Rum on fire

Номер в отеле больше походил на отдельную квартиру: просторные светлые комнаты, роскошная мебель и вид на центр города. Чем-то это напоминало жилище Константина, только вот Ваня чувствовал себя здесь скованно и неуютно. Он бывал в дорогих отелях, когда путешествовал по Европе на деньги отца, его не удивляло несколько комнат, мини-бар, кровать размера king-size и зона отдыха на крыше. Мать успела привыкнуть к хорошей жизни в Италии? Не исключено: она выглядела так, будто последние лет двадцать жила в курортном городе и ни дня не работала. Лицо ее было свежим, с благородным загаром, блестящим то ли от дорогих кремов, то ли от светской жизни. Сейчас, в ярком дневном свете, Ваня хорошо ее разглядел. В отель он приехал около часа назад, долго стоял на ресепшене, пытаясь объяснить, куда и к кому он идет: мать не встретила его в холле. Ему удалось очаровать девушку за стойкой; какое-то время он петлял в коридорах и лифтах, пока не нашел нужный номер. С самого утра он подавлял в себе желание остаться дома — проснулся от звонка будильника и резко передумал ехать. Ну куда он лезет? Что даст ему эта встреча? Для Галины это была секундная прихоть: прилетела в Москву и вспомнила вдруг, что у нее есть дети. Для Вани это стало поводом напиться вечером субботы: он сам потащил Алешу в бар недалеко от Арбата, где давно не появлялся. В воскресенье он собирался продолжить алкогольные приключения, чтобы ни о чем до понедельника не думать, однако пьянство пришлось отложить — Муромца внезапно вызвали на работу. Второй бармен решил не выйти на смену, и, к удивлению Вани, позвонила ему не сестра, а менеджер. Он нехотя согласился выручить родной ресторан, собрал все моральные силы и вывел себя на улицу. Алеша появлению друга только обрадовался: не он один теперь ходил помятый. Василисы весь день не было, как и Варвары, на что Попович многозначительно молчал. Утром в понедельник Ваня чувствовал смертельную усталость. Хотелось поспать подольше, но визит к матери внес свои коррективы. Он нашел одежду поприличнее: достал единственную белую рубашку из недр шкафа, даже умудрился ее погладить — заодно погладил и джинсы, чего никогда не делал. То еще сочетание, конечно, рубашка с джинсами. Он долго сверлил взглядом пиджак, который до сих пор не вернул — однако к такому пиджаку необходимы были брюки, и Ваня оставил идею выглядеть джентльменом: костюмы носить он не умел. Недовольно осмотрел свое отражение в зеркале. Он собирался на эту встречу так, будто хотел что-то доказать матери. «Смотри, мам, каким я вырос и без тебя», и одновременно — «смотри, мам, от чего ты отказалась, а могла бы сейчас гордиться сыном». Ваня сам не определился. В отель он ехал весь на нервах, постоянно порывался написать то ли Алеше, то ли Константину, открывал и закрывал мессенджеры, но так ничего и не отправил. Тревога сдавила горло сильнее, когда он оказался у номера — и на входе столкнулся с матерью, которая собиралась на массаж: еще чуть-чуть, и они бы разминулись. Откладывать свои планы Галина не собиралась; она будто и вовсе забыла, что запланировала встречу с сыном к часу дня. И вот теперь Ваня сидел в номере в ожидании ее возвращения. Он скромно занял кресло в гостиной, телевизор включать не решался, как не решался и лишний раз прогуляться по комнатам. В животе иррациональный страх смешивался с голодом: поесть перед отъездом он не успел, и в такси полагал, что они сходят в ресторан при отеле. Воображение наивно рисовало картины, в которых мать раскаивалась за свое отсутствие, стремилась провести с ним весь день и весь отпуск, расспрашивала про жизнь и про семью — однако эти представления оказались разрушены еще в холле отеля, когда Ваня понял, что никто его особо не ждет. Он думал о том, что нужно уйти домой, пока не стало поздно. Нужно забыть все это, как страшный сон, и смириться, что матери у него нет и не будет. Жил же он двадцать восемь лет нормально. Ваня тихо выругался и откинулся назад. Деваться было некуда: дверь в номер закрыта, ключ-карта у матери, мать на массаже. Светлый вылизанный интерьер насмехался над ним. Сколько же денег это все стоило? Как его зарплата за полгода вместе с чаевыми? Обида кольнула в сердце: от хорошей жизни у него осталась только доставка суши из ресторана, которую он не променял бы ни на какую другую, и «ламба», на которой Ваню периодически возили домой. Но нет, ему ли жаловаться на жизнь? Нужно радоваться за мать: она смогла уехать, снова вышла замуж, о чем свидетельствовало кольцо на пальце, и в деньгах теперь точно не нуждалась. Хотелось написать Алеше и вылить все негодование в голосовуху. Муромец достал телефон, пару минут повертел его в руках, зашел в чат с другом, вышел, заблокировал экран. Вчера Попович всячески пытался внушить ему, что встреча пройдет хорошо, раз уж Ваня на нее решился. Однако его не покидало дурное предчувствие; особую роль в этом сыграло отсутствие сестры: неужели на Варвару так повлиял приезд матери, что она не вышла на работу? Он даже не соизволил поинтересоваться, как у нее дела — только слышал от Алеши, что она уехала домой в сопровождении Василисы. Муромца это мало заботило. Он снова включил телефон, перешел в чат с Константином, но осекся: мужчина по-прежнему ничего не знал о явлении Галины. Ваня не спешил рассказывать, не хотел лишний раз жаловаться на жизнь. Расскажет, если встреча пройдет хорошо; если нет — молча проглотит, чтобы не доставлять проблем. Он услышал, как открылась дверь, и подскочил на ноги. Мать вернулась еще более цветущей и благостной, будто с картины сошла. — Я и не знала, что в Москве так хорошо, — оповестила она и посмотрелась в зеркало, поправила волосы. — В любом дорогом отеле хорошо, — заметил Ваня довольно мрачно. — Ты не обижайся, что ждать пришлось, — Галина оторвалась от своего отражения, прищурилась немного, глядя на него. — Расскажи лучше, как твоя жизнь? Муромец растерялся: вопрос оказался таким расплывчатым, что непонятно было, с чего стоит начать. Пока он думал, мать опустилась на диван и сложила ногу на ногу — вид у нее был, как у светской львицы на приеме. Вновь стало неуютно, и он плюхнулся в кресло. — Да вот… работаю, — ответил он и запнулся. — Почему Илья устроил тебя барменом? Бармен — это не серьезно, — она покачала головой. — Где ты учился? Ваня тихо вздрогнул: вопросы об образовании он не любил — все ужасно удивлялись, услышав ответ; еще больше он не любил эти вечные лекции о несерьезности профессии бармена. — В МГУ, — оповестил он сухо. — На юриспруденции, отец оплатил обучение. О том, что Ваня закончил университет со скрипом и только чудом не был отчислен, говорить не следовало. Как и о том, что Варвара, в отличие от брата, смогла поступить на бюджет. — И ты работаешь барменом! — ужаснулась мать. — О чем только Илья думает? Неужели для юристов в Москве нет достойной работы? — Мне нравится в ресторане, — ответил Ваня, пытаясь сохранить спокойствие. — Давайте не будем об этом… расскажите лучше о себе. — Ванечка, к чему этот официоз? Я не такая древняя старуха, чтобы называть меня на «вы»! Он ничего не сказал, коротко кивнул, чтобы не вступать в спор. Менять формат обращения он не собирался — у него язык не повернулся бы назвать эту женщину как-то иначе, только на «вы» и желательно по имени-отчеству. — Что ж, — продолжила Галина, вполне удовлетворенная его молчаливым согласием, — я приехала продать квартиру матери. Шесть лет собиралась, наконец собралась. Ты ее не помнишь? Хотя откуда тебе помнить, она тебя только на выписке видела. Мы не общались, — женщина хмыкнула. — Я даже не знала, что у нее к старости проблемы с сердцем начались… ну да неважно. Покупателей я давно нашла, к концу недели дела улажу и домой махну, чтоб мои не скучали. Ваня всеми силами пытался переварить информацию о гипотетической бабушке, которая у него, оказывается, была. По линии отца родственников он тоже не помнил, никогда о них не задумывался и не спрашивал: привык ощущать, что семья состоит всего из трех человек. — Вы замужем? — зачем-то поинтересовался он, хотя прекрасно знал ответ. — Да, — Галина закивала и невольно потянулась к телефону, который лежал на столе — привыкла, похоже, показывать фотографии своей новой семьи всем любопытным. Но на полпути осеклась. — Хотите показать фото — покажите, — заметил Ваня без особого желания. Минуту спустя ему уже активно демонстрировали, на кого их променяли. Со снимков смотрели улыбающиеся лица: усатый мужчина и две девочки, одной около шестнадцати, второй — ближе к двадцати. На душе стало паршиво, захотелось спрятать лицо в ладонях и ничего больше не видеть. Он смотрел будто бы через экран, когда Галина листала галерею, и не слышал ни слова из того, что она говорила. Ему было наплевать, как звали его сводных сестер, и при каких обстоятельствах она встретила в Москве нового мужа. В горле встал ком, и Ваня впился ногтями в обивку кресла. Зачем он согласился на эту экзекуцию? Заранее было понятно, что ничего хорошего ему не покажут. Еще невыносимее было наблюдать, как мать светилась, рассказывая про своих девочек. Ну да, куда до них двум оставленным детям и первому мужу. Ваня почувствовал себя этой «ошибкой молодости» и едва удержался на месте: тело порывалось встать и уйти. — Хватит, спасибо, — сквозь зубы произнес он и отвернулся от телефона. От напряжения вспыхнула боль в висках, интерьер обжег глаза яркостью. — Прости, что это я… тебе же неприятно, — Галина спешно отложила телефон на столик. — Почему вы нас бросили? — Ваня задал этот вопрос так резко, что она вздрогнула. — Ты же мальчик взрослый, ты понимаешь, что любовь проходит… — Почему. Вы нас. Бросили? — процедил он по-отдельности. Какое-то время стояла тишина. Мать огладила ворс на брендовом спортивном костюме, убрала с него прилипшую шерстинку. Ваня тяжело дышал и всеми силами пытался успокоиться. Он не хотел быть слишком жестким и грубым, но ему вдруг стало так больно, что он не уследил за словами. Да и в самом деле, он пришел сюда обсуждать не погоду, чужую семью и новости. Галина должна была это понимать. — За Илью я вышла замуж в восемнадцать от большой любви, — наконец произнесла она медленно. — Через год родилась Варя, и он загорелся переездом в Москву. Хотел, чтобы у нас все было самое лучшее. В перестройку это оказалось не так-то просто… работал он без выходных. Помочь я ему толком не могла, образования у меня не было, на хорошую работу не брали. Я мыла полы, торговала на рынке, почту разносила. А потом Илья вдруг нашел в Москве работу. Мотался туда каждый день, — она грустно усмехнулась. — За семь лет мы стали сожителями… он приходил поздно вечером, уходил рано утром. Я больше ничего не знала о его жизни, сердце мое обливалось кровью, брак рушился. И я подумала, что семью спасет второй ребенок — Илья так хотел много детей. В девяностом родился ты, но… я не знаю, что со мной случилось. Мне было плохо, очень плохо, я готова была лезть на стенку и выть. Я вдруг не смогла справиться с двумя детьми. Бежать было некуда, ночами я рыдала в подушку… Илья пытался меня успокоить. Я думала, что выдержу, и что это пройдет. Я три года пыталась снова полюбить вас всех и не могла. Я не собиралась уходить так надолго, просто хотела пожить год для себя, привести в порядок нервы… но встретила Влада и поняла, что не смогу вернуться обратно. Ваня не знал, что сказать. Все внутри него замерло, голова опустела. Из-под ног уходила земля, тело будто парило в невесомости вместе с креслом, и дышать было нечем — непослушные пальцы расстегнули верхнюю пуговицу рубашки. Так, значит, он ребенок, рожденный во имя спасения брака? И вместо спасения подаривший матери депрессию — как глупо и как иронично. — Отец до сих пор любит, — произнес он едва слышно. — Варвара ждала вас, сколько я ее помню — и столько же ненавидела меня. Они ничего не рассказывали, им это было слишком больно. А я все детство мечтал о нормальной семье. — Мне жаль, — только и ответила она. — Вам жаль, — зачем-то повторил Ваня. — Я всегда помнила о вас. Но именно сейчас он в это не верил. — В Италии я прошла лечение… — зачем-то пояснила она, как будто видела его замешательство. — Влад настоял. Он очень осознанно подошел к рождению детей. «А нас, получается, завели как хомячков, чтобы не было скучно», — мрачно подумал Ваня. В нем постепенно закипал гнев, готовый вылиться наружу после любого неосторожного слова. Лучше бы он всего этого не слышал, лучше бы вообще не приезжал сюда. Он сам не понял, как поднялся на ноги. — Спасибо за приглашение, — отчеканил он, и собственный голос показался ему чужим. Мать поднялась следом; он в несколько быстрых шагов преодолел расстояние до двери и вылетел в коридор. Не было больше сил находиться с ней в одном помещении, сердце теперь стучало так, словно готово было сломать ребра. Перед глазами встала пелена, и у лифта Ваня едва не натолкнулся на горничную, неразборчиво извинился. Покинуть отель хотелось срочно, стены обступали его со всех сторон, сжимаясь и сдвигаясь, коридоры закручивались в водовороте. Он отчаянно вдавил кнопку с номером этажа, привалился к стене кабины, с трудом расстегнул еще одну пуговицу и сжал куртку в свободной руке. Дышать было тяжело, грудь вздымалась быстро и бесполезно — он совсем не чувствовал глотков кислорода. Наконец лифт выпустил его в холл, а спустя секунд тридцать он уже был на улице. Ноябрьский холод обнял Ваню за плечи, ветер ударил в лицо, но какое-то время он просто стоял на месте, пытаясь успокоиться. По щекам скатилось несколько слезинок, и он спешно потер глаза, закрыл лицо рукой, чтобы никто ничего не заметил. Его била мелкая дрожь. Он вспомнил про куртку, не сразу попал рукой в рукав, шарф намотал криво. Верхняя одежда не добавила тепла, мысли не собирались в кучу. Краем сознания Ваня понимал, что нужно вызвать такси — не стоять же и дальше у отеля. Телефон чуть не вывалился на асфальт, но был пойман. Зачем-то Муромец посмотрел на часы: время ползло к четырем. Он зашел в приложение убера и ясно вдруг понял, что ничуть не хочет ехать домой. Едкий страх заставил его замереть на выборе адреса. Ваня не хотел представлять, что будет, останься он один на один со своими мыслями. Опять напиться? Нет, нельзя в одиночку; он давно понял, что в тяжелые моменты пить надо с кем-то, кто сможет за ним присмотреть. Руки замерзли, и Муромец сунул их в карман вместе с телефоном, двинулся прочь от отеля. Глаза по-прежнему слезились, горло стягивало шипами, под шарф лез ветер. Что он здесь делал? Зачем вообще приходил? Остановился он на светофоре — тело машинально отреагировало на красный свет. Падали редкие снежинки, небо было серым, над домами висел туман — самая нелюбимая его погода. Дорогу Ваня переходить не стал, свернул вправо. От мороза болели уши: утром он не надел шапку, не думал, что будет шататься по улицам. Он вновь достал телефон. На экране вдруг высветилось сообщение от Константина: «Привет! Работаешь сегодня?». Муромец простоял в ступоре пару секунд, наконец перешел в чат — но вместо того, чтобы ответить сообщением, зачем-то позвонил. Гудки длились долго, и он еще раз взглянул на время: разгар рабочего дня по меркам мужчины. — Да? — прозвучал знакомый голос. Ваня отреагировал не сразу — слишком глубоко задумался. — Константин Николаевич, — пробормотал он и понял вдруг, что сам не знает, зачем звонит. — Что-то случилось? — мужчина, похоже, заподозрил неладное по его тону. На фоне шумела Москва. — Ты где? — Где-то у Ритц-Карлтона, — ответил Ваня, оглядываясь. — Можно я к вам приеду? — Я на работе, — но не успел Муромец извиниться и попрощаться, как Константин продолжил: — Адрес сообщением сброшу. Или вызвать тебе такси? — Н-нет, только адрес, — запнулся Ваня. — Спасибо. Он отключился, и вскоре смска правда пришла. Судя по адресу, идти было недалеко, но топать куда-то пешком он был не в состоянии. Всю дорогу в такси он смотрел в окно, но ничего перед собой не видел. В голове раз за разом прокручивался разговор с матерью, картинами возникало ее лицо, выражение полного смирения в глазах и спокойная поза. Разве могла она не смириться за двадцать пять лет? Воспоминания о прошлой жизни наверняка были для нее далекими и смутными, как фильм, просмотренный в детстве. Муромец завидовал такому умению отпускать. Он-то думал, что мать по-прежнему любит их — но от любви этой осталась только ностальгия. Правда причиняла жгучую боль, пальцы тряслись сами по себе, и он все никак не мог согреться. Нужно было вернуться домой, принять горячий душ и лечь спать, а не заваливать Константина своими проблемами. Ваня сам не знал, чего хотел от него, и на секунду стало немного стыдно. Он не заметил, как автомобиль остановился у высокого офисного здания: сплошь стекло и пафос. Найти нужный вход удалось не сразу, кругом были разбросаны кафе, банки и магазины. Дверь Ваня толкнул наугад, и впервые за день ему повезло — в холле его тут же поймал Константин. — Добрый день, — Муромец поздоровался еще раз и почувствовал себя крайне неловко. — Привет, — мужчина не выглядел недовольным, скорее встревоженным. Ваню провели мимо поста охраны. Широкое пространство походило на зону ожидания в аэропорту, и его внимание привлекли вендинговые автоматы — вернулся голод, но затормозить он не мог, не хотел задерживать Константина. Они быстро оказались в лифте вместе с другими людьми; Муромец встал в углу кабины, пытаясь не привлекать внимания к своей персоне; за короткую поездку мужчина перекинулся парой фраз с женщиной в очках: она обещала принести ему какой-то отчет. Лифт останавливался на нескольких этажах, выпуская работников; на седьмом этаже Константин потянул Ваню за собой. Все здесь состояло из коридоров, дверей, панорамных окон и кулеров с водой. За парочкой открытых дверей Муромец заметил что-то вроде кухни и зоны отдыха: хорошо, видимо, работалось обычным офисным служащим. Несколько проходящих мимо людей странно переглянулись при виде незнакомца. Константин запустил его в кабинет, прошел следом и закрыл дверь. Здесь располагался темный стол, кожаное кресло, открытый шкаф и серый диван у стены. Большие окна выходили на Тверскую, всюду лежали кипы бумажек. Ваня расстегнул куртку и стащил шарф. — Простите, что отвлекаю от работы, — он осмотрелся еще раз, и взгляд его упал на включенный ноутбук и грязную кружку из-под кофе. — Все нормально, — заверил Константин. — Но я сейчас правда немного занят. Подождешь с полчаса? Закончу с делами и буду весь твой. — Конечно, — Ваня закивал. — Держи, — ему вдруг передали ключ от кабинета. — Гулять по этажу можешь сколько угодно, только закрой дверь. Если кто-то что-то спросит — обвиняй во всем меня. — Спасибо, — Муромец виновато улыбнулся, заранее понимая, что никуда отсюда не уйдет — сегодня не хватит ни сил, ни наглости. Пару секунд Константин молча смотрел на него. — Что же тебя так расстроило? — Там долгая история, — ответил Ваня. Голова сама опустилась на плечо мужчины, когда тот подошел ближе. Сильная ладонь погладила его по спине, и Ваня зажмурился, чтобы не дать волю очередному потоку эмоций. Вниманием завладел знакомый запах и спокойное дыхание — он и сам попытался дышать спокойнее, и ощутил сразу, как замедляется в груди бешеный стук. Пальцы сгребли прохладную ткань. Он весь прижался к мужчине так, будто пытался слиться с ним воедино. — Тише… — Константин не мог не заметить его напряжения. — Все хорошо. Сделать тебе чай? Ты весь трясешься. — Вам нужно работать, — произнес Ваня и, опомнившись, нехотя отстранился. — Правда… не хочу, чтобы из-за меня у вас были проблемы. Константин тяжело вздохнул и лишь покачал головой. На время они попрощались. Муромец уселся на диван, откинулся назад и закрыл глаза. Ему стало немного легче, однако чувствовал он себя по-прежнему разбитым. Сил перебирать в голове воспоминания больше не было, и он медленно погружался в полудрему. Перед глазами мельтешили огоньки, как снег, который внезапно повалил за окном. В кабинете было тепло, из коридора доносились незнакомые голоса — будь Ваня здесь один, он уснул бы мгновенно, однако тревога заставляла его удерживать сознание на плаву. Мысли остановились, в горле возник соленый комок, и Муромец обнял сам себя, пытаясь то ли спрятаться, то ли избавиться от одиночества. Весь день проходил под эгидой вопроса «зачем?». Зачем поехал к матери, зачем сбежал, не дав ей шанса, зачем причинил столько проблем Константину. Найти ответ он не мог, а вскоре ощутил, как тело медленно накреняется, стремясь к горизонтальному положению. Муромец вздрогнул и сел прямо, помотал головой, потер глаза. Чувство было такое, будто организм собирался заболеть — уж не последствия ли это блужданий на морозе? Он еще раз осмотрел кабинет, чтобы отвлечься. Бумажек здесь правда было много, ими оказались заставлены большинство полок; здесь же лежали какие-то толстые книги — издалека названий он не видел, а вставать ему было лень; открытый ноутбук, скорее всего, висел в ждущем режиме; на кружке читался край надписи «get shit done» — походило больше на забавный подарок коллег, чем на личный выбор Константина; помимо всего прочего на столе стояла колыбель Ньютона, подставка для ручек с одинокой ручкой и искусственный маленький кактус — тоже, видимо, чей-то подарок. Заметно было, что обитал здесь только один человек. Ваня задумчиво покрутил ключ в руках. Дверь тихо открылась. В помещении снова возник Константин с кружкой чая и бумажным пакетом из какой-то доставки. С их прощания прошло минут двадцать — Муромец не ожидал увидеть его так скоро. Запахло едой. — В местном кафе, говорят, неплохо кормят, — мужчина переставил ноутбук на свободную полку шкафа, убрал бумажки куда-то в ящик, освобождая место на столе. — Не знал, что ты любишь, заказал на свой вкус. — Не стоило, Константин Николаевич, — произнес Ваня, пока наблюдал за всеми этими манипуляциями. — Ты очень красноречиво прожег взглядом автоматы на первом этаже. Или нужно было взять тебе стаканчик с мерзким кофе? Муромец невольно улыбнулся и поднялся с дивана. — Это вместо пряников? — поинтересовался он, осматривая пакет. Константин на секунду замер — создалось резкое впечатление, что он смутился. — Да, вместо пряников, — наконец согласился он. — В общем, ешь, а я пойду. Коллеги ревнуют. Он ушел так быстро, что Ваня не успел даже сказать «спасибо» и уточнить, сколько денег это все стоило. Пакет оказался запечатан фирменной наклейкой с названием кафе — такую же вывеску он видел снаружи здания. Торчала скрепка от степлера, чек был заботливо оторван, а содержимое контейнеров с едой хранило тепло. На крышках чьим-то аккуратным почерком было выведено «бефстроганов» и «сырный крем-суп», в отдельном пакете шел круассан с миндалем. На кружке с чаем был напечатан грязный котенок и надпись «я обязательно дождусь пятницу» — похоже, кто-то здесь разбирался в мемах. Ваня сел за стол и подпер голову рукой, глядя на ужин из трех блюд. Он не был против поесть за чужой счет, но именно сейчас ему вдруг стало неудобно. Зачем Константин так старался ради него? Хватило бы и шоколадки из автомата. Он задумчиво сделал глоток чая, вытащил одноразовые приборы и наконец приступил к еде: поздно выпендриваться, деньги потрачены. Ваня уничтожил все содержимое пакета в рекордные сроки — таким был голодным. Кормили в кафе и правда вкусно, чем-то это даже напоминало их ресторан, хотя Алеша убил бы его за такие сравнения. Он откинулся в кресле и развернулся к окну. Шум улицы был едва различим, валил мокрый снег, за соседними домами пейзаж смешивался, превращаясь в серую муть. Погода не способствовала хорошему настроению; Ваня притянул к себе остывающую кружку и достал телефон. К его удивлению, на экране высветились сообщения от Василисы: подруга интересовалась, как прошла встреча — видимо, Алеша уже успел ей рассказать. Муромец шумно выдохнул и написал лаконичный ответ: «все плохо». «Плохо», конечно, было мягко сказано, но при девушке он старался не материться. Подробности она уточнять не стала, отправила грустный стикер в знак сочувствия. Еще минут десять он допивал чай. С чаем у Вани всегда были напряженные отношения — они друг друга не понимали. Однако сейчас вкус казался ему удивительно ярким и обволакивающим; возможно, роль сыграла обстановка: он сидел в незнакомом месте, за стенкой ходили незнакомые люди, кружка ему не принадлежала. Тревога смешивалась с любопытством — так он первое время чувствовал себя в ресторане, когда оставался поужинать после рабочего дня. Все казалось неизведанным и непонятным, и Ваня пытался представить, каково здесь работать. Константин, конечно, устроился хорошо — собственный кабинет и право приводить к себе кого угодно. Однако обычным сотрудникам Муромец не завидовал: сидеть весь день в опенспейсе, ходить на обед и на перекур, отчитываться начальству — тоска. По коридору кто-то прошел совсем рядом, и он вздрогнул. Интересно, насколько большим начальником был Константин? Нормально ли, что Ваня так нагло сидел в его кресле? Явно стоило пересесть на диван, но он чувствовал себя так комфортно и удобно, что ему вновь стало лень вставать. В сон больше не клонило, по телу скорее разливалась меланхолия и смирение, и пришла мысль, о которой он раньше не задумывался. Стоило ли обо всем рассказать отцу?.. Ваня не помнил, когда нормально общался с ним в последний раз. Илья приходил в ресторан, обедал, перекидывался парой фраз с управляющим персоналом и уходил; после всех ссор они уже не знали, как подступиться друг к другу, и временами на Ваню накатывал стыд за слова, сказанные отцу в порыве гнева. Он хотел бы все исправить, но ситуация здесь была аналогична ситуации с Варварой: сколько ни пытайся помириться — стена между ними все равно не рухнет. Время перевалило за пять часов вечера, когда внимание его привлек поворот ручки двери, и в проеме снова возник Константин. — Отлично смотришься, — прокомментировал он, подошел и сложил на стол очередную папку. — Галстука не хватает. — Ненавижу галстуки, — рассеянно ответил Ваня и оглядел себя: белая рубашка правда подходила к антуражу кабинета. — Похож на начальника? — Конечно, Иван Ильич, — мужчина усмехнулся. Муромец беззлобно поморщился. — Готов домой ехать? — спросил Константин. — Вроде как официальный конец рабочего дня. — Уже? — от удивления Ваня еще раз глянул на часы. — А в ресторане вы раньше восьми не появляетесь. — С этими бумажками можно хоть до рассвета сидеть, но сегодня особый случай, — мужчина кивнул сам себе. — Так что собирайся. Спустя пять минут они покинули кабинет. По дороге к лифту Константин желал хорошего вечера всем проходящим мимо людям; кто-то, как и Ваня, интересовался в шутку, не рано ли незаменимый бизнес-аналитик покидает свой пост, на что тот сдержанно улыбался и ничего не объяснял. На Муромца больше не смотрели с любопытством: другие сотрудники тоже собирались домой, и незнакомец занимал их куда меньше, чем вечерние пробки, дурацкая погода за окном и еда, которую они будут есть на ужин. Ваня выдохнул, только когда сел в автомобиль, и порадовался невольно изобретению подземного паркинга — гулять под снегом ему не хотелось. Радовался он, впрочем, недолго: они попали в самый час пик. Константин недовольно хмыкнул, наблюдая впереди дорожное полотно, сплошь заставленное машинами. Вся Москва стремилась домой; из-за погоды пробки взлетели до десяти баллов — так сказала карта в приложении. Ваня откинулся назад и уже морально подготовился к долгой поездке, как вдруг мужчина спросил: — Мы везем тебя домой? Или едем ко мне? — Можно к вам? — Муромец тихо посмотрел ему в глаза. — Я не хочу оставаться один сегодня. — Хорошо, — согласился Константин. — Спасибо. — Сейчас тебе лучше? Ты совсем бледный был, когда приехал. — Да, да, — Ваня кивнул несколько раз. — Я просто… мама наша объявилась в субботу. На лице мужчины отразилась скорее тревога, чем удивление. Муромец кратко пересказал встречу в баре, реакцию сестры и предложение Галины. Затем молчал пару минут, пытаясь собрать воедино картинку того, что произошло сегодня: воспоминания смешивались в голове и походили на ту кашу, которая творилась сейчас на улице. Константин не торопил его, да и сам вдруг сделался крайне задумчив. Наконец Ваня смог восстановить для себя примерную цепь событий: как с утра выбирал рубашку, ехал на такси, краснел на ресепшене, час ждал в номере — и как быстро и неразборчиво пронесся разговор с матерью. Шарф вдруг обвил шею жгутом, и Ваня снял его, забросил на заднее сидение, а потом и вовсе немного опустил стекло, чтобы глотнуть воздуха. Рассказ замер на исповеди матери — ее слова он отчего-то не смог произнести вслух, звуки впились в горло, и вновь захотелось плакать. Он чувствовал себя ребенком; вспомнилась обида на родителей, холодная сестра, отец, присутствующий в жизни лишь по праздникам. Слезы замерзли где-то внутри. Ваня отвернулся к окну, пытаясь успокоиться. Не стоило заводить этот разговор: он прекрасно знал, что не сможет сдержать эмоций, расклеится и будет нелепо шмыгать носом. Но сегодняшний день был ему не по силам, и вынести его в одиночку он бы тоже не смог. Получался замкнутый круг. Муромец хотел было извиниться за самого себя, как вдруг теплая ладонь накрыла его руку. Он вздрогнул и повернул голову: Константин смотрел на дорогу — пробка впереди немного рассосалась, — однако в темных глазах было понимание и невыразимая тяжесть. Здесь не помогли бы никакие слова утешения. Ваня осторожно сжал его ладонь и слабо улыбнулся. Все оставшееся время они ехали молча. Снаружи мелькали здания вперемешку со снегом, шумели машины, недовольно шли люди. Вскоре из серости вынырнул знакомый ЖК, возникли стены частного паркинга. Квартира встретила их простором и ощущением пустоты. Муромец совсем не помнил, сколько здесь комнат, однако площадь определенно была слишком большой для одного человека. Он проследовал за Константином в гостиную-столовую. Мебель выглядела дорого и стильно, создавалось стойкое ощущение, что дизайн интерьера купили вместе с квартирой. Лишних вопросов он не задавал, плюхнулся на диван. — Закажем что-нибудь? — осведомился мужчина. Ваня вдруг понял, что был единственным человеком, который успел поужинать. — Давайте, — сходу согласился он. — Но счет пополам. — Исключено, — ответил Константин. — Гость не должен платить за еду. Лучше разберись с приложением доставки, меня оно путает… слишком много всего. Я могу только подсказать хороший ресторан. Ване выдали телефон, перечислили несколько названий, и он покорно сел выбирать блюда «на свой вкус». Мужчина скрылся где-то в недрах квартиры: ушел в душ. Муромцу и самому дико захотелось помыться после утомительного дня: он чувствовал себя липким и жалким, будто его раздавил огромный сапог, оставив влажное пятно на асфальте. Он бессмысленно пролистал меню ресторана, и ему пришлось вернуться назад, чтобы снова пробежать глазами по картинкам. Итальянскую кухню он любил, довольно быстро накидал в корзину кучу позиций, оплатил это все с карты, которая оказалась привязана — и вдруг осознал, что Константин так просто доверил ему свой телефон: заходи в любое приложение, читай любую переписку, трать любую сумму. Ваня оценил перспективу узнать парочку секретов, заблокировал экран и положил телефон на стол. Где-то вдалеке шумела вода. Снег перестал, и вся улица теперь блестела в свете огней. Муромец прогулялся по комнате, посмотрел в окно, изучил мебель: светло-серый диван и несколько кресел, плазменный телевизор, небольшая полка с книгами и мелкими вещами, журнальный столик, квадратный ковер с длинным ворсом; в другой части комнаты — обеденный стол, мягкие стулья, кухонный гарнитур с разной техникой. Дизайнер интерьера явно предполагал наличие целой семьи или толпы друзей, но ни того, ни другого здесь не наблюдалось. Кухня выглядела девственно-чистой, лишь кофе-машина сохранила следы ежедневного использования. Ваня немного постоял у полки, почитал названия на корешках: основную массу составляла какая-то учебная литература из универа, книги по бизнесу и психологии, методички и справочники, — все слегка потрепанное, с торчащими сверху закладками. Здесь же стояла подставка с пластинками, хотя проигрывателя не было видно, стопка дисков, сувениры из путешествий и репродукция какой-то картины в рамке. — Пименов, «Новая Москва», — донеслось сзади, и Ваня обернулся. Константин прошел в кухню и включил электрический чайник; на нем был черный лонгслив, домашние брюки и очки; мокрые волосы оказались чуть взъерошены. В теплом домашнем свете он выглядел уставшим, словно с костюмом снял и напускную бодрость: возраст обнажился вместе с морщинками в уголках глаз. Ваня с трудом оторвал от него взгляд и спросил: — Можно тоже воспользоваться душем? — Конечно, — мужчина кивнул. — Тогда одолжите мне сменную одежду? Не признаваться же, что он задыхается в этой официальной белой рубашке. — Чтобы ее постигла участь моего пиджака? — Да я верну, — Ваня неловко почесал затылок, и Константин усмехнулся. Ему выдали серую футболку, спортивные штаны и новое полотенце. Ванная комната была светлой и просторной, здесь, в том числе, оказалась вмонтирована душевая кабина. Ваня быстро залез под горячую воду, в голове возникла приятная пустота. Хотелось бы, конечно, полежать часок в белой пене, расслабиться, послушать музыку, однако в чужом доме это было непозволительной роскошью. Он выделил себе десять минут: вполне хватит, чтобы смыть налет сегодняшнего дня. Память заботливо подкинула с десяток таких же сцен, в которых Ваня сбегал в чужую ванную единственно для того, чтобы потом провести с кем-то ночь. На лице сама собой образовалась кривая улыбка: ах если бы сейчас все было так просто, если бы ментально он до сих пор не находился в этом злосчастном разговоре с матерью, если бы не ощущал по-прежнему горечь и разочарование, — он бы наплевал на все условности, первым полез к Константину и сломал наконец разделяющую их стену. Однако сегодня Ваня был не в силах совершать такие подвиги. Он с радостью бы уснул на диване при первой возможности, или предпочел бы провести вечер тихо, за разговором ни о чем: голос мужчины почему-то успокаивал его, и он готов был слушать что угодно, даже анекдоты про Штирлица и табуретку. Муромец закрыл глаза и подставил лицо под воду. В груди разом клубилось слишком много чувств.

***

В гостиной было темно, на потолке мелькали полосы света от фар, долетали приглушенные уличные звуки, в остальном же стояла тишина. Мягкий диван обнимал уставшее тело, под тяжелым одеялом было довольно уютно, но Ваня никак не мог уснуть. Он нащупал телефон на столе, посмотрел на время и вздохнул: еле-еле полночь. Легли они рано: с утра Константину нужно было на работу. По той же причине они почти не пили. По-хорошему и Ваня должен был завтра выйти на смену, однако будильник он не поставил — надеялся тихо проспать. Интересно, оставят ли его одного в квартире? Или выгонят перед отъездом? Он повернулся на спину и посмотрел в потолок, испещренный отсветами огней. Никуда идти ему не хотелось; здесь было тепло и спокойно, здесь словно существовал отголосок жизни, которую он знал раньше: просторные комнаты, хорошая мебель, вид на центр города. Ваня наконец не чувствовал себя одиноко; совместный вечер подействовал на него терапевтически и немного расслабил. Непривычно было находиться в компании Константина в такой обстановке: раньше они сидели в шуме ресторана, или куда-то ехали, или шли, или общались по телефону — оттого личная встреча в тихой квартире казалась особенной и одновременно знакомой. Волнами накатывало и спадало чувство дежавю; Муромец списывал его на тот постыдный эпизод с пьянкой, который до сих пор хранился где-то в недрах памяти. Они не говорили ни о чем серьезном, запланированные расспросы о жизни мужчины Ваня отложил до лучших времен: хватит на сегодня правды. Вместо этого Константин рассказал о питерской конференции — вид он при этом приобрел страдающий, будто не в культурную столицу ездил, а куда-то в глухую деревню. Среди сотрудников офиса он производил впечатление самого адекватного человека, поэтому на все важные мероприятия делегировали его (вдобавок к этому, только у него не было ни семьи, ни личной жизни, так что пазл для начальства сложился легко и просто). История с докладом была пересказана довольно кратко, название Ваня не запомнил: что-то там про процессы эксплуатации, автоматизацию, оптимизацию и другой набор случайных слов — словно генерировал тему искусственный интеллект. Куда больше внимания по итогу оказалось уделено противной воде в местном кулере, «Подписным изданиям» и поэтической тоске, которая прячется среди улиц. Половину воскресенья Константин потратил на бесцельное блуждание по городу под серым небом; фотографии он не делал — не видел смысла, в интернете можно найти фото Питера со всех сторон. Ваня слушал его с тихой улыбкой, полулежа на диване. Ему нравился поток эмоций, выдаваемый мужчиной так сдержанно и неловко, будто он привык говорить только по работе — сухими фактами и короткими формулировками. Даже возмущаясь чему-то, Константин звучал настолько интеллигентно, что в бандитское прошлое уже не верилось; образ человека высокой культуры идеально дополняли очки в черной оправе — Муромец вообще впервые видел его в очках, и картинка эта казалась ему настолько привлекательной, что он с трудом удерживал себя на приличном расстоянии от мужчины. Сойдясь на том, что Москва лучше, они переключились на жизнь Вани, аккуратно обошли тему родителей и немного поговорили о его работе и друзьях. К тому моменту вся еда уже была съедена, вино выпито, и усталость постепенно брала верх. Муромец рассказал только, как начал общаться с Алешей, специально упомянул своего бывшего парня: очень хотел посмотреть на реакцию. Константин удивленно приподнял брови, но от лишних вопросов воздержался — видимо, посчитал это невежливым. Ваня едва сам не спросил про его личную жизнь, вовремя осекся и замолчал на полуслове. Он не был уверен, что сможет выдержать подобную историю — в любой другой день, только не сегодня. Вместо этого он первым предложил пойти спать: заметил, как глаза мужчины темнеют от усталости. Внутри теплилось желание еще раз оказаться с ним в одной постели — не потрахаться, просто уснуть рядом. Однако Константин вновь проявил порядочность, попытался отправить Ваню спать в собственной кровати, где удобнее и мягче, однако Ваня мертвой хваткой вцепился в диван — и ему просто выдали одеяло. И вот сейчас он сверлил взглядом потолок. Как они уснули вместе в прошлый раз? Все дело в выпитом алкоголе? Он не помнил. Может, побыть маленечко наглым, пойти и просто лечь рядом? А там будь что будет. Муромец закрыл лицо рукой. Читать людей, в отличие от Алеши, он не умел, и поэтому до сих пор плохо понимал, как относится к нему Константин. Никаких намеков с его стороны не было — кроме объятий, но обниматься можно и с друзьями, и касания рук. Голова шла кругом от всех этих мыслей, в животе скручивалась тревога, и воображение рисовало безрадостные сценарии. Ваня вдруг не смог представить, что он кому-то искренне нужен — особенно сегодня, на фоне разговора с матерью. Он резко сел, оборвав невнятный поток воспоминаний. Мучительно не хотелось погружаться в эту пучину снова; он потер глаза, поднялся на ноги и медленно двинулся сквозь темноту. Лучше уж рискнуть. До спальни он добрался довольно тихо, крадучись, словно готовил нападение. Константин спал, и Ваня замер в дверном проеме, наблюдая, как размеренно поднимается и опускается грудная клетка. Внутри вместе с теплотой разлилось смущение. Еще была возможность отступить; план теперь казался неуместным. Зачем мешать? Вдруг мужчина проснется? Ему вставать рано, а тут Муромец со своими приступом то ли нежности, то ли одиночества. Он сам не заметил, как сделал несколько шагов, обогнул кровать, аккуратно опустился на край. Пару секунд он сидел неподвижно, сердце зашлось быстрым стуком. Одним слитным движением Ваня залез под одеяло, едва не столкнувшись с мужчиной. А потом вдруг почувствовал движение — Константин чуть повернулся к нему и приоткрыл глаза. Ваня готов был сорваться с места и бежать, но вместо этого застыл в ужасе. Его молча притянули ближе, и он оказался вплотную прижат к мужчине. От внезапных объятий по телу пошли мурашки, и Ваня зажмурился, пытаясь совладать с собой. Однако Константин был спокоен — и вскоре это спокойствие передалось и ему. Легкие наполнились теплым запахом, каким-то совсем домашним. Он поерзал немного, устроился поудобнее и невольно улыбнулся, когда наконец обнял мужчину в ответ.