Rum on fire

Первый раз телефон зазвонил в шесть утра: сработал будильник. Константин поморщился и слабо потер глаза. В комнате было светло и шумно, за окнами ехали автомобили, бежала река, по-прежнему горели фонари. Он попытался найти в себе силы выключить будильник и подняться: за годы привык вставать по первому сигналу. Он уже протянул руку к тумбочке, как вдруг ощутил движение рядом — и резко вспомнил, что сегодня он спал не один. Ваня зашевелился, едва ли не забрался на него, как на ростовую подушку, и уткнулся носом в шею — обезоруживающе сонный и теплый. Константин заставил телефон замолчать, замер на месте, вслушался в спокойное дыхание — оно приятно обжигало кожу; под весом чужого тела двинуться оказалось невозможно. Пару минут он лежал молча, погруженный в моральную дилемму. Рука Вани скользнула по груди и остановилась, как бы окончательно вдавливая его в кровать. — Выпусти меня, — голос прозвучал хрипло и тихо после сна. — Не-а. Губы невесомо коснулись шеи, и Константин вздохнул. Он мог бы проявить настойчивость, отодвинуть наглого мальчишку и пойти собираться — но, если так подумать, на работу ему не очень-то и хотелось, а Ваня вызывал внутри только жгучую смесь нежности и желания. Мужчина закрыл глаза, повернулся чуть удобнее. Нужно было написать коллегам, придумать что-нибудь безнадежное, предупредить, что в офис он сегодня не явится, — однако усталость уже брала верх наравне с ощущением уюта. Тело вновь погружалось в сон под размеренное дыхание рядом; где-то на периферии сознания еще возникали призраки мыслей: первый в жизни прогул смешивался со вчерашним вечером (все-таки не нужно было пить), рассказ про Галину сменялся невысказанной правдой, это все тонуло в прекраснейшей картине — Ваня выходит из ванной в его одежде, влажные волосы зачесаны назад, футболка немного липнет к телу. Когда он проснулся во второй раз, в комнате уже разлилось серое ноябрьское утро. Холодный свет очерчивал пространство, делая его совсем большим и одиноким, резко выделял все острые углы и очертания предметов; за окном падал снег — без очков Константин видел скорее невнятное мельтешение. Ваня теперь спал в обнимку с краем одеяла; его безмятежный вид вызвал улыбку. Мужчина осторожно потянулся и взял телефон. Время ползло к десяти утра; обнаружилось несколько пропущенных вызовов и смска с работы — беззвучный режим не дал им нарушить тишину. Никогда прежде Константин не просыпался так поздно, внутренние часы будили его даже на выходных, а праздно лежать в кровати он не любил. Вот и сейчас он сдвинулся с места, встал, стараясь не разбудить Ваню, и вышел из комнаты вместе с телефоном: лучше бы позвонить коллегам, пока они не надумали себе всякого. Он налил стакан воды и обосновался в кабинете, как в точке, максимально удаленной от спальни. Легенда получилась простой и нелепой: где-то подхватил простуду, с утра поднялась температура, на работу выйти не сможет — а липовый больничный лист добудет через старые связи, но об этом уже никому знать не следовало. Долго разговаривать он не стал, немного похрипел в трубку, принял пожелания скорейшего выздоровления и попрощался. Болел он крайне редко — реже только ходил в отпуск, — но по поликлиникам шататься терпеть не мог, и все бумажки ему делал один знакомый за скромную плату. Константин покрутил в руках стакан. Поездка в Питер сбила какие-то внутренние настройки, и он впервые запутался в графике Вани. Сегодня второй выходной или первый рабочий день? Нужно ли и ему обеспечить алиби? Через пару минут ответ нашелся сам собой: в гостиной зазвонил телефон. Мужчина преодолел расстояние между комнатами довольно быстро, выключил звук прежде, чем посмотрел на экран и ответил. — Ты почему не на работе? — строго спросила Варвара на том конце провода. — Доброе утро, Варвара Ильинична, — поздоровался Константин и сам себе усмехнулся. — Видите ли, Ваня заболел. В ее молчании сквозило явное удивление. На фоне шумел ресторан. — Доброе, Константин Николаевич, — наконец поздоровалась она с дежурной вежливостью. — Что же с ним случилось? — Предположу, что простуда, — ответил он будничным тоном. — Дадите пару дней выходных? — Передайте ему, пусть сам перезвонит, когда проснется. — Обязательно, — согласился мужчина. На этом диалог был окончен. Ваня не шутил, когда говорил, что сестра его — человек крайне трудный, но Константин никого не мог осуждать: собственный характер тоже был далек от идеала. Он немного посидел в гостиной; здесь мысли оказались захвачены вчерашним вечером, и он охотно поддался. Ваня будто бы снова устроился на противоположном конце дивана, слушал историю про Питер, улыбался и смотрел на него так открыто, что слова едва не застревали в горле. Искры живого тепла блестели в этом взгляде — мужчина чувствовал, как внутри разгорается огонь, и как пламя пожирает его сердце. Он прекрасно осознавал, что происходит, и куда все это идет — еще с самых первых неловких объятий, которые стерлись из памяти Вани. Нужно было заставить себя остановиться. Раньше Константин прекрасно справлялся с эмоциями; в последнее время сдерживать себя становилось все труднее, и невозмутимый фасад готов был вот-вот рухнуть. Вчера что-то больно кольнуло в груди, когда мужчина увидел Ваню в дверях офиса: он был весь испуганный и бледный, с пустым, остекляневшим взглядом и дрожащими руками. Инстинктивное желание разорвать всех, кто посмел его тронуть, мгновенно сменилось на проявление человеческой заботы. Константин прокрутил в голове все свои действия, недовольно нахмурился: не нужно было оставлять Ваню одного в кабинете — плевать на работу, на их бесчисленные проекты и правки. Ответственность разрывала его пополам; дела он толком не завершил, впервые бросил все на середине — мысли путались и разлетались; внимания хватило лишь на то, чтобы заказать доставку, наговорить бреда коллегам, которые многозначительно кивали каждому слову, пробежать глазами по очередной технической документации и сбежать. Ему было, за что ругать себя. Когда-то давно он решил, что не рискнет должностью ради любви, и никого не поставит на пьедестал; трезвость мысли удавалось сохранить даже в молодости, и Константину решительно не нравилось то, что происходило с ним сейчас. Прогулять работу ради парня — звучало как нелепая шутка, в его возрасте это несерьезно. Да и понимал ли Ваня, кому доверился? Он был достаточно умен, наверняка уже залез в интернет и сопоставил факты, только почему-то не задал ни одного вопроса. О своем прошлом Константин обычно не говорил — хватит и частичной истории о жизни до побега. Не следовало никому знать, как он начал с мелкого грабежа, и как в итоге поднялся в Москве; друзей у него не было, в бывших партнерах он сомневался и не спешил выкладывать им всю правду. На рубеже тысячелетий он еще думал, что расскажет — очевидно, когда встретит человека, с которым все станет серьезно. А потом понял вдруг, что ни о каком «серьезно» не могло идти и речи: как можно строить отношения с тем, о чьем прошлом ничего не известно? Получался замкнутый круг, в котором он никак не мог преодолеть собственную неспособность к доверию, выученную до зубного скрежета. Желание быть понятым скрылось за горизонтом, вместо него пришли амбиции и попытки выстроить новую жизнь в новом мире. Какая разница, кем он был в девяностые, если в его распоряжении трешка в центре, иномарка и куча денег? Константин и не думал, что в пятьдесят два года встретит кого-то, кого не сможет так просто выкинуть из головы. Внутри, помимо симпатии, возникло и другое болезненное чувство, определение которому он нашел лишь недавно: страх. До безумия сложно оказалось признаться в этом самому себе; страх был присущ слабым — и тем, кому есть, что терять. Мужчину пугали внезапно сильные чувства, пугала перспектива оказаться отвергнутым — если не сразу, так после собственной исповеди; чуть меньше пугала разница в двадцать четыре года и пресловутая запретность отношений. В глубине души он надеялся, что Ваня откажет, как только поймет, что происходит, — надеялся ровно настолько, насколько боялся. Но вот теперь Ваня сам пришел к нему в миг, когда больше всего хотел любви, и сам же ночью оказался в его постели. Константин чувствовал, что обязан честно поговорить с ним, и не знал, как к этому разговору подступиться. Тем более, что здесь был и другой, очень важный и неочевидный момент: когда-то он поучаствовал в судьбе родителей Вани. К лучшему оно случилось или нет, мужчина сказать не мог. В девяностые Илья искал работу в Москве — и Константин дал ему эту работу, вполне неплохую, даже легальную. Тогда в его собственности было много разнокалиберных бизнесов — все, что он успел прибрать к рукам, когда появилась возможность, — в том числе доля в ресторане. Не «Claude Monet», конечно, но вполне элитное место с подпольным казино — в ресторан этот Илью и назначили управляющим. Деньги платили хорошие, перспективные и надежные кадры были нужны. Лично они ни разу не пересекались, Константин старательно держался в тени — вот уж правда, incognito ergo sum. Он бы даже и не вспомнил про очередного своего работника, если бы Ваня однажды не озвучил фамилию-отчество. Они отозвались в памяти смутными картинками, и мужчина с безрадостной усмешкой осознал, как тесен мир. Следовало рассказать Ване, так было бы честно, — а что делать с этой информацией, пусть решает сам. Константин побывал в ванной прежде, чем вернуться в спальню. Спать не хотелось, но и заняться было нечем — выходные всегда проходили для него крайне уныло. Он осторожно лег в кровать и тихо выдохнул — Ваня не проснулся; надел очки, взял с тумбы потрепанный томик Набокова в мягкой обложке, который ездил с ним на работу, кочевал по всем столам в квартире, раскрывался и закрывался, ожидая быть дочитанным. Времени обычно не находилось. Мужчина пробежал глазами по предыдущим страницам, чтобы немного освежить память, но вспоминать, в сущности, было нечего — книга содержала набор лекций. Он благополучно одолел Стивенсона, хотя мысли хаотично прыгали со строчки на строчку, и буквы смешивались в единую кашу. Стало совсем сложно, когда Ваня, ощутив, видимо, его присутствие сквозь сон, снова подвинулся и улегся сверху. Голова привычно устроилась на плече; ногу он просунул между ног мужчины, бедром прижавшись ко вполне определенному месту. Константин прожег взглядом книгу. Всеми силами он пытался не обращать внимания на одно пикантное обстоятельство, которое выходило из-под контроля тем сильнее, чем больше Ваня ерзал. Еще пару страниц он сохранял спокойствие. Наконец шевеление рядом приняло некоторую осознанность. Муромец потер глаза. — Что читаете? — он прищурился, глядя на черные строчки, но ответ ждать не стал. — Доброе утро. — Доброе, — поздоровался Константин. Он развернул книгу обложкой к Ване, и тот многозначительно хмыкнул, уткнулся лбом в его плечо, будто намеревался уснуть обратно. — Почему мы не на работе? Томик лекций был отложен на тумбочку вместе с очками. — Утром ты сам не захотел вставать, — мужчина усмехнулся. — Варвара звонила. Я сказал ей, что ты заболел… она просила перезвонить лично. Получилось сухо и довольно сбивчиво, напряжение внизу живота не давало нормально соображать. Ваня страдальчески застонал, снова зашевелился, прижимаясь к нему ближе — и вдруг весь замер. — Это у вас на меня такая реакция? — спросил он то ли в шутку, то ли всерьез — оставил шанс для отступления. Однако отступать Константин не привык. Одним сильным движением он перевернул Ваню на спину и навис над ним; в зеленых глазах замешательство сменилось любопытством. — Хватит обращаться ко мне на «вы», — зачем-то выпалил мужчина. — А то что? Ваня улыбнулся — и продолжал улыбаться, когда их губы встретились. Утренний секс не входил в планы, но поцелуи эти оказались настолько жаркими, а молодое тело — настолько притягательным, что сопротивляться уже не было сил.

***

— Ну и где у нас Ваня? — страдальчески поинтересовался Алеша, выглядывая в зал через окно в двери. Среда только начиналась, и он до последнего надеялся, что друг просто опаздывает. — До сих пор болеет? — предположила Василиса. — Он вчера звонил Варе и усиленно кашлял в трубку. — Знаю я, как он болеет, — Попович скрестил руки на груди, но от двери отошел, чтобы не мешать официантам. Еще вчера он завалил Ваню сообщениями, интересуясь, как прошла встреча с матерью, на что получил голосовуху минут на пять. Муромец довольно кратко пересказал свои блуждания по отелю, часовое ожидание, безрадостный разговор, и резюмировал тем, что все это было большой ошибкой. Звучал он на удивление спокойно, лишь пару раз в его интонации проскальзывали печальные ноты, которые тонули в шуме на фоне — Ваня, похоже, куда-то ехал в машине. Алеша думал, что они и в этот раз напьются, но ничего такого друг не предложил. Неужели сам справился с эмоциями? На Ваню это было не похоже, Попович изучил его слишком хорошо: ему всегда требовалась компания, чтобы успокоиться. В голове возникла пара предположений — озвучивать свои мысли он, впрочем, не стал, как и наседать с расспросами. Понадеялся, что в среду встретится с ним в ресторане, успеют поговорить за целый рабочий день. О том, что Ваня решил заболеть, ему никто ничего не сказал. На всякий случай Алеша написал ему снова, хотя скорого ответа не ждал: в сети Муромец был часов в двенадцать ночи. Работа вскоре затянула его, и до обеда он занимался только тем, что резал, жарил, варил и периодически кричал на поваров. Василиса со своими обязанностями теперь справлялась сама, вызывая в нем тихую гордость, и лишь к ней Алеша не придирался. Они тихо переговаривались; иногда в кухню наведывался Финист, приносил новый заказ, забирал свои блюда и немного болтался рядом, будто пытался что-то узнать. Видимо, новости о семейных делах Вани никого не обошли стороной. Напрямую Соколов ничего не спрашивал, только иронично поинтересовался, не уволили ли случайно их бармена. Ответила ему Василиса; Попович даже головы не поднял, следил за стейком. Разговаривать с Финистом ему не хотелось. Здесь не было обиды, как не было и новой избранной тактики. Алеша не игнорировал его намеренно, просто так вдруг начало получаться. Он всегда говорил много, не особо следил за количеством самого себя, не думал, что кого-то может раздражать, и не вкладывал огромного смысла в диалоги, — но для Финиста слов будто бы больше не было. Что сказать ему, чтобы не выглядеть полным идиотом? Чтобы не ощущать себя жалким и беспомощным, чтобы не требовать внимания насильно? Алеша давно не беспокоился о том, как видят его другие; он был тем, кто он есть — и понял наконец, что Соколову это не подходит. После той встречи в кабинете директора он много думал, и первым порывом было перекроить себя. Он даже примерил новую личность, пока стоял перед зеркалом в ванной, для антуража по-другому уложил влажные волосы и понизил голос. Увиденное вызвало в нем приступ болезненного смеха и рвотный позыв одновременно. Ну да, не прогнулся перед родителями, но ради парня готов на все. Герой-любовник. Идея изменений была выброшена за борт, а Алеша сделался пленником мрачных чувств. Он всеми силами пытался внушить себе, что ему все равно — но все равно ему не было; стоило, наверное, поговорить с Ваней, спросить совета, только он почему-то не мог. О чем угодно говорить мог, только не об этом, не о серьезном. Все свои переживания он прокручивал внутри, как заведенный, не давая им вырваться наружу. Кем бы он ни стал, Финист уже отказал ему. Что тут скажешь? В сердце закручивалась тоска и мерзкое непознанное чувство, возникшее в тот момент, когда он посмотрел на себя глазами Финиста. Поздно было менять стратегию поведения, и Алеша решил самоустраниться. В конце концов, ни одна боль не длилась вечно; любовь всей жизни уже была и прошла, бросив его одного в огромной Москве. «И это пройдет», — повторял он себе, как мантру. Хуже, чем тогда, уже не будет. Оставалось только радоваться за друзей — и Алеша радовался, так искренне, как не радовался за самого себя. Вчера утром ему написала Василиса, и он едва не выронил телефон, когда прочитал сбивчивый текст: девушка переночевала у Варвары. Без лишних подробностей, но догадаться не составило труда. Попович едва сдержался, чтобы не позвонить ей и не поздравить, вместо этого накидал стикеров и ворох сообщений капслоком. Это все было так внезапно и одновременно так удивительно, что он поверил в чудеса статистики, достал из холодильника бутылку пива и отметил знаменательное событие. Хоть какой-то нашелся плюс во внезапном появлении Галины — Алеша даже не сомневался, что Варвара оттаяла на фоне встречи с матерью. Лишь бы не замерзла обратно, когда пройдет стресс. Сегодня Василиса не спешила рассказывать подробности в присутствии других поваров, обмолвилась только, что между ними все в порядке, хоть и есть некоторая неловкость; но Варвару она называла исключительно «Варей», что давало Алеше веру в благополучный исход их совместной ночи. Ваня интересовал его не меньше, однако время близилось к обеду, а сообщения он даже не прочитал. — Попробуй позвонить, — предложила Василиса, когда Алеша озвучил ей свои мысли. — Вдруг он при смерти лежит? — Или просто дрыхнет, — Попович хмыкнул, однако телефон все-таки достал. Для верности он ушел в раздевалку, где никого не было. Трубку взяли не с первого раза. — Да? — наконец отозвался Ваня на выдохе. — О, какие люди, — улыбнулся Алеша вместо приветствия. — Ты спишь или просто так игнорируешь? — Ни то, ни другое, — голос его прозвучал хрипло и тяжело, как будто он бежал марафон. — У тебя что-то срочное? — Просто хотел узнать, почему мой дражайший друг не на работе, — ответил Попович, хотя уже примерно понимал, почему. — Кого на этот раз затащил в постель? — тут он понизил голос. — Неужели деда? — Кто еще кого затащил, — Ваня перевел дыхание и шумно втянул воздух. — Лех, давай потом? — Ладно, ладно, — весело согласился Алеша. В кухню он вернулся в приподнятом настроении. Василиса отвлеклась от нарезки моркови кубиками, встретила его любопытным взглядом и замерла, ожидая подробностей звонка. — У Вани все более чем, — произнес Алеша шепотом и усмехнулся. — Он там очень интересно проводит время с нашим общим знакомым. На лице девушки отразилось удивление, брови сами собой поползли вверх. — С Константином? — уточнила она. Алеша многозначительно кивнул. — Чудо наконец свершилось, — прокомментировал он. — Я думал, мы быстрее состаримся и умрем, чем до Вани допрет. За это надо бы выпить. И за тебя, конечно. — Вот когда ты переспишь с Финистом — тогда и выпьем сразу за всех, — Василиса вернулась к своей морковке. — Это пройденный этап, — Алеша махнул рукой. — Я решил быть вольным и свободным единичным философом. — Заметно, — девушка иронично покачала головой. Она, видимо, понимала в этой ситуации больше, чем Попович понимал сам. Отвечать он не стал, ушел в зал, заставил и.о. Вани сделать капучино и немного постоял у барной стойки. Работать ему не хотелось, маленький перерыв еще никому не мешал — тем более, что директора нигде не было, а шеф-повар мало интересовался передвижением Алеши по ресторану. Он пил кофе и молча наблюдал за персоналом, но ничего толком не видел, все мысли оказались направлены вовнутрь. Было даже неловко от того, что он позвонил Муромцу так не вовремя — неловко и смешно. Он улыбнулся: правильно, не надо все утро трахаться и прогуливать работу, сами виноваты. Ладно еще Ваня, от него это было вполне ожидаемо. Но Константин-то куда? Взрослый, адекватный мужчина, который вроде как не должен идти на поводу у всяких безответственных товарищей. Взгляд его случайно напоролся на Финиста и замер. Соколов стоял у стейшена в компании официанток, о чем-то говорил и держался как-то необычно: с лица его сползло прежнее самовлюбленное выражение. На Алешу он глянул коротко, но как-то странно, как будто даже понимающе. А потом и вовсе отделился от коллег, довольно быстро пересек зал и оказался у барной стойки. Внутри мгновенно разлилась тревога и желание ретироваться, лишь бы только не говорить с ним. Однако Финист уже был здесь. — Что там у Вани с матерью? — поинтересовался он так, словно тоже был свидетелем всех событий. — Плохо, — отозвался Алеша и сделал глоток кофе. — Придет — сам расскажет. С минуту они стояли молча. Работы было немного — затишье перед обеденной бурей. Бармен сидел в телефоне, официанты неспешно курсировали между столиками, из кухни не доносилось никаких подозрительных звуков. — С каких пор тебя интересует Ваня? — неожиданно для самого себя спросил Попович. — Да мне все равно, — ответил Финист с показным пренебрежением. Алеша понадеялся, что вот сейчас он уйдет — однако Соколов остался стоять на месте как приклеенный, только кофе заказал покрепче. Теперь, при ближайшем рассмотрении, он выглядел уставшим и задумчивым, словно весь последний месяц пытался переосмыслить свою жизнь. Природа его переживаний была отчасти понятна: «правильный» мир рушился на глазах, все вокруг оказывались квирами — удивительно, как Финист еще не уволился. Алеша мог поспорить, что до ресторана Соколов видел гея вживую только в зеркале, но никогда себе в этом не признавался. И тем страшнее был крах иллюзий — весь бред, насильно затолканный в голову заботливыми родителями, вдруг не выдержал натиска реальности. Попович сам прошел через подобный процесс распада, когда впервые испытал нежные чувства к парню; от мнения родителей он, правда, не зависел — переживал скорее, что его отправят в психушку или затравят всем институтом. Ни о чем спрашивать Алеша не хотел, залпом допил капучино и вернулся в кухню. В голове теперь мельтешили воспоминания о самой большой любви: подумать страшно, почти десять лет отношений — а как закончилось? Как все величайшие романы: разбитым сердцем. Партнер его был на пару лет старше, после переезда в Москву устроился преподавателем в институт; Попович даже понять не успел, когда их отношениям пришел конец — в один день мужчина сообщил, что устал, собрал вещи и уехал. Это походило на глупую шутку: еще совсем недавно они считали накопленные деньги и искали в интернете страну, где проще расписаться (а заодно и остаться жить). Весь следующий месяц Алеша пытался с ним связаться; дошло до того, что, оказавшись заблокированным в соцсетях, он начал писать сообщения к банковским переводам — кидал по сто рублей ровно до момента, пока ему не перевели назад всю сумму без каких-либо комментариев. Следом приложение сообщило, что к данному номеру телефона не привязана карта, и огонек надежды окончательно потух. Выходить на работу больше не было сил, он уволился по собственному и пил несколько месяцев. Судьба занесла его в «Claude Monet» случайно. Хозяин прежнего ресторана, в котором работал Алеша, оказался знаком с Ильей — и порекомендовал тому отличного су-шефа, дал контакты. Попович не был готов к такому повороту; он уже не знал, что делать с собственной жизнью — все теперь виделось ему пустым и бессмысленным. Однако на собеседование пришлось идти: деньги заканчивались, нечем становилось платить за аренду, а ко вкладу с солидной суммой и названием «на свадьбу» притронуться он не мог — не поднималась рука. Он даже попытался привести себя в порядок, побрился, сходил в барбершоп и купил новую рубашку. Илья показался человеком строгим, но приятным и деловым — у такого хозяина работать было легче. Алешу взяли в ресторан почти сразу, хотя он почему-то был уверен, что собеседование провалил: болтал опять слишком долго, а объяснить, почему уволился с предыдущей работы, так и не смог. С тех пор, конечно, многое изменилось. Сердце перестало болезненно сжиматься, от отношений этих остались только воспоминания — все фотографии и подарки Алеша выбросил; деньги со вклада пошли на покупку квартиры, и ресторан стал вторым домом. Он не хотел даже думать о том, что случилось бы, не позвони ему тогда Илья Муромец; работа была якорем, который удерживал Поповича на месте. В серьезные отношения он больше не вступал, партнеров искал только для секса — и бросал их сам, если чувствовал, что пересекает черту. С женщинами ему было сложнее, оттого он чаще выбирал мужчин. Но все это ушло на второй план, когда в ресторане появился Финист. Алеша заранее понимал, что с ним не пройдет такая схема: Соколов был слишком серьезен, чтобы стать одноразовым партнером. Рисковать не хотелось, однако не рискнуть он не мог; да и болеть в груди больше было нечему — ни одно новое чувство уже не взрывалось радостным взрывом. Иногда Алеша ощущал себя стариком, хотя было ему всего тридцать четыре. Поэтому он, может, с таким интересом наблюдал за Константином; хотелось поговорить с ним о прошлом, найти хоть в ком-то похожую историю и понимание — на основе опыта, а не из стремлений к сочувствию. Но отбирать у Вани собеседника Попович не стал, а потом осознал ясно, что длительные отношения у Константина были только с работой: ему повезло. Тем не менее, Алеша намеревался с ним подружиться — как ни подружиться с парнем лучшего друга? Еще бы наладить контакт с Варварой, однако это было уже за гранью фантастики: сперва пусть привыкнет к Василисе, потом помирится с братом, а там уж и до Поповича ход дойдет. Раньше времени лезть он не хотел. — Ты чего такой мрачный? — поинтересовалась Василиса. Конец рабочего дня подкрался незаметно, повара постепенно собирались домой. Алеша действовал на автопилоте и вдруг обнаружил себя жующим буйабес. — Да вспомнил тут, — ответил он максимально беспечно. — Ничего такого. Историю эту он толком никому не рассказывал; лишь раз упомянул при друзьях, что был в его жизни этот серьезный роман, закончился ничем — ну и черт с ним. — Точно? — она наклонила голову. — Конечно, — Алеша улыбнулся и поспешил сменить тему. — Ты к Варваре или домой? — Домой, — Василиса вздохнула. — Личное пространство, все дела. Не хочу ей надоедать. — Ну и зря, — Попович отодвинул тарелку. — Бери пример с Вани. Ставлю тыщу, что через неделю он уже переедет к Константину. Девушка неожиданно протянула ему руку — и пришлось звать повара по мясу, чтобы тот разбил рукопожатие. Алеша сам не понял, отчего засмеялся, но и Василиса заулыбалась вслед за ним. — Подвезти тебя домой? — спросил он вдруг. — Давай, — легко согласилась она — видимо, не хотела обременять Варвару своей персоной, и ехать на метро не хотела тоже. По окончании рабочего дня Василиса снова наведалась в кабинет директора, чтобы попрощаться. Алеша же завис у шкафчика в раздевалке. Ваня написал сообщение: «Ты что хотел-то утром?». «Когда выздороветь собираешься?», — ответил Попович и усмехнулся: другу понадобилось больше десяти часов, чтобы сообразить и самому выйти на связь. «Не знаю, — был честный ответ, следом пришло: — Точно не завтра». Алеша быстро переоделся и вышел на улицу, решил подождать Василису в машине. «Тоже, что ли, заболеть?», — подумалось ему. Или пойти в отпуск под конец декабря, слетать куда-нибудь, где светит солнце. От работы он не устал, скорее не хотел встречать новый год в одиночестве, а в путешествии оно было не так сильно заметно. Прошлой зимой он ездил в Прагу, два года назад — в Вену. В этот декабрь его тянуло к теплу и хорошей погоде. Он достал телефон, намереваясь погуглить подходящие страны, чтобы заполнить ожидание — но вместо этого зачем-то снова написал Ване: «Без тебя в ресторане скучно». Через пару минут Муромец прислал грустного кота и посоветовал: «Подружись с Финистом». Оптимизм друзей Алешу добивал. Он уже собирался ответить какой-нибудь колкостью, однако на улицу вылетела Василиса и сразу уселась на переднее пассажирское. Вид у нее был довольный, краешек губы алел следом от помады. — Не вышло напроситься в гости? — улыбнулся Попович. — Я и не пыталась, — девушка пристегнула ремень, глянула на себя в зеркало заднего вида и мечтательно вздохнула. — Есть влажные салфетки? — Посмотри в бардачке. Он культурно дождался момента, когда Василиса ототрет помаду, и наконец выехал со двора. Снег шел весь день и перестал около часа назад; эта белая масса теперь стремительно таяла и раскисала, лужи отражали свет фонарей; было относительно тепло и светло, отличная погода для поездки через весь город — Алеша даже немного опустил стекло, чтобы впустить свежий воздух. И вздрогнул, стоило девушке вдруг указать пальцем в окно: — Смотри, Финист! Соколов и правда шел впереди — Василиса разглядела его, пока они стояли на светофоре. Высокая фигура двигалась стремительно: прямая спина, руки в карманах пальто, широкий шаг. Он явно спешил на метро. — Подберем его? — предложила девушка. — Он с нами не поедет, — довольно вяло отозвался Алеша. — За компанию, может, и поедет. Я же тут. Финиста они нагнали довольно быстро. Попович пару раз просигналил ему, привлекая внимание, и притормозил. Василиса помахала рукой из окна. Соколов остановился, недоверчиво покосился на BMW. — Подвезти тебя домой? — спросила девушка так, будто она здесь была водителем. — Нет, — ответил он. — Поехали, поболтаем, — не унималась Василиса. — Ты давно ко мне не подходил. Финист закатил глаза. Алеша культурно молчал и не напоминал о своем существовании. — Еще бы я к тебе подошел после всего, что случилось, — наконец фыркнул Соколов. — Зато мы теперь знаем правду и могли бы подружиться, — заулыбалась девушка так миролюбиво, как только могла. — Садись, холодно же. Снова возникла тишина. Мимо проезжали автомобили, с неба упало несколько крупных снежинок, улица шумела, но звуки эти доносились будто бы из-под толщи воды. — Если Алеша не против, — наконец изрек Финист. — Конечно, без проблем! — тут же отозвался Попович и прозвучал чересчур громко. Соколов отряхнул пальто от растаявшего снега и сел на заднее сидение, где снял шапку и устроился поудобнее. Они вновь поехали сквозь морозный ночной воздух. От курса автомобиль не отклонился, путь лежал к дому Василисы. На какое-то время в салоне повисло молчание, будто они и не знали друг друга толком. Алеша делал вид, что следит за дорогой, Финист уткнулся в телефон, девушка же иногда переводила взгляд с одного на другого и качала головой. Идея совместной поездки больше не казалась такой хорошей. — Финист, — наконец позвала Василиса; Соколов поднял голову. — У тебя завтра выходной? Какие планы? — Работать, — ответил он довольно сухо и, предрекая все вопросы, продолжил: — Заказ на фрилансе сам себя не сделает. — Ты поэтому уставший в последнее время? — Так заметно? — Финист посмотрелся в зеркало заднего вида, зачем-то поправил волосы и тут же съязвил: — Неужели обращаешь внимание на кого-то, кроме своей Варвары? Василиса недовольно фыркнула и отвернулась. — Не ссорьтесь, — попросил Алеша. В очередной прилив тишины у девушки пиликнул телефон, и она отвлеклась, начала быстро печатать что-то в ответ. На светофоре Попович краем глаза заметил, что писала ей Варвара, невольно улыбнулся. «Сейчас еще передумает домой ехать», — пришла мысль. Он не был против прокатиться через всю Москву, хотя время уже близилось к полуночи, а вставать на работу придется рано. — Кстати, Вани и завтра не будет, — вдруг вспомнил он. — Может, правда болеет? — предположила Василиса и сразу оживилась. — Если бы, — Алеша махнул рукой. — Развлекается дома, ему не до ресторана. Бросил нас на произвол судьбы. — Как он перед директором оправдаться собирается? — поинтересовался Финист скептически. — Или сыну хозяина все можно? — Я тебя умоляю, — коротко рассмеялся Попович. — К нему Варвара придирается сильнее, чем ко всем остальным, вместе взятым. Но я ставлю еще тыщу, что Костя добудет Ване любую бумажку — с печатями и больничным… нет, Вась, это просто к слову. Девушка, которая уже вновь собиралась заключить с ним пари, только закатила глаза. — Чем этот Константин вообще занимается? — спросил Соколов. — Откуда столько денег на чай? — Да кто ж его знает, откуда деньги, — Алеша немного развеселился и почувствовал себя свободнее, разговор налаживался. — Он в офисе работает, а какая там зарплата — мы не уточняли. Ване просто повезло, как обычно. — Сомнительное везение, — Финист усмехнулся. — Только если ему завещанием все имущество отпишут. — Дурак, — недовольно покосилась на него Василиса. — Неужели правда верите, что там любовь? — Эх, Финист-Финист, — Алеша вздохнул. — Да я бы все отдал, чтобы на меня кто-то так же посмотрел, как они друг на друга смотрят. — Ну не знаю, — Соколов скрестил руки на груди. Минут через пять Попович попытался перевести общение в более мирное русло, заговорил о ресторане — и Василиса охотно поддержала эту тему. Ее отзыв о работе поваром заинтересовал даже Финиста, но менять сферу деятельности он отказался. Московский пейзаж снаружи становился все более знакомым, навигатор показывал последний поворот направо, за которым следовал въезд во двор. От подступающей тревоги Алеша чуть сильнее сжал руль: ему предстояло остаться с Финистом наедине. Когда-то он мечтал об этом, теперь же нахождение вдвоем, особенно в маленьком пространстве автомобиля, казалось мучительно страшным. Он сам не понял, когда начал бояться общества Соколова. Сказать Алеше было нечего, и он живо представил, как над ними вновь будет висеть звенящая тишина — то ли радио включить, то ли из машины выпрыгнуть. Во двор он заехал нарочито медленно и аккуратно — не хотел расставаться с Василисой. Присутствие девушки вселяло в него хоть какую-то уверенность и ощущение контроля над ситуацией. В голове сделалось совсем пусто, пока он парковался у подъезда. Пару минут Василиса посидела в салоне, завершая какую-то свою мысль про готовку и совместную жизнь, после чего бодро попрощалась, пожелала Алеше удачи и вышла на улицу: ее спокойствию и воодушевлению можно было позавидовать. Она, видимо, считала, что помогла ему в устройстве личной жизни — с месяц назад это было бы действительно так. Попович неловко постучал пальцами по приборной панели, пронаблюдал, как Василиса скрылась в недрах дома, включил и выключил экран телефона, откашлялся и наконец спросил: — Тебя-то куда везти? Их глаза встретились в зеркале заднего вида. Финист выглядел так настороженно, будто собирался выйти из машины вслед за Василисой и поехать домой на метро — Алеша вдруг подумал, что не стал бы его останавливать. До ближайшей станции здесь было минут десять пешком. Но Соколов вдруг отчеканил адрес, коротко и тихо — сам не верил, что едет куда-то с Алешей. Навигатор заботливо предупредил, что дорога займет почти двадцать минут, и автомобиль покорно отчалил. Финист уткнулся взглядом в окно, словно там показывали какой-то остросюжетный фильм — Попович без труда различил его напряжение и зачем-то сказал: — Успокойся, я же не увезу тебя в лес за МКАДом. — Я спокоен, — Соколов хмыкнул, не отрывая глаз от урбанистики. — Просто мне неприятно. — А зачем тогда вписался? — Алеша не хотел быть резким, однако вопрос напрашивался сам собой. — Не знаю. «Вот и поговорили», — подумалось ему. Телефон завибрировал, оповестив о новом сообщении. Прочитать удалось только на светофоре: капслоком Ваня удивлялся тому, что Алеша едет с Финистом в одной машине — очевидно, Василиса уже успела рассказать. Попович тяжело выдохнул и быстро напечатал ответ: «Все гораздо хуже, чем ты думаешь». Затем снова глянул на Соколова через зеркало: тот откинулся на спинку сидения со страдальческим выражением лица. «Включи обаяние, Леха!», — не унимался Ваня. Но никакое обаяние не помогло привлечь внимание Финиста в последние полгода. Алеша только раздражал его, и теперь совсем не знал, как себя вести. Быть собой вдруг не получалось, новый образ в голову не приходил, да Соколов и не горел желанием с ним взаимодействовать. Никогда в жизни ему не было так сложно с кем-то общаться, даже в первых отношениях с парнем Алеша чувствовал себя спокойней и уверенней, чем сейчас. Тогда никакого страха не было — а было лишь любопытство и легкое волнение, присущее всем молодым людям. Но перед Финистом он оказался безоружен, и весь его флирт, все шутки и галантные жесты резко перестали работать. Как начинают общение нормальные люди? Как обходятся без этой клоунады? Василисе помог случай. Что помогло Ване, Алеша пока не представлял, но догадывался. А что поможет ему? — Давно ты фрилансом занимаешься? — задал он самый нейтральный вопрос, какой только мог придумать. — Полгода, — ответил Финист сухо. — А зачем официантом работаешь? — Для стабильности. — Я когда тебя впервые увидел в ресторане, — начал Алеша с улыбкой, — то подумал, что ты ошибся должностью. У тебя вид такой был… как у человека, который сам в шоке, что ему пришлось форму официанта надеть. — Я и был в шоке, — в зеркале отразилось, как Соколов сел прямо и безрадостно уткнулся взглядом в потолок. — У меня магистратура МГИМО, я сейчас должен в офисе сидеть, а в ресторанах только ужинать. — Серьезно? — удивился Алеша. — Угу, — хмыкнул Финист. — Факультет рекламы и связей с общественностью… зачем только время на это убил. — Ну, Ваня у нас вон, вообще юрист из МГУ, — оповестил Попович в качестве поддержки. — А ты? — Я два года проучился на инженера, — усмехнулся он, — потом отчислился, в Москву уехал. — Как в ресторан попал? — Финист спрашивал без особого интереса, скорее, чтобы просто убить время. — Я всегда готовить любил, — Алеша пожал плечами. — Подвернулась вакансия младшего повара в Замоскворечье, какими-то чудом меня взяли. Наверняка благодаря харизме и обаянию… там я дорос до су-шефа, но уволился, а потом Илья позвал меня в «Claude Monet». Вот и работаю до сих пор. — Почему уволился? — их взгляды снова пересеклись в зеркале, и Поповичу показалось, будто Соколов что-то знает. — От несчастной любви, — ответил он спокойно и отвел глаза. — С парнем расстался, не смог заставить себя выйти на работу… несколько месяцев пил, пока деньги не кончились. — Из-за парня? — переспросил Финист так, словно услышал несусветную глупость. — Мы почти десять лет встречались, — объяснил Алеша. — Весомый повод, чтобы грустить. Соколов снова уткнулся в окно и какое-то время молчал. Наверное, не стоило упоминать бывшего, но в таких вопросах Попович был предельно честен: зачем скрывать важную часть прошлого? Особой реакции от Финиста он не ждал, осознавал прекрасно, что личные темы тот не поддержит — и вот за пару минут успел пожалеть, что не соврал насчет увольнения. На улице опять падал снег, асфальт влажно блестел в свете фонарей и ярких вывесок, другие машины тихо гудели и шуршали дорогой. Ехать оставалось не долго, с таким объемом тишины Алеша вполне мог бы справиться. — Ты не похож на человека, который способен на длительные отношения, — вдруг медленно произнес Финист. Попович усмехнулся и покачал головой. — Я знаю, — ответил он. — Может, больше и не способен… ну а ты? Неужели обижаешься на Василису? — Нет, — Соколов отвернулся. — По крайней мере, я не разбил ей сердце… даже хорошо, что она мне отказала. — Ты рад поражению? — Алеша невольно усмехнулся. — Такое бывает? Финист скрестил руки на груди и вздохнул. — Конечно, я не рад, — недовольно проговорил он. — Чем я хуже Варвары? Да любая официантка была бы счастлива со мной встречаться. — И, тем не менее, ты выбрал именно ту, которая тебя послала, — отметил Алеша. — Это не мое дело… но либо ты любишь трудности, либо нашел отличный способ спрятаться. — Это не твое дело, — согласился Финист и продолжил тихо. — Ты сам ничуть не лучше… официантов мало, что ли? Попович заулыбался и немного откинулся назад. Если бы он только знал ответ на этот вопрос… официантов правда было много, еще больше было людей на улицах и в приложениях для знакомств. Среди них обнаружилось бы с десяток квиров или экспериментаторов, кто-нибудь определенно подошел бы на роль партнера без обязательств. Алеша думал об этом все чаще, иногда порывался завести новую страницу в тиндере, но так и не ушел дальше заполнения анкеты. — Можно я просто скажу, что ты особенный? — спросил он полушутя. — Избавь меня от этого бреда. Другого ответа у Поповича не было. Оставшиеся пять минут они снова ехали в тишине — разорвало ее лишь уточнение поворота и номера подъезда. Время перевалило заполночь, погода стояла на удивление хорошая, и казалось, что на черноте неба вот-вот покажутся звезды. Алешу вдруг захлестнула романтическая меланхолия, вспомнился родной город, юность и свидания под луной: денег у него тогда не было, зато был наивный оптимизм. Уже потом начались кафе, бары и номера гостиниц, но они не отзывались в душе осторожным трепетом. Автомобиль быстро припарковался у новостройки. В голове зазвучал рассказ Василисы о том, как она попала в гости к Варваре. Нет, с Финистом так не получится — он не подпустит Алешу даже к своему подъезду. Однако на улицу Соколов выходить не спешил — а Попович не спешил включать свет в салоне. — Слушай, — зачем-то начал Алеша первым, — мне правда сложно говорить об этом… тот роман длиною в десять лет разбил мне сердце. Я начал избегать серьезных отношений. Не хотел снова испытывать боль. Полгода назад я встретил тебя, но сперва не понял, что изменилось… а теперь, похоже, знаю: я больше не боюсь. Что-то в тебе есть такое, что заставляет меня быть серьезным. Я не шутил, когда говорил, что ты мне нравишься. И я впервые не представляю, что с этим делать. Финист слушал, не отрывая взгляда от спинки сидения впереди. Лицо его приняло какое-то нечитаемое выражение и откликалось внутри ужасом и грустью одновременно. Алеша наблюдал за ним через зеркало, и ему захотелось пару раз удариться головой о руль так, чтобы запищал клаксон. Что за ерунду он несет? Честные разговоры никогда не были его сильной стороной: он легко осыпал комплиментами любого, однако искренне объяснить свои чувства не мог даже себе. — Извини, если что-то не так, — добавил он, когда тишина затянулась. — Я понимаю, что тебе неприятно это слышать. — Ты тут ни при чем, — вдруг ответил Финист едва слышно и устало, так, будто наконец признал вину. — Это я к тебе не готов. Сквозь темноту было видно его напряжение: он весь вытянулся по струнке, правая рука нервно гладила сидение, левая сжимала шапку на коленях. — Мне нужно время, — наконец произнес Финист и поднял глаза, яркие от света фонаря. — Конечно, — согласился Алеша. От этого взгляда в груди завязался узел, вдруг не получилось сделать вдох, и все движение окончательно замерло — только снег медленно падал снаружи.