Страницы после эпилога

Камин полыхнул зеленым, и в следующий момент из него вышли двое. Точнее, один едва не выпал, не устояв на ногах, но молодая женщина успела ухватить его за плечо. Тот негромко простонал, и она моментально убрала руку. Очевидно, даже эта часть тела не избежала травм. Гермиона Грейнджер - а это была именно она - никогда не думала, что окажется в подобном положении. Хотя, наверное, следовало бы - с ее-то любовью помогать всем слабым и угнетенным. Даже если это твой бывший враг. В любом случае, получилось то, что получилось, и вот уже самая способная ведьма своего поколения стоит у себя дома и отчаянно пытается сообразить, как ей действовать. Вопрос поставлен ребром, ведь ее спутник выглядит весьма плачевно и явно готов свалиться с ног прямо здесь. - Так, идем в ванную, - наконец собирается с мыслями Гермиона. От звуков ее голоса мужчина вздрагивает и еще надежнее занавешивается длинными грязными волосами. Гермиона пропускает его вперед, стараясь держаться подальше, но при этом успеть подхватить, если он снова начнет падать. И делает она это вовсе не из-за отвращения, как можно было бы подумать - все-таки от заключенного Азкабана несет далеко не ромашками. Нет, дело тут в другом. Ведьма включает свет, и мужчина застывает посреди отделанной светлым кафелем комнаты. Здесь, в лучах сразу нескольких ярких лампочек, его состояние еще сильнее бросается в глаза. Он молчит и только тихо покачивается; не понять, то ли просто ждет, что с ним будут делать, то ли снова ушел глубоко в себя. Гермиона подходит ближе и в пару взмахов палочки наполняет ванну теплой, даже умеренно горячей водой. Благослови Мерлин магию и решение купить квартиру, где ванна оказалась просторнее, чем обычно! Хотя отощавший узник, пожалуй, с легкостью поместился бы и в корыте. - Мистер Лестрейндж, - говорит она, очень стараясь, чтобы голос звучал доброжелательно и при этом твердо, - вам необходимо помыться. Пожалуйста, снимите одежду и заберитесь в ванну, а дальше я помогу. От ее слов мужчину снова пробирает дрожь, но он пока держится. Пока. Лестрейндж начинает стягивать изношенное тряпье, и даже это дается его рукам с трудом, однако Гермиона остается в стороне. Им и так предстоит непростая задача, так пусть у него возникнет хотя бы иллюзия личного пространства. Когда Лестрейндж остается без одежды, Гермиона не может удержаться от судорожного вздоха. Пальцы непроизвольно вцепляются в кофту, пока взгляд ведьмы бегает по открывшейся картине. Конечно, она знала, что там будет, но все же видеть это вживую... Осторожно, с большим напряжением мужчина подходит к краю ванны и начинает залезать. Его лоб напряжен, взгляд сосредоточен, но Гермиона продолжает стоять на месте. Подходить к нему со спины - явно не лучшая идея. Наконец Лестрейндж погружается в горячую воду и замирает. Его лицо становится расслабленным настолько, что молодеет сразу лет на десять, хотя он и так, как и почти все маги, не выглядит на свой биологический возраст - в отличие от магглов. Гермиона боится спугнуть его покой. Мимическая маска, запечатленная на грязном лице морщинами, говорит, что большинство испытываемых этим человеком эмоций были далеко не столь приятными. Поэтому волшебница ждет еще несколько минут, но и они в итоге истекают. - Мистер Лестрейндж, сейчас я подойду и помогу вам. Ей почти больно возвращать его в то напряженное состояние - Гермиона всегда была крайне эмпатичной девочкой, однако сейчас она взрослая, и требуется от нее не пустая жалость. Лестрейндж обнимает торчащие коленки и смотрит на ее приближение так, будто это не девушка, а дикий хищник крадется к своей добыче. Похоже, отмечает Гермиона, наготы он совсем не стесняется, и из всех чувств преобладает только страх. Она даже не знает, хорошо это или плохо. Медленно и размеренно, как бы демонстрируя все свои намерения, ведьма натирает губку пенящимся травяным мылом: оно должно оказывать успокоительное и заживляющее действие, а кроме того, эффективнее справляться с грязью. Затем она наклоняется над ванной. Лестрейндж отворачивается. Спутанная пакля, некогда бывшая волосами изумительного медного оттенка, служит ненадежной завесой между ними. Гермиона могла бы услышать дыхание мужчины, но, кажется, он даже дышать перестал. Она выпрямляется. - Мистер Лестрейндж, - голос разливается медом, девушка усиленно вспоминает, как в фильмах разговаривали с пациентами психотерапевты, - я не хочу доставлять вам лишний дискомфорт и не сделаю того, что вы мне не позволите. Хорошо? Лестрейндж смотрит на нее одним глазом. Точнее, не на нее, а на зажатую в пальцах мочалку. Приняв молчание за согласие, Гермиона опускается на колено. - Поговорите со мной, мистер Лестрейндж, - просит она. Бывший Пожиратель смотрит на мочалку, как на ядовитую змею. Когда та уже почти касается его кожи, он изо всех сил вжимается в угол ванны. - Не надо... Сорванный шепот едва можно расслышать, но на Гермиону он действует не хуже набата. Она мгновенно останавливается и убирает руку назад. - Мистер Лестрейндж, я понимаю, что вам неприятно. Я бы с радостью дала вам возможность сделать все самому, но ваши руки... Руки Пожирателя по-прежнему держат колени, но кисти чуть отставлены. Неудивительно, ведь Лестрейндж чисто физически не может их согнуть; глядя на синюшные, странно вывернутые запястья и такие же пальцы, Гермиона испытывает особенно сильный приступ тошноты и глухой ярости. Как там блеял этот никчемный идиот-тюремщик: "За оказанное сопротивление..." Какое, к черту, сопротивление может быть от одного заключенного группе вооруженных магов?! Гермионе приходится сделать несколько глубоких вдохов, которые и спасают Магмир от немедленного государственного переворота. Нет, сейчас ей нужна трезвая голова. И, похоже, пора немного сменить тактику. - Поступим следующим образом, - произносит волшебница, глядя зажавшемуся Лестрейнджу в глаза. - Дабы не мучать ни себя, ни вас до бесконечности, я потихоньку начну. Если вам будет совсем невыносимо, скажите об этом, и мы прервемся на несколько минут. Чем быстрее мы закончим, тем быстрее я смогу обработать ваши раны и оставить вас в покое. Договорились, Рудольфус? Я ведь могу вас так называть? Мужчина таращится на нее, и если бы не проблески осознания в глазах, Гермиона подумала бы, что он ее не слышит. Наконец следует слабый кивок, и она переводит дух. Итак, теперь можно перейти к делу. Наверное, стоило начать с головы, но она интуитивно понимает, насколько ценна для Лестрейнджа возможность отгородиться волосами, а потому оставляет голову напоследок. Когда мочалка касается кадыка, Рудольфус издает непонятный звук, однако отодвинуться больше не пытается. Хотя ему явно плохо, очень-очень плохо - за секунды он становится бледнее покойника, что не скрывает даже грязь. Но - не шевелится. И Гермиона, цепенея от ужаса, понимает, почему. Поместье Малфоев, перепуганные лица Гарри и Рона, оскаленные рожи егерей и хохот, заливистый безумный хохот - аккомпанемент всего этого кошмара. А потом - только дикая боль, только животный страх, и взгляд глаза в глаза, холодный, словно прикосновение смерти... Стереть бы это из памяти навсегда, но Гермиона помнит все: и острие ножа, и красные вспышки, и особенно - в какое бешенство впадала Беллатриса, когда ее жертва пыталась сопротивляться. Она приходит в себя, дышит так, словно пробежала марафон. Лестрейндж молчит и по-прежнему не шевелится, только иногда по телу пробегает еле заметная судорога. Гермиона думает, что она провела в компании Беллатрисы несколько часов, и это едва не стоило ей разума. А сколько провел... Усилием воли она рисует перед глазами спокойные пейзажи. Основы окклюменции - самое то, чтобы взять себя в руки. Горы, альпийский луг и озеро без малейшей ряби. Свежий ветер щекочет ноздри. Она - лишь травинка среди тысяч других. Замечательно. Можно продолжать. Губка неспешно обтирает шею, затем плечи, переходит на худую грудь. Еще только начало, а вода уже понемногу мутнеет. Зато теперь сразу видно, где на этом теле была грязь, а где остались ужасные кровоподтеки и ссадины. Свидетельства доблестного правосудия, мать его Моргана и Мордреда ему в зад. Гермиона переходит к рукам. Она приподнимает сначала одну, и это оказывается довольно просто: вопреки ожиданиям, Лестрейндж не препятствует ей, но и не помогает. Рука отрывается от коленей и остается твердой и согнутой. Девушке кажется, будто она держит ветку. С кистью приходится сложнее всего. Ее надо обмыть максимально бережно, не причиняя боли, но при этом тщательно, ведь за бурым слоем даже не видно кожи. Гермиона еще ни на одном уроке не старалась так, как сейчас. Впрочем, идеально справиться все равно не выходит: в какой-то момент мужчина дергается и поворачивает к ней голову. - Прошу прощения, Рудольфус, я буду аккуратнее, - бормочет волшебница. Глаза Пожирателя пусты, но взгляд определенно направлен в ее сторону. Он что-то хочет сказать? Укорить за причиненную боль? Что это значит? Так и не найдя ответа, Гермиона принимается за вторую руку. Безжизненный взгляд следует за ней, и от этого крайне неуютно. Девушка то и дело поглядывает в ответ и потому не пропускает отголосок боли в расширившихся зрачках. Видимо, повреждения на другой кисти не слабее тех, что на первой. И до нее наконец доходит. - Рудольфус... Она выпускает мочалку и обеими руками приподнимает голову Лестрейнджа. У того по-прежнему ничего не выражающее лицо, только зрачки затопили почти всю радужку, отчего глаза кажутся совсем черными. - Рудольфус, я не желаю причинять боль, - несмотря на всю браваду и чувство ответственности, сделать голос твердым не удается. Да и к черту все, - слышишь? Я не желаю. Причинять. Тебе. Боль. И уж точно не наслаждаюсь видом того, как тебе плохо. Я не такая, понятно? Смотри. Смотри! Рывком Гермиона отдергивает рукав, демонстрируя ненавистную надпись, ее вечный позор и вечную гордость. Взгляд Рудольфуса медленно, будто бы неохотно сползает ниже. - Видишь? Я не такая, как она! У меня с тобой общего больше, чем с ней! Я ненавижу, когда люди страдают, ненавижу несправедливость и издевательства! И я прекрасно понимаю, что ты просто ведешь себя, как привык, но не смей видеть ЕЕ во МНЕ! Просто не смей!!! Внезапно Гермиона чувствует себя очень уставшей. Лестрейндж теперь неотрывно пялится на ее шрам, и абсолютно непонятно, среагировал ли он хоть на что-то из ее пламенной речи. Ведьме хочется закончить все поскорее и завалиться спать, а ведь впереди еще лечение... О, Мерлин милостивый. Рука ныряет ниже пояса, Гермиона слишком вымотана, чтобы стыдиться чего-либо, да и Лестрейнджу явно не до того - ну вот и прекрасно. Когда она заканчивает с ногами - с той, на которую нацепили блокирующий магию браслет, - то ощущает себя так, будто по ней проехался Хогвартс-Экспресс; но зато в голове царит блаженная тишина. Мимоходом отметив, что подопечному не помешает подстричь ногти, она вспоминает про спину и без лишних церемоний слегка наклоняет мужчину вперед. Тот поддается. Когда ниже шеи не остается ни единого нетронутого участка кожи, Гермиона откладывает губку. - Остались только волосы, - оповещает она и берет душевую лейку. Рудольфус все еще выглядит скованным и не особо воодушевленным происходящим, но истерик не закатывает и не смотрит, как на палача. Это, наверное, можно считать прогрессом. Гермиона включает воду и наставляет на спутанный сальный ужас, почти с нежностью вспоминая прическу профессора Снейпа. У того, по крайней мере, волосы были гораздо короче, а у Лестрейнджа даже нерасчесанный комок свисает ниже лопаток. Вот же дура, чего стоило не воротить нос от Браун и Патил, а прислушаться к их советам и запомнить пару заклинаний по уходу за шевелюрой... - У тебя красивые волосы вообще-то, - говорит она, просто чтобы разбить наконец гнетущую тишину. Тут же чувствует себя глупо и пытается исправиться: - Были... Будут, когда отмою. Рудольфус молчит, тишина в насмешку сгущается еще сильнее. Волшебница мысленно штрафует себя сразу на пятьдесят баллов за все хорошее и берет шампунь. По распаренной ванной разливается терпкий аромат хвои. Гермиона не скупится, половины флакона должно хватить с лихвой даже на такой объем. И есть надежда, что волшебное средство справится лучше всяких Хэд-энд-Шолдерсов. Все-таки отрезать чужому человеку волосы лишь потому, что не хочется с ними возиться, это... Да и они действительно красивые, если так подумать. Она зарывается пальцами поглубже и начинает то почесывать, то потирать у корней волос, распределяя шампунь. Глаза почему-то то и дело опускаются на спину с выпирающими позвонками, и наконец Гермиона понимает, что ее внимание привлекла целая сеть шрамов самых разных форм и размеров. Невольно она задается вопросом: какие из них были получены от Беллатрисы, а какие вынесены из битв? Так сразу и не разберешь. Задумавшись, девушка едва не упускает из виду странные звуки, а спохватившись, замирает. - Рудольфус? Тебе неприятно? Мне прекратить? Мужчина подтягивает к груди колени и утыкается в них лицом, его начинает трясти, как в лихорадке. - Нет-нет-нет... И когда Гермиона уже готова убрать руки, до нее всхлипом доносится: - Еще!.. Она делает полный вдох. За ним следующий. И так, пока не успокаивается окончательно. Потом возвращает руки на место и продолжает свое нехитрое действие, делая вид, что не замечает конвульсивной дрожи, всхлипов и тихого подвывания. Что это абсолютно нормально. Кто-то же должен сохранять спокойствие, и, разумеется этим кем-то снова окажется Гермиона Грейнджер. Умница, отличница и вообще сплошь положительная девочка. Заклятье которой некогда опередило атаку Молли на полсекунды и обратило одну злобную сумасшедшую стерву в пепел и прах. Потому что хорошие девочки непримиримы к насилию над слабыми, особенно если они вдобавок львицы. Гермиона вновь берет лейку и начинает смывать черную пену с волос, наблюдая, как под ней проявляется темная от воды, но уже заметная медь. И думает, что когда волосы Лестрейнджа высохнут, она хотела бы как следует расчесать их сама. Едва ли он будет против.