Пение светлых ангелов записанное на аудиоинтерфейс ALT

Аэлиту интересно: про себя он категоризирует это как включенное наблюдение. В его голове все звучит так, сухо и строго формализовано, как из-за непрозрачного в одну сторону стекла. Его отвлеченный взгляд от третьего лица смотрит свысока беспристрастного отсутствия — и пока он и там, и в своей голове, Аэлита на самом деле нет. Живые настоящие люди не дробятся в субъектно-объектное, не наблюдают за собой, фиксируя дотошно в эйдетическое сознание свои шероховатости восприятия и поведения. Слепой метод невозможен в суперпозиции — и хотя бы поэтому это плохо. Аэлита бесконечно тянет за стекло. От этой естественной силы немеет тело и глохнет душа. Но когда Свят берет его за руки, обхватывая ладонями, приподнимает голову, чтобы обратиться к небу, когда Аэлит видит, как натягиваются мышцы шеи, как под кожей прокатывается кадык, задевая черную ткань, чувствует тепло чужих рук, ему начинает казаться, что воздух в келье становится ближе, что чужие руки касаются его в самом деле — и все оказывается почти реальным. Свят поет на греческом, обращаясь к колоколам, задевает голосом ноты на высоте едва фиксируемой слухом и что-то внутри органической черепной коробки Аэлита в глубине программного обеспечения нервного железа. Стекло исчезает, и мир становится болезненно настоящим, острым, резким, ярким, существующим в истинной, самой бесповоротно решающей форме. Аэлиту от этого никогда не легче. Сознание гаснет и вспыхивает редкими озарениями, оправдывая все то, что происходит внутри: лёгкие сжимаются липко и вязко, мягко скручивается под диафрагмой, тепло до тошноты. На тело ему не хватает внимания. Мир сужается до слуха — только в голове от этого больно. В прошлый раз ему стало плохо. Его переклинило, дёрнуло от теплого-светлого-легкого туда, где горячо и страшно. В голове замкнуло, и вначале он вспомнил звук нескончаемый, забивающий восприятие и перегружающий органику, неподвластный ему, а значит, бесконечный и непредсказуемый, а потом всего стало слишком много. В голове сколлапсировало и взорвалось. Свят успокаивал его. Свят извинялся перед ним. Свят долго боялся повторять. Аэлит чувствовал себя поставленной на перемотку кассетой, говоря в очередной раз, то дело было не в нем. Слова плохо поддавались Аэлиту и своим костным сухим языком он не мог ничего объяснить. Аэлит чувствует, как размыкаются чужие ладони — его отпускают. Голос гаснет, теряется под деревянным потолком последним глухим эхо. Становится тихо. Свят смотрит ему в глаза — так быстро, что тревога не успевает за ним. Аэлит смотрит на губы — ждёт. Свят улыбается, а Аэлит не свойственно проницательно для себя понимает, что пиксельные мушки в глазах исчезли. Аэлит много за Святом наблюдал: он заметил, что этот мимический жест Свят адресовал только тем, чьи метки Греха исчезали после песни колоколов. Аэлит кладет голову на чужое плечо, пока действительность не превратилась в глухое эхо и в симуляцию за стеклом. Онемение касается пальцев и поднимается по рукам, холодное сознание зажигается, как свет в старой лампочке — у него есть несколько минут существования в настоящем реальном мире. Существования почти безболезненного.