Тишина

Тишина была рядом с Серёжей всегда. Она неотступно следовала за ним всю его жизнь: ходила по пятам в детдомовских коридорах, слушала его сердце где-то на чердаке в самый разгар выпускного, преследовала его в бесконечных приёмных, куда Серёжа приходил со своими проектами — и так же тихо, незаметно уходил, шаркая истоптанными кедами, сменить которые не позволяла мизерная стипендия. Тишина окружала его куполом после публичных выступлений и банкетов, прятала свои нити в серых лифтах, в просторном офисе на последнем этаже — где угодно, где он оставался один. Тишина поселилась в его телефоне много лет назад — после крайнего (крайнего, не последнего, Серёж — слышишь, как только из ущелья выберемся, тут же выйду на связь!) звонка от Волкова. Больше на связь он не выходил. Тишина преследовала его и теперь — только не гулкая, не просторная — мерзкая бетонная тишина. Она разливалась всюду: в затхлой больничной палате, в коридорах без окон, в комнате, обитой мягким, тошнотворным изъеденным войлоком. В ней раздавалась речь врачей и медсестёр, цокали каблучки, шуршали блистеры с таблетками — и раздавался голос, ещё один, который слушать было нельзя, нельзя… но он ревел, выл и требовал, бил молотком по черепу изнутри. Рвался на свободу. Именно он дёргался, обретая плоть, когда цокали в коридорах каблучки ассистентки Софочки — ах, сломать бы ей эти стройные ножки и каждый ухоженный пальчик на руках, — именно он взвивался, когда шуршали блистеры — сами, сами затолкайте в глотку свою поганую пилюлю, а я буду смотреть, как она застревает там и скребётся, пока вы, доктор, да-да, вы! — не посинеете от нехватки воздуха. А уж нехватку воздуха я вам устрою, дайте только вырваться, развяжите, выпустите, не могу больше выносить нытьё сопливой тряпки!.. Серёжа ненавидел этот голос — и не мог никуда от него деться. После таблеток голос ненадолго затихал, прятался где-то внутри и ворчал, как жуткий, древний, но спящий вулкан. А уж когда просыпался, оказывался слишком громким и яростным, оттеснял его самого в дальние углы памяти — Серёжа мог кричать, выть и плакать, но его никто не слышал. Тот, другой, носящий чужое лицо, не давал ему выбраться оттуда — и всё вновь поглощала беспросветная тишина. В ней Серёжа оставался надолго: много дольше, чем хотелось бы, когда таблетки не давали вовремя — или же другой не давал им попасть внутрь. Темнота и тишь окружали его — и он сворачивался калачиком, глупый, измотанный, бестелесный, — и засыпал сам. В этой черноте иногда проглядывали контуры, но, сколько ни вглядывайся, они никогда не сохранялись надолго. Так, мимолётное видение, дурная форма, было ли, не было — кто его знает… Иногда Серёжа видел качели на заднем дворе детского дома, библиотеку, неровно заклеенные страницы учебников и детских книг, строчки кода… Реже виделся чердак в тот злополучный выпускной вечер — и чья-то спина в пиджаке не по размеру, из-под которого дерзко выглядывала чёрная футболка. Человек поворачивался — худой, неловкий, говорил что-то хрипло, с волнением, сминал тонкими пальцами — господи, гитару бы в них! только бы вспомнить, была ли она, гитара… — сминал, да, сминал края чёрной футболки. И всё говорил, говорил… И футболка, точно она, чёрная, не чернее спокойной тьмы, «Ар…», «А…». Что же там было написано? — ну, дырявая башка, вспоминай! — то ли красное, то ли оранжевое, надпись, надпись, поверх которой был кулон-клык, Серёжа, вспо-… Но контуры ускользали, рассеивались, исчезал голос, знакомый до боли — и снова становилось темно. Строчки кода, строчки книг, список входящих на старом кнопочном, список сообщений, последнее — 2016, два, ноль, один, шесть, потом ноль, потом что-то ещё… Мобилка молчала, тишина давила, тот, другой, где-то снаружи кричал на врача, пугал его хрипами и нечеловеческой дрожью. Серёжа внутри прятал голову в колени, и всё вертелось, и мобилка молчала, хоть сейчас протяни к ней покрасневшие пальцы в кисельной тьме, набери номер: но кнопки меняются местами, гудят под рукой, а даже если и наберёшь — Серёжа знал, что на другом конце никогда не отвечают. Как не отвечали во всех его мутных, отрывочных воспоминаниях — и кнопочный сменялся битым сенсорным, навороченной новинкой, городским телефоном, старым расколотым фаянсом и кто знает, чем ещё… Тот, другой, иногда тащит его из черноты и шепчет, шепчет ласковым голосом — хоть Серёжа знает, что его слушать нельзя, что будет больно, и по спине бегут мерзкие мурашки — он обвивается вокруг, просит потерпеть и вкрадчиво обещает, что однажды она зазвенит.