Палаточный лагерь.

Джонни пробивает дрожью от ощущения чего-то настолько знакомого и родного. Влажный воздух заполняет легкие, утренняя, едва заметная прохлада приятно катится по потной спине, заставляя окончательно проснуться. Сбоку слышится привычный звук скользящего лезвия, сверху — приглушенный щебет только проснувшихся птиц. Спустя час они вновь отправятся в путь, как и обычно, но это мгновение умиротворения позволяет губам растянуться в легкой улыбке, закрывая глаза и закидывая голову назад. На лицо тут же падают мягкие лучи солнца. Первый месяц лета подходит к концу, но Соуп все еще не может привыкнуть к раннему рассвету и долгому дню. Хотя надо ли к этому привыкать, когда это лишь временно? Он не знает, но точно знает, что если и так, то определенно не зря он привык к почти постоянному нахождению Гоуста рядом с ним и ко всему, что с ним связано: тот же звон ножей, глубокое дыхание в наушнике и свист пуль, долгий взгляд и быстрый кивок, стук кулака об кулак и краткий, едва ли заметный поцелуй в затылок через плотную ткань. Даже сейчас он, притихнув и опустив плечи, опять сидел рядом, под боком. На его лицо, не закрытое сейчас маской, падала тень от зеленых листьев, находившихся в постоянном движении из-за небольшого, но ощутимого ветерка. Джон ценил абсолютно все моменты своей жизни, особенно с ним и особенно такие. Такие, какие можно вспомнить в особо трудные времена, унимая боль, и вовсе не важно моральная она или явно физическая. Какой бы ужасной не была служба, вызванная ей привычка жить настоящим давала такой нужный иногда покой. Способность отпустить прошлое (естественно, только плохую его часть) и не беспокоится о далеком будущем — это то, чего не хватало прошлому Джону. Джону, который видел кровь только на разбитых после прогулки коленках, еще не видевшему смерть и не чувствующему ужаса от пролетающих мимо самых ушей пуль. Такое прошлое он вспоминать любил. А еще любил думать о том, как выглядел маленький Саймон, как учился в школе и с кем тогда дружил. Разбивал ли он коленки? А умеет ли Гоуст кататься на роликах? А на коньках? Представления его громилы на коньках заставляет тихонько посмеятся, привлекая к себе заинтересованный взгляд, который действует как сорванная с гранаты чека, в которой оглушающий взрыв — не менее оглушающее количество вопросов от Соупа. Это забавно, почти мило, настолько, что Райли не сдерживается и гладит МакТавиша по голове, когда тот подсаживается ближе и липнет как щенок, соскучившийся по хозяину. Но он не был бы собой, если бы после этого не закатил глаза с цокающим звуком. Это не обидно, и точно не означает, что он раздражен, ведь он все еще легко улыбается, прикрывая глаза и отвечая на летящие в него вопросы от сержанта, который жмется к нему все ближе и ближе. Приходится даже пошутить, что если он не прекратит двигаться, он столкнет его с бревна. Кажется, что проходит целая вечность, пока солнце поднимается выше, а из палаток наконец начинают выбираться их товарищи. Натягивая маску, Гоуст слегка притаптывает уже давно потухший костер, на всякий случай. В плечо прилетает слабый удар кулаком и родной смех. День забирает с собой весь утренний уют и расслабление, время вновь быть злым и серьезным дядькой, убивающим людей. Ну, хотя бы лезвиями ножей, а не коньков