Attachment Issues

— Нам определенно стоит составить расписание, — разрезает вечернюю тишину безапелляционный голос Уенсдей, — я устала слушать твое пыхтение над каждым мазком по этой чертовой картине.       Ксавьер удивленно изгибает бровь, откладывая кисточку. — Мне стоит напоминать, чья именно это мастерская?       Уенсдей не показывает ни единой эмоции. — О, в этом нет нужды. Но никто не тянул тебя за язык, приглашая меня сюда, Торп. — звуки стука печатной машинки присоединяются к кисточкам в своей тишине. Уенсдей смотрит выжидательно.       Да, Уенсдей Аддамс перетащила чертову печатную машинку в его мастерскую. И не только ее. Казалось, будто у всей династии Торпов закончились деньги и теперь хватало лишь на черную краску. Девушка, не занимая много места своими небольшими пожитками физически, занимала его очень много, как бы парадоксально это не звучало. Уенсдей всегда содержала свои причудливые вещи в полнейшем порядке, раскладывая их на свободных местах мастерской. Но тем не менее, юный Торп все чаще начинал думать, что это место их общее. Он слукавил бы, если бы не признался в том, что ему просто нравится так думать.       Ксавьер до сих пор не мог поверить в то, что брюнетка действительно согласилась пользоваться его мастерской, как спасительным островком от Неверморской суеты. Поначалу, она приходила и уходила так, что он даже не знал о ее пребывании, пока не улавливал по приходу едва различимый аромат ее парфюма. Цитрус и древесина почти горечью оседали где-то внутри, под кожей художника. Вполне в ее стиле. Отравлять его существование одним только последствием ее присутствия. Конечно, Ксавьер соврал бы, сказав, что ему не нравилось чувствовать ее запах, пока он рисовал ее портреты. Эта привычка глубоко укоренилась где-то внутри него и не хотела избавлять своего хозяина от мучений.       Позже у девушки появилось много новых факультативов, из-за которых ее расписание сильно сдвинулось, и они начали пересекаться. Первые дни Ксавьер чуть не угробил зрение, то и дело пытаясь уловить хоть краем глаза, что же такого Уенсдей делает в его мастерской в свободное время. Ответ оказался прост (что удивительно для юной Аддамс): ничего. Она сидела и не делала ничего. Всего лишь брала одну из его запачканных в краске табуреток, ставила ее в самый темный угол и сидела, пялясь в одну точку, даже не моргая. В принципе, это не должно было так удивлять, это же Уенсдей. Ксавьер пытался пару раз узнать, что же такого классного в молчаливом сидении, но ответы были холодными и односложными. Ей хотелось тишины и ей так было удобно. Парень очень сомневался, что на его старенькой табуретке может быть удобно. Порой ему было даже стыдно. Он считал, что его злосчастная табуретка может испортить идеальную осанку темноволосой девчонки.       Поэтому, вскоре Ксавьер Торп приобрел довольно удобное черное кресло: в меру жесткое, естественно кожаное. А в комплект к нему и стол, высокий, на всякий случай. Да уж, этот парень точно знал толк в подарках. И волновался перед приходом Уенсдей, как всегда. Боялся ее причитаний, что кожа нечеловеческая и нет торчащих шипов. Реакция Уенсдей была для него важна, и Ксавьер поймал себя на мысли о дежавю. Возможно, девчонка нравилась ему лишь потому что не давала должного внимания. Прямо как его отец. Вот так совпадение. Именно с этими двумя, что бы не делал художник, этого всегда было мало. Мог хоть из кожи вон лезть, ожидая похвалы, но его ждал лишь один и тот же поверхностный холодный взгляд. Что в детстве дома, что сейчас в академии. Может отношения с Уенсдей были для Ксавьера всего лишь очередной попыткой забрать трофей, которого лишил его отец? Парень не знал.       Возвращаясь к реакции брюнетки на новое рабочее место в чужой мастерской: она не причитала. Не язвила, не злилась и не смотрела на него, как на психически больного человека. Скорее наоборот, сделала вид, что не заметила нового огромного элемента мебели в ее излюбленном углу. А когда Ксавьер набрался храбрости спросить, отвела взгляд, всего на мгновение собираясь с мыслями, а потом вернула его к лицу парня и спокойно сказала короткое: "Спасибо.". Никакой она не трофей. И никакая не ледышка. Также, как и другие, умеет ценить и быть благодарной. И умеет смущаться и нервничать, чего стоит только ее приглашение на бал воронов. А самое главное, что заставляет его сердце биться так бешено, что ему кажется, будто он сходит с ума. Его сны и страшные видения смерти и близко не имели такого эффекта, как хотя бы едва заметная ухмылка Уенсдей Аддамс, когда она подначивает его или искрящиеся молниями глаза, когда он позволял себе по-дружески провоцировать ее.       Новому матовому черному столу быстро нашлось применение. Уже через сутки Ксавьер обнаружил на нем любимую печатную машинку темноволосой девушки. А также пару.. вороньих чучел? А, впрочем, какая разница, главное, что Уенсдей не швырнула в него этим столом, дальше пусть распоряжается им, как пожелает.       Особенным событием для художника стал один из обыденных вечеров. Уенсдей сидела за своей машинкой, методично отбивая по клавишам. А Ксавьер рисовал один из пейзажей Джерико, запечатленных во время утренней пробежки на телефон. Разумеется, он не мог позволить себе рисовать девушку в ее же присутствии. А зная дедуктивные способности Аддамс, он и вовсе держал все ее портреты подальше от мастерской. Как. Можно. Дальше. Под десятью замками в собственной комнате. В тот вечер у Уенсдей сломалась машинка. Такой паники Ксавьер не видел никогда, даже у нормального человека, коим Аддамс младшая не являлась. А тут — полные растерянности, бегающие по комнате глаза и руки, собранные в плотные кулачки. Торп медленно отложил кисть и заискивающе поинтересовался: — Все в порядке, Уенсдей? — холодно-нейтральное лицо восстановилось мгновенно. — Разумеется. — слегка раздраженный ответ, чуть более эмоциональный, чем хотелось бы. Кулачки все еще выдают нервозность хозяйки. — Я серьезно, что с ней? — художник кивнул на машинку. — Сломалась, гений. — Уенсдей издала раздраженный звук, больше похожий на фырканье, и у Ксавьера вырвался смешок, за что он мгновенно получил убийственный взгляд.       Вернув выражению лица серьезный вид, Торп подошел к ее столу: — Я думал ты мастер по починке всяких машин для пыток. — парень задумчиво протянул руки к машинке. Затем осекся, смотря на девушку, и спросил: — Можно? — Можно. — линия губ девушки превратилась в тонкую полоску, а лицо казалось еще более бледным и белым, чем обычно. — Письменная машинка требует более нежного обращения, чем паровая гильотина, которого я ей, к сожалению, дать не могу. — уже спокойнее отвечает Аддамс. — Значит, я могу. — спокойно говорит Торп, даже не пытаясь в этот раз очаровывать ледышку Уенсдей своей лучезарной улыбкой. Он давно понял, что это не работает. Поэтому, Ксавьер молча поднял машинку и начал ее крутить, пытаясь понять в чем дело.       Уенсдей наблюдала за всем крайне пристально, готовая убить за своего механического друга при малейшем неаккуратном движении. Но на ее удивление, все движения Ксавьера были плавными и аккуратными. Конечно, как же могло быть иначе с тонкими и нежными руками художника. Взгляд девушки задержался дольше положенного, когда парень уже заканчивал с починкой машинки. Откровенные разглядывания девушки так и остались незамеченными, потому что Ксавьер даже и не мог бы предположить, что подобное может существовать где-то за пределами мира его грез.       Но причиной, по которой Ксавьеру навсегда запомнился тот вечер, было не все это, а всего лишь случайное прикосновение. Передавая печатную машинку обратно ее хозяйке (почему-то не поставив ее просто на стол), Торп слегка заметно коснулся тыльной стороны ладони девушки. Это было не намеренно, нет, но разряд тока, который прошелся по его телу, стоил сотни ее осудительных взглядов. Ее кожа, мимолетно проскользнувшая по его, совсем не была холодной. Кажется, Уенсдей Аддамс была вполне человеческой температуры. И это открытие он не забудет никогда.       Все их пересечения в мастерской состояли из таких вот мелочей, которые очень ценил и берег в своей памяти Ксавьер. После событий с Хайдом и Крэкстоуном, Торп испытал самый разный спектр эмоций: от ненависти и обиды к маленькой брюнетке, страстно желая повыдергивать косички с ее самоуверенного лица, когда она абсолютно несправедливо усаживала его в тюрьму, до облегчения и благодарности, когда она заслонила его от стрелы. Когда он понял, что может быть другом Уенсдей Аддамс, и чувства уже не так сильно беспокоили его. Ксавьер искренне верил, что оставил их в той решетке, и ничего теперь не помешает ему быть ее верным другом.       И именно с этими мыслями, о дружбе и взаимопомощи, Торп предлагал подруге свою мастерскую, как место свободы от надоедливого мира. То, чем было это место и для него самого. Но тогда он еще не осознавал, почему первым делом прибыв в Невермор, стал искать ее, почему хотел увидеть и так скучал, почему рисовал ее портреты целыми днями в поместье Торпов на вынужденных каникулах. Все это так легко было списать на дружбу. "Она моя лучшая подруга, она спасла меня от смерти", — думал он. Но как же просто треснули все его иллюзии, стоило ему понять, что Уенсдей Аддамс — человек. Что ее кожа теплая, что она умеет шутить, иногда хочет спокойствия, а не кровавых убийств ежедневно, что ее ресницы слегка подрагивают, даже если моргает она редко, а по утрам часто приходит пить крепкий четверной эспрессо в его мастерскую. Ксавьер не бывал в мастерской по утрам, но отмечал позднее, что к привычным ароматам цитруса и древесины добавляется кофе. Терпкий, горький, так в ее стиле. Он по-прежнему беспокоился рядом с ней, но скрывал это все более умело. Научился поглядывать в ее сторону, не вызывая осуждающего взгляда в ответ. Его муза практически ежедневно сидела напротив него, в своем любимом углу, но в его любимой мастерской, и это вновь очаровывало его. На самом деле, Уенсдей Аддамс никогда и не переставала очаровывать его. А теперь он это вспомнил.       Эта девчонка так много значила для него. — Ксавьер, надеюсь ты не думаешь отменять свое приглашение? Сейчас для меня будет проблематично найти новое место. Ксавьер? Пялишься, как идиот, уже кучу времени. О чем ты задумался? — проницательный взгляд возвращает в реальность.