Тишина

Вещью, которая Олега мучила почти всю его сознательную жизнь, было незнание. Так ему, шестилетнему, и говорила бабушка: «Эх-эх, темнота!.. Как же ты, Олежа, про такое не понял», — а потом старчески кряхтела и снова бралась за рукоделие: то ли шитье, то ли вязание, Олег сейчас и не помнил толком, а тогда — и вовсе не знал. Незнание укрывало всё на свете: и вещи, и людей. Олежа не знал, куда среди ночи ушёл отец. Почему плакала мама, когда клала на место телефонную трубку. Отчего бабушка потом ни разу не выходила из комнаты… Он тогда последний раз вернулся из садика — и обнаружил её спальню пустой. В ней неприятно пахло застоялыми лекарствами из шкафа. Мама сказала, что бабушка больше не вернётся: они с папой поехали отдыхать далеко-далеко, наверное, к Кипру… Просто отец полетел чуть раньше. После этого Олежу в садик никто не водил. А телефон всё трезвонил и трезвонил, а мама плакала, а Олежа ещё мучился оттого, что не понимал, куда пропадают вещи. Сначала пропали мамины кольца и большой блестящий браслет, потом — огромное зеркало в старинной оправе. В конце исчез ковёр из отцовского кабинета: Олеже говорили, что когда-то его привезли из дальних стран, и теперь на нём всегда раскрывают крылья пёстрые колибри и печальные попугаи… Олежа только-только учился считать, и до чего же плохо у него выходило! — блестящих кружек в бабушкином серванте становилось всё меньше и меньше, и он думал, что цифры совсем перестали ему даваться. Мама ходила, как тень — глаза у неё покраснели, щёки ввалились, а руки дрожали не хуже разноцветной пластиковой пружинки, и Олежа не знал, отчего. А потом она тоже уехала. Пошла на работу — и сразу же оттуда взяла билеты на юг. Как же, такое горе, так устала, конечно, она должна отдохнуть! Ты, главное, не грусти, Олежа, — бормотала соседка, уводя его в свою квартиру и, озираясь, запирала дверь на три замка. Как будто в неё вот-вот могли постучать. Потом телефон начал звонить уже у соседки: но тётя Клава набирала его сама, крутя барабанчик одной рукой — а другой не забывала заботливо впихивать в Олежу домашний суп, ложку за ложкой. Она всё звонила и звонила: «Да ну что вы, какая опека! У мальчика никого не осталось, я-то ему чужая, соседка ихняя… Да, да… Так задолжал кому-то, даже супругу его затрясли, горемыку… Сынок вот… Дошкольник, да. А что должны в таких случаях?.. Да, поняла… Нечаева, говорите? Левый поворот? Конечно, конечно, обязательно!» А Олежа заставлял себя глотать суп и болтал ногами в воздухе. Однажды вместо садика его отвели в другое место. Потом в ещё одно. И ещё. Соседка разговаривала то с дяденьками в форме, то со строгими женщинами в седеющих учительских пучках, — одни сменяли других и Олежа не понимал, что им от него надо. А куда делась мама? Она же с папой в отпуске, да? И бабушка там. С попугаями. На Кипре. Почему на него странно косились взрослые, Олежа не понимал. Потом было здание детского дома, коридоры, выкрашенные форменной жёлтой краской, кровати с проржавевшими сетками под матрасом и долгие холодные вечера. А незнание становилось больше и тяжелее. Олег не знал, из-за чего нужно вставать по гудящей звоночной трели; какой рукой правильно здороваться, чтоб не грызли старшие мальчишки, потом — не знал открытых и закрытых слогов, парных согласных; почему в загадке про волка и капусту такие маленькие лодочки, и отчего вдруг ребята злятся, если сосчитать пример быстрее других. Не знал, как разбираться в странных разговорах на нехорошие темы, как не попасться воспиталкам с такими интересными зажигалкой и свинцовыми формочками, и куда, всё же таки, прячут сигареты ребята постарше. За что издеваются над маленьким рыжеволосым соседом, он тоже не знал. Но Олег всегда был неплох тем, что быстро учился — и делал это у тех, кто умеет. А рыженький мальчик умел. Он разбирался в гласных и согласных буквах, слёту решал логические задачки, помнил уже половину таблицы умножения, вычитал, складывал, и — рисовал. Олежа ещё давно увидел у него в тетрадке: корабли, дома, разноцветные фонари и пёрышки. Рыжий мальчик всегда прятал тетрадь на животе, под фиолетовым свитером, но когда как-то раз не успел, Олежа заглянул в неё через плечо — и ахнул. Мальчик замер, скукожился, как залипшая макаронина на столовской тарелке, но не почувствовал ни тычка, ни подзатыльника. Олежа даже не думал смеяться — только выдохнул: — Красиво… — а потом наклонил голову и улыбнулся. — А волчка нарисовать сумеешь? Рыжий мальчик кивнул, косо глядя из-под запутанных прядей. Олежа увидел, как мелькнули искорки в синих глазах. — А что… — неуверенно спросил тот. — …правда красиво? Олежа часто-часто закивал, потом спохватился — протянул руку (сперва запутавшись, которая из них правая), совсем как большой, и сказал: — Меня Олегом зовут. Волковым. — Ты поэтому про волчка спросил? — Да. Похож? Рыжий мальчик замялся и, видимо, не сумев соврать, тихонько ответил: — Знаешь, как-то не очень… — и втянул голову в плечи. — Ну и ладно. Вырасту, буду Волком, — фыркнул Олежа и, не сдаваясь, сунул руку прямо рыжему под нос. — А тебя как зовут? Тихий мальчик растерянно моргнул — и даже как будто выпрямился от недоумения. — Серёжа, — пробормотал он в ответ. И, смутившись, пожал протянутую ладонь. Как-то так они и зацепились. Рыженький мальчик, хоть и бывал нещадно бит и осмеян за длинные волосы, оказался вовсе не таким уж выскочкой, как считали сверстники. А смеялись они много и изобретательно: ловили в коридорах после уроков, на улице, на прогулке, пока не видели воспитатели. Выяснилось, что компот из столовой очень липкий — особенно на чужих тетрадках. Что чернила из ручки выдуваются в рюкзак на раз-два, а мутная акварельная жижа в непроливайке — очень даже проливается. Но, к удивлению остальных, на этот раз получал не только зазнайка-Разумовский. Пара стычек окончилась для вступившегося Олежи разбитым носом — но и зачинщики щеголяли весомыми синяками на плечах. Серёжа мотал головой, сворачивая украденную из медпункта вату и, чуть-чуть картавя, бормотал под нос: «Варварство». А Олежа отчего-то веселился. Оказалось, знал Серёжа много больше, чем спрашивали учителя — и всё это было жутко интересным. Он говорил о динозаврах и космических кораблях, о древних гробницах и мумиях, умел попросить лишнюю булочку в столовой и точно помнил, где хранятся ключи от лестничного закутка на втором этаже… В закутке царили пыль, грязь и невероятное веселье: можно было сколько угодно щёлкать выключателем, драться черенками от старых швабр, представляя, что это шпаги, или просто сидеть рядышком, суетливо глядя поверх чужой руки, как в тетрадке появляется давно обещанный волчок: смешной и немного кособокий, но с нарисованным в облачке грозным «Р-р-р!!!», чтоб точно было понятно: грызть чужаков кривыми розовыми клыками он станет до конца. Серёжа, рыжий, как уличный фонарик, гнал темноту олежиного незнания собственным светом. У Разумовского — искрящегося, любопытного и застенчивого — на изнанке были Жар-птицы вышиты. Ковёр-самолет подмышкой, золотые ключи за пазухой, что-то горячее в груди: что было у сказочного Ивана-царевича, чего не было у Серёжи? У него мог быть весь мир, всё на свете — или, по крайней мере, всё то, что мог дать ему Олег. Волков готов был днями пропадать в библиотеке, выискивая в глубине полок книги с иллюстрациями Билибина и энциклопедии по античному искусству, убегать с уроков, всеми правдами и неправдами выменивать скопленную мелочёвку на альбом с плотной бумагой и неоновые маркеры. Плевать на разбитые носы и коленки, плевать на нагоняи от воспитателей, на косые взгляды и выговоры — Олег видел, что Серёжа радовался притащенным в общую комнату находкам. С Серёжей было интересно, славно и… тепло. Тогда это было всё, чего ему хотелось. Однако время шло, а они, однажды зацепившись друг за друга в началке, так и ходили вместе: даже когда Разумовский из забитого мальчишки вырос в заносчивого рыжего юношу. И если ребёнок, которого Олег встретил годы назад, выскочкой не был — то повзрослевший Серёга им очень даже был. Для него не нужно было таскать тяжёлые рюкзаки и защищать от хулиганов: пока Олег наворачивал круги на лыжах и решал как-то вдруг ставшую ему даваться физику, Разумовский научился давать отпор словесно. Это было даже к лучшему. Нынешний Серёжа был высокомерен, заносчив, но — что до сих пор казалось странным — при всём олеговом незнании, глупым друга никогда не считал. Так Олег выяснил, что к его темноте прилагается ещё и удачливость. У Серёжи Разумовского были перспективы. Так говорили учителя и воспитатели, говорили сверстники и ребята постарше, а сам Олег… Ох. Он почему-то видел совсем другое. У Серёжи, помимо блестящего будущего, были ясные глаза и мягкие волосы, тонкие пальцы и россыпь веснушек на плечах. У него были чудесный смех и улыбка, от которой — какой ужас, нет, это неправда, это неправильно! — у Олега краснели кончики ушей и сбивалось дыхание. Нынешнему Разумовскому, принимающему и его шутки, и его незнание, и даже эту его странность, — хотелось отдать весь мир, все петербургские улицы до последнего кусочка, до последнего участка водосточной трубы. Если ценить серёжины улыбки и шёпот на чердаке, куда они перебрались из лестничного закутка, было дуростью — то Олег прямо сейчас был готов расписаться в том, что он дурак. Если темнота была повязкой на олеговых глазах и закрывала ему весь мир — Серёжа провёл бы его по свету, не запнувшись.