль не проходит, но слышится после полупустой бутылки глуше, точно пытается прорваться через непрочно выстроенную стену. Галпин не приходит в школу, обрывает все связи с дурацкими мальчишками, с их дурацкими мелкими проблемами на манер «как склеить первую красавицу класса». Его тошнит от всего, ему плохо до скрученных в узел кишков, до желчной пустоты в желудке. Галпин прячется от службы опеки в подвале с крысами, опустошает запасы еды на кухне, а потом его выворачивает ею же в спальне родителей, пока он, вырвавшись из приятного, убаюкивающего хмельного кокона, трезвеет и дрожит от накрывшего его ужаса. Страшно жить в мире, в котором ты остался совершенно один. В котором никто не запустит мягкие пальцы в волосы, не потреплет по щеке и не защитит от всех невзгод, просто заключив в объятия. Подарив хоть толику тепла, без которого холодно до трупного окоченения, без которого пусто-пусто-пусто внутри. — Вы… Были… Единственным… В моем мире… Всем… Тайлер хрипит, язык не слушается, заплетается, дышать больно, в легкие точно тысячи игл засажено. Смотрит через зеркало, заляпанное белыми разводами от мятной отцовской пасты, на свое отражение. Мамины кудрявые волосы и мягкая голубизна в глазах, точно воздушная сладкая лазурь. Отцовский волевой подбородок и кривоватая линия губ. Мамины маленькие пятнышки темных веснушек. Тайлер гадко ухмыляется собственному отражению, выкорчевывая улыбку на осунувшемся лице с провалившимися щеками вместе с остатками боли. Что ноет в ребрах хронически, но уже терпимо. Что вросла в его реальность. Разбила ее на осколки, и теперь каждый шаг приходится делать, ступая ногами по битому стеклу. Тайлер замирает на порезе на щеке. Абсцесса не случается. Кожу между маленькими веснушками прорезают грубые швы, оставленные знакомой медсестрой из чистой, неразбавленной жалости. На другой щеке она оставляет липкий след от помады, пахнущий клубникой, пахнущий весной. Маленькая пухленькая медсестра хочет его обнять, но Тайлер шипит, как бродячий кот, и отпихивается локтями, обороняется. Если она его обнимет, его сердце точно взорвется, оно не выдержит этой боли, оно проломит все стены обороны и забьется неистово, оглушительно под ребрами. Тайлер в ее руках сломается, вцепится непослушными расцарапанными пальцами в белоснежный больничный халат, уткнется в мягкую грудь и прольется холодными рыданиями, захлебываясь от желания согреться об кого-нибудь. Но медсестра даст ему утешение, мнимый маленький теплый луч, она не заберет его к себе в свой теплый, уютный дом. Он ей чужой осиротевший мальчишка, беспризорный ребенок, которого просто жаль. Как брошенного щенка, которому бросают обгрызанную косточку, но не заворачивают в пушистый шарф и не приносят на порог дома. Поэтому Галпин шипит, выплевывает горько, чуть задыхаясь: «Не т-трогайте меня, от-отцепитесь…» — выбегает из кабинета, а затем прислоняется спиной к холодной шершавой стене, сползает на ледяной белый кафель, прижимая к груди коленки. И позволяет себе разрыдаться, накрыв голову худыми руками. Спрятаться в собственной темноте, застывшей под веками беззвездной ночью. У Тайлера мамины кудряшки и солнечные веснушки на мягких щеках. Волевой отцовский подбородок и небо, застывшее внутри глаз с длинными редкими ресницами — небо тоже мамино. Небо выцветает до угольной серости. Краска слезает из глаз кусками, оставляя стеклянную пустоту. Тайлер похож на своих родителей, слеплен по их образу и подобию, по их воплощенной в него неземной любви. Галпин кривится, корчит гримасу и под хриплый смех, вырывающийся из груди точно карканьем, вестником беды или смерти, снимает зеркало и бьет его о сколотую плитку в ванне. Его лицо пересекает шрам. Черты искажаются: те теплые, родительские, смешиваются с другими — кривыми и уродливыми. Галпин выдыхает ухмылку. Проходит почти год, перед тем, как он заявляет в пустое брюхо дома, выставленного кем-то на продажу: — Я теперь сам по себе. А потом встречает женщину с пленительной улыбкой и пожаром в волосах. С мягкими, плавными движениями и строгими очками в черной оправе. Женщина эта магическим образом притягивает к себе детей. Маленьких бездомных ребятишек, что липнут к ней, как пчелы к густому сладкому меду. Женщина раздает им красивые яркие леденцы, треплет по их грязным, растрепанным макушкам. Берет за руку и уводит в никуда. Тайлеру четырнадцать, его душа мертва, а тело все время ноет и болит. В желудке дыра, внутри тянет от голода, скручивает спазмами каждый вечер. Тайлер уже понимает, что эта милая женщина уводит детей далеко не в волшебную страну. Никто не станет искать тех, кто нигде не числится. Тех, кто живет на улицах, прячется от местных органов властей, мерзнет внутри картонных коробок из-под холодильников, точно в бесплатных гробах. Когда очередь доходит до него, женщина угощает его картошкой фри, ароматно зажаренной в масле с золотистой корочкой, горкой лежащей в миске между ними во «Флюгере», как бесхитростный подкуп, как брошенная псине косточка, чтобы та мучилась и жила еще несколько суток, умирая от невозможности найти дом и от холода по ночам понемногу. Когда женщина приходит в его жизнь, Тайлер знает, что пойдет за ней безо всяких раздумий. Она пахнет магически: букетом цветов и застывшим в волосах жарким солнцем. Ее улыбки — мягкие, хрупко-тонкие, с ярко-красной помадой. Она теплая, ее руки горячие, приятные, когда она накрывает его ладонь в гематомах и с грязью, забившейся под ногти. У Тайлера курточка в дырках, он так и не научился штопать, зашивать их. Ни на себе, ни внутри себя. Он иногда их наоборот делает больше, разрывает сильнее. Особенно в груди. Точно проворачивает ножик между ребрами каждый раз, когда заглядывает, сгрызая обветренные губы, в чужие окна домов, манящие теплым светом. Она сидит перед ним сияющим маленьким ангелом, в ее волосы вплетается искусственный свет медовых ламп. Синий комбинезон мешковато висит на ее острых плечиках, красные сапожки делают ее героиней какой-то детской невинной сказочки. Обычно в таких сказках дровосек зарубает волка и вытаскивает из распотрошенного брюха маленьких испуганных плачущих девочек. Как жаль, что этот ангел не дровосек. — Почему ты не пьешь свою колу, не нравится вкус? Как жаль, что этот ангел — его палач. — Да так, не очень люблю напитки с ядом. Это скорее по вашей части, Мэрилин. Эта маленькая женщина уводит детей в свой черный фургон, расписанный нежными пионами и дурацкой мультяшной радугой. Эта женщина, если остаться с ней надолго на достаточно близком расстоянии, пахнет химическими едкими веществами, а в ее сумочке есть маленький кейс, полный шприцов с разноцветными жидкостями. Тайлер следил за ней несколько месяцев, загипнотизированный ее хрупкой фигуркой, поглощенный ее дьявольской бесчеловечностью. Покоренный ее жестокостью до медленного удушья, до перекрытия в легких доступа к кислороду. — Кхм, я тебе вроде не представлялась. — А вы давно свой паспорт при себе видели, а? О, а еще на забудьте поискать кошелек, а то платить нечем будет. Тайлер ухмыляется, лед в его глазах обжигает вспыхнувшие щеки рыжеволосого ангела, уводящего детей в «волшебную страну» своего тонированного фургона. Он держит в своих руках маленький бордовый кожаный кошелек и паспорт. Пальцы покалывает от электрического напряжение, током разлитого в венах до приятного жжения. Он выбрал ее. Выбрал Мэрилин Торнхилл, которая точно никогда не станет его жалеть, не станет прорастать в его груди убийственным теплом привязанности и трогательных чувств. Он, черт, не хочет больше никого терять. Не хочет любить — это слишком больно, это летально, он не переживет во второй раз. Это когда тебя бросают неожиданно в обрыв и ты, не успев еще ничего сообразить, только и можешь, что барахтаться в пустоте и вопить от ужаса, зная, что при падении разобьешься насмерть. Лучше уж взаимная ненависть и страх, что будет пробуждать чувство собственного самосохранения, а с ним и инстинктивную борьбу за жизнь. Потому что родителям будет грустно, если он помрет. Он был важен для них. Он не имеет права их разочаровать, замерзнув насмерть на улице в одну из особенно холодных зимних ночей. Мэрилин Торнхилл — психопатка, притягивающая маленьких доверчивых ребятишек. Фея из страны грез. Мошенница и преступница. Мэрилин идеально подойдет для того, чтобы выбить из себя остатки тепла и человечности. И научиться выживать, несмотря ни на что.

***

Нижний Ист-Сайд в декабре пахнет талым снегом, прогорклым смогом от автомобилей и стариной, что выбивается из трещин в приземистых кирпичных зданиях с маленькими металлическими балкончиками и лесенками. Деревья тычутся в окна голыми кривыми ветками, небо смотрит на Нью-Йорк набухшей угольной серостью туч. Тайлер вылезает на подоконник, щелкая зажигалкой. В горле першит, внутри него выжженные под яростными лучами солнца развалины. Тайлер не пытается излечиться от подцепившего его недуга. Ему нравится немного рассыпаться изнутри и плавиться под солнцем, что выжигает в его сердце маленькие дыры. Как язвочки, гноившиеся под кожей, которые, когда лопаются, оставляют оголенную плоть под разорвавшейся тонкой кожей. Эти язвочки начнут ныть, если в них тыкнуть пальцем. Эти язвочки воспалятся и покроются зачерствевающей коркой пенящегося ожога, если притушить о них бычок тлеющей сигареты. Больно до легкой дурноты. Приятно до пролома в ребре. Тайлер прикуривает, лениво пожевывая сигарету, задумчиво водя взглядом по фотографиям, всплывающих из открытой папки на ноутбуке. Все они точно залитый монохром, словно вышли из старой кинопленки романтических черно-белых старых французских фильмов. Где все всегда понятно и без слов, где хватает крохотных изменений в мимике, чтобы прочитать историю целиком. Чтобы завернуть вглубь и прочувствовать ее душой. Коснуться, пощупать. У Тайлера с такими трогательно-глупыми фильмами целая отдельная папка. Тайлер не знает, почему их смотрит, но каждый раз цепляет так за ребра, хватает, что не оторваться до самых титров. Есть что-то трогательное в этих черно-белых кадрах, как теплая ностальгия, которая отзывается в груди, но не ломает ребра, не выворачивает наизнанку. В монохроме все мягче, точно бы и не по-настоящему. Милое глупое допущение. Мэрилин бы его высмеяла, похлопала бы по плечу и заявила, что он размяк. Но Тайлер ее цепной пес, Тайлер рычит на всех, кто смеет к ней прикасаться. Любой, кто обидит его хрупкого ангела с гнилой, продажной душой, получит как минимум перелом ребер, как максимум — несмертельную пулю в колено или в руку. Убивать нельзя, Мэрилин говорит, что будут сниться кошмары по ночам каждую ночь, что будет штормить и разум будет разлагаться, гнить. Мэрилин в такие моменты непривычно нежная, обнимает его за шею, трогает пальцами ребра, нащупывая их под полинявшей футболкой. Торнхилл знает, каково это, с детства, и запрещает ему повторять ее судьбу. Тайлер же мечтает о разнообразии своих ужасных снов. Пусть там кричит не отец, пусть там его грудь разрывает не звук выстрела, а чье-то мертвое лицо. Он видел множество раз чужую смерть. Бездомных на улицах, зарезанных в стычках пьяных подростков, застывших стеклянными взглядами девчонок, задохнувшихся от передоза. Но всегда, каждый раз, снится одно и то же — только отец, только момент обрыва его жизни, будто другие фильмы в его голове никто не предусматривал, не записывал вовсе. Один и тот же кошмар крутится на повторе. Правда, бывает, что под сдавливающим шею невидимым ошейником под кожей горячо бьется пульс, а сердце сжимается от переполняющих чувств. Тогда он открывает эту запароленную папку, запирается в комнате и смотрит с чувством странной незащищенности фильмы, в которых нет ни звука, но которые полнятся эмоциями до самых краев, проливаются через экран болью и страстью. В черно-белом немом мире почти уютно и можно жить. Можно спокойно дышать, когда к горлу шершавым непрошенным комком вдруг подкатывает истерика, а тело ломается под гнетом непрошенных мягких-мягких чувств. В монохроме таится строгий минимализм, рамка, внутри которой хочется спрятаться, как когда-то в картонную коробку. Уэнсдей Аддамс — такой же уютный застывший черно-белый кадр. Ладный монохром. Маленькая, хрупкая, две черные косички на плечах, белоснежная, мраморная кожа без изъянов — о, Тайлер бы хотел оставить на ее запястьях лиловые синяки, хотел бы поверить, что она не живет в его голове, что она не актриса из французского фильма, приходящая к нему в особенно пьяном угаре под утро. Уэнсдей Аддамс — чистая агония, Тайлер задыхается просто от того, что смотрит на нее мутным-мутным взглядом через нечеткий образ, созданный его больным разумом и градусом алкоголя в крови. Уэнсдей сидит у него на коленях, изучает его лицо своей бескомпромиссной холодной тьмой в глазах. Смотрит на него вопросительно, пока Тайлер слизывает с ее запястий маленькие крупицы соли от пота, пока он целует льдисто-синие венки, проступающие под молочно-кремовой кожей. Уэнсдей холодная, точно и неживая. Бескровный призрак, съедающий его заживо одним взглядом тихих агатовых глаз. Уэнсдей Аддамс — всего лишь переменная в очередной схеме Мэрилин. У Тайлера же от нее передоз эмоциональной нестабильности, ломка в теле, как от нехватки дозы, от желания к ней прикоснуться. Язвочки в груди, прижженные тлеющими окурками сигарет. Милые галлюцинации с поцелуями мрака, холодные, как снег. Немой французский фильм, пробравшийся в сердце. Уэнсдей работает в морге стажером, любит горький кофе такой крепости, что лицо скривится, без единой ложки сахара. Уэнсдей с частой периодичностью посещает похороны тех, кто оказывался на холодном столе перед ней с номерком на ноге. Уэнсдей улыбается только в те моменты, когда гроб опускают в землю. Точно так прощается или желает доброго пути. Похороны — место траура, но ее микроулыбки полны такого трогательного сочувствия, что однажды поймав ее в объективе фотоаппарата дней девять назад, Тайлера пробирает странное, колющее чувство ревности. Тайлеру хочется умереть и получить эту ее красивую нежную улыбку на кроваво-вишневых губах, адресованную лишь ему одному. Уэнсдей подкармливает бродячих котов иногда, за моргом на заднем дворе. Не разговаривает с ними, не гладит, но смотрит как-то так строго, как родительница, которой не все равно, будет ли голодать ее ребенок или будет доволен и сыт. Уэнсдей любит танцевать в своей комнате под классическую музыку Вивальди, Моцарта или Бетховена, ломано, странно и хаотично. Полностью освобождая себя, точно сбрасывает мертвую змеиную кожу, которую почему-то носит большую часть времени. Тайлер бы ей одобрительно сказал, что танцы — неплохой способ снять стресс. Если бы, конечно, в этот момент не следил за их огромным особняком через окна соседней многоэтажки. Мэрилин спрашивает про расположение охраны и про мальчишку, про его интересы. У Тайлера раздражение вскипает в ребрах, он почти рычит (хоть ему и прилетит за неуважительный тон, конечно же), о том, что охраной набит дом, как взрывчаткой, во всех дырах люди с пушками. Про Пагсли бурчит недовольно, пытаясь вытащить из памяти хоть что-то про скучного полненького мальчишку с щенячьим взглядом. Ничего особенного. Но Пагсли нравится на самом-то деле, когда сестра топит его в бассейне. Он кричит от страха, а потом ластится к ней, и если бы у него был хвост, то тот наверняка бы вилял без остановки. Тайлер ему немного завидует, Уэнсдей очаровательна в своей беспощадности и желании выдрессировать маленького неженку. Тайлер ей такого, конечно, не позволил бы. Он бы невинно улыбнулся, а затем утащил бы ее в холодную глубину бассейна, вцепившись в нежную тоненькую руку мертвой хваткой. Утащил бы на самое темное дно и тоже бы, черт, поскуливал от восторга, как щенок, пока бы они оба боролись за право утопить другого. Быть может, он бы ей даже уступил. Только, конечно, ради того, чтобы, будучи призраком, увидеть, как она нежно улыбается его бездыханному телу. — Тайлер, милый, я очень надеюсь, что в этот раз ты не напортачишь. Мэрилин — отвратительно фальшивый ангел — мягко улыбается, звеня ключами у входной двери в их временную съемную квартирку на третьем этаже. Тайлер невинно делает брови домиком и поднимает руки, мол, да какие проблемы, Мэрилин, когда это я что портил? Тайлер, конечно, не говорит о том, что весь ноябрь, за который они строили маршруты передвижений детей Аддамсов, изучали привычки и повадки мелкого мальчишки и разрабатывали схемы похищения бессонными ночами, он собирает коллекцию тайных фото монохромной миниатюрной девочки с косичками (на 1000+ больше, чем было бы нужно для дела), видит ее в каждом прохожем, хочет ее, напиваясь до почти полной потери пульса. Взять нежно, взять грубо, душить, любить, целовать, умирать от касаний ее холодной, бездушной тьмы, дрожащей на кончиках ресниц. Уэнсдей — оживший кадр его запретно любимых немых французских фильмов. Уэнсдей похожа на долбанную больную мечту. Уэнсдей хочется запрятать в собственное сердце от всего мира. Поставить пароль и открывать только тогда, когда мир разрушается, когда больше нет сил даже дышать. В случае апокалипсиса, ядерной войны, перед смертью. Как лучшее, что могло бы с ним случиться в жизни. И больше не случится. Мэрилин говорит, снимая свои ярко-красные резиновые сапожки (она до сих пор чтит традиции персонажа из фальшивой доброй сказки для детей, которую сама же выдумала в своей голове): — Завтра мы наконец-то приведем наш план в действие. Милый, ты же помнишь свою роль? — Ага, — Тайлер скучающе тянет, театрально кривится на слове «милый», точно испытывает изжогу, а затем шлепает босыми ногами на кухню, чтобы взять из холодильника пакет с молоком. — Не светить. Не нарываться. Ждать твоей команды. Тихо забрать мальчишку и свалить с этого пира чумы, как можно незаметнее. Я ничего не забыл, дорогая? Тайлер откручивает крышку и наполняет желудок ледяным сладким молоком, белое капает с его губ на бежевую футболку. В глубине души он ждёт, что Торнхилл, эта стерва, эта душегубка, готовая пойти на все ради собственной выгоды, забудет одну деталь. Что она вывалится из ее расчетливой головы, затеряется среди других мелочей. Галпин нервно скребет ногтем белую эмаль дверцы холодильника, едва не давясь молоком, не закашливаясь и не отставляя бутылку на край стола. Он чувствует, как его щеки пылают, как от лихорадки, как сердце в ребрах нервно заходится в болезненном ритме, скачет, точно в приступе внезапной клаустрофобии. Мечтает вырваться наружу, пробить ребра. Но Мэрилин никогда ничего не забывает. Она добивает его мягко, со сталью, прорезавшейся в карих красивых глазах: — Тайлер, не вынуждай меня повторять все детали. Я очень устала за сегодня. Еще раз спросишь меня о таких глупостях, и мне придется снова добавить в твой рацион иммуномодуляторы. Тайлера внутренне передергивает, внутренности стягиваются тугим узлом. «Иммуномодуляторы» — это те самые наркотики, которые хранятся в ее кейсе, которыми полнятся шприцы. Они что-то делают с психикой, забивают голову ватой. Превращают любого в испуганного, несчастного ребенка, оголяют все чувства, от которых страшно, от которых больно до невыносимости. Галпин едва не давится воздухом, ноги чуть подкашиваются. Он сидел на этой дряни, пока Мэрилин боялась, что он во сне ее задушит или обкрадет. У Мэрилин жуткие проблемы с доверием, она за те пару лет превратила его в ручного пса, что преданно, с волчьим голодом заглядывал ей в глаза и ждал команды. Мечтал о тепле и заботе, не в силах запереть тоску, одиночество и боль. Замуровать под бетон из здравого рассудка. Из холодного разума. Разум пылал в агонии, чувства были накалены до предела. — Да ты чего, Мэрилин, я же пошутил, ну, — Тайлер выскребает из недр своей души пепельный, горький смех, обнимает Торнхилл сзади за плечи, чуть мягко их массируя. — Мне просто хотелось увидеть твою реакцию, ты же знаешь, я люблю, когда ты думаешь обо мне не только, когда строишь очередной план похищения, но чуть больше. Тайлер сдается, монохромная девочка с двумя косичками прячется в один из самых дальних и темных коридоров его души. Мэрилин ее там не найдет. И Галпин теперь тоже не достанет, так будет лучше. — Тайлер, я всегда думаю о тебе, милый, — Мэрилин целует его в щеку, пальчиками танцующе проходясь по груди, наверняка замечая, как бьется под ребрами его сердце, как стучит оно мячиком, как его кожа горит, покрытая липким потом от скрытого волнения. — Я помню: не приближаться к Аддамсам. Не попадаться им на глаза. Исчезнуть с их поля зрения. — Умница. Мэрилин его хвалит, отстраняется и довольной, танцующей походкой направляется в ванную, чтобы набрать чистый кипяток и наполнить его соляными пахучими бомбочками для ванны. Чтобы включить Лану Дель Рей и раствориться в ее голосе, забывая про то, что они на пару заберут у ни о чем не подозревающих родителей их дорогого ребенка. А быть может, только об этом эта рыжая ведьма и думает, предвкушая вкус отчаяния, которым заполнится через пару дней шумный особняк Аддамсов. Торнхилл его хвалит, говорит, что момент идеальный, для того, чтобы из-под носа у счастливых родителей выкрасть мальчишку. Тайлер иногда думает, что Мэрилин в детстве из кроватки украли злые феи и теперь она так закрывает свою личную травму или просто выбирает самую легкую, беззащитную мишень. Ему в общем-то все равно на ее мотивы, он в этот раз собирается тихо отсидеться где-нибудь на кухне ресторана, вообще не привлекая к себе никакого внимания. А потом случается морозильная камера. И Уэнсдей Аддамс, этот миниатюрный прелестный дьявол в черном платье с оборками, из плоти и крови. Не галлюцинация, увы, нет. И весь план разлетается на мелкие щепки от ее внезапной «деликатной» просьбы-приказа снять с нее это чертово платье, повторяющее изгибы соблазнительного хрупкого тела. Мир тоже разлетается на осколки. Происходит апокалипсис. Ядерная война. Нашествие инопланетян. Идеальный момент, чтобы достать эту монохромную девочку с косичками из своего сердца и задохнуться от чувств. От ее тела, восхитительно пахнущего трескучим морозом, темным, горьким шоколадом и, кажется, пролитым на платье, кружащим голову шампанским. — Знаешь, я готов выручить тебя, но только при условии, что ты будешь меня об этом умолять. Тайлер представлял, как застревает с ней в холодной темной глубине бассейна. Реальность же любезно предоставила ему морозильную камеру. А самое главное, саму Уэнсдей Аддамс — горький кофе, чистую, неразбавленную тьму в глазах, колючки в красивом голосе. Тайлер никогда себя не простит, если не воспользуется шансом хотя бы ее подразнить. Он ни за что не признается ей, кто он. Уэнсдей позже возненавидит его и будет убивать наверняка в своем живом темном воображении. Она не будет знать его лица, личности — ничего. Тайлер Галпин заберет ее младшего братишку, за которого она любого разорвет на мелкие кусочки. Так пусть она запомнит Оззи (имя, написанное на его бейджике), парня-официанта, которого случайно встретила в ресторане внутри морозильной камеры. Он позволит себе в роли Оззи чувствовать все, позволит любить, касаться, быть самым нежным и забавным. А в роли самого себя сегодня же разобьет ей сердце, отняв дорого члена семьи. Сегодня ему явно хочется продержаться в образе Оззи как можно дольше. Быть может, стать этим несуществующим парнем и быть с этой невозможной девушкой и завтра, а быть может, и через год. Если она, конечно, позволит ему это. Потому что Оззи не преступник. Оззи не крадет маленьких детей. Не шантажирует других. Оззи держит перочинный ножик, чтобы чистить им яблоки для старушек в домах престарелых, а не подставлять хладнокровно к чьему-нибудь горлу. Оззи мечтает о поцелуях и первой любви. С Оззи не случался секс в шестнадцать в наркотическом бреду с незнакомой девчонкой, липкой и горячей на ощупь. Оззи не сидел на сильных веществах, не проходил ломку, когда кости точно кто-то с безжалостью выкручивает из тела, когда ломает хребет от желания ощутить иглу на разбухшей вене. Оззи не терял своей семьи. Он милый, немного язвительный парень, которым не кромсал свое собственное лицо, в надежде однажды проснуться вновь счастливым. Оззи — чертов везунчик, а перед ним самая прекрасная девушка в мире. Маленький оживший кадр из немого черно-белого фильма. Тайлеру никогда не стать этим идеальным беззаботным парнем, но сегодня он определенно постарается им притвориться.