Exes

Опомнившись, Джисон позвал по имени мокрую и дрожащую проблему, стоящую на пороге. — Хёнджин? Ты меня слышишь? Внутри что-то екнуло — не сочувствие и не совесть. Раздражение. — Что случилось? — он не хотел этого спрашивать, но слова вышли сами — привычка быть хорошим, встроенная глубже, чем он думал, дала о себе знать. — Мне позвать Минхо? Имя упало в тишину коридора, расходясь эхом. Хёнджин вздрогнул так, что вода с его волос брызнула на дверь, и поднял глаза. Потерянные. Стеклянные, с отблесками паники. Как у человека на кануне крушения, который перестал цепляться. Их взгляды встретились — и в следующую секунду Хёнджин рванул. Рукав его серой куртки хлестнул по косяку, оставив на краске мокрый размытый след. Хан не пошевелился, только опустил взгляд в пол, где на светлом кафеле розовели четыре стекшие капли, размытые водой по краям. — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы. Как же он устал. От всего. От всех. От этого порога, на котором он стоял, как привратник, помехой в чужих жизнях. От мокрых следов на полу, которые ему теперь вытирать. Хан вдохнул с таким усилием, будто дышал через плотную ткань. И медленно выдохнул. Собрал себя по позвонкам и вернулся в спальню. Он знал, что должен сказать. Не потому, что хотел помочь Хёнджину, а потому, что он — удобный парень, и так будет правильно. Тот, что вправляет собственные переломы без анестезии, позволяя им срастаться криво, а чужие царапины бережно обрабатывает перекисью и заклеивает пластырем с нежностью, которая никогда не касалась собственной кожи. Минхо сидел на кровати — домашний, принадлежащий этому пространству целиком, с головы до кончиков пальцев, лежащих на клавиатуре ноутбука. Наушники сдвинуты на одно ухо — второе открыто, но Хан был уверен: он всё равно не слышал ничего, кроме голоса лектора, монотонно перечисляющего тезисы. Его лицо в свете экрана казалось отстранённым, сосредоточенным. Спокойные, чуть прикрытые глаза с длиннющими ресницами и чистые линии скул. Любимая родинка. Джисон разглядывал его, стоя в дверях. Запоминал. Решался. Но внутри, где-то за грудиной, что-то отчаянно вцепилось в рёбра и заскулило: «Промолчи. Просто ложись рядом, уткнись в бок. Укради эту ночь. Эту неделю. Ты имеешь право». Они же договаривались. В то утро, когда проснулись на диване в обнимку. «Давай проживём эту неделю, как раньше. Без них. Только вдвоём». Хан помнил, как Минхо тогда уткнулся носом ему в шею — мягко, по-кошачьи — и выдохнул: «Обещаю». Неделя. Всего семь дней. Не так много, чтобы забыть. Но достаточно, чтобы притвориться. И Хан наивно поверил… Он шагнул в комнату и остановился, когда ноутбук Минхо издал тихий сигнал — батарея на исходе. Младший стянул наушники с его макушки — аккуратно, боясь повредить. И услышал, как лектор на паузе перелистывает слайд. Хан повернулся к кровати, уже нащупал край одеяла, уже представил, как опустится рядом на согретый матрас, прижмётся к всё ещё своему парню спиной и они весь вечер будут смотреть глупые комедии. Представил так отчётливо, что почти почувствовал тяжесть чужой руки на своём плече, несдерживаемый смех и теплоту украденных поцелуев со вкусом колы и чипсов. Он наклонился ближе. Минхо не отстранился — замер, доверчивый, не понимающий, что происходит. Хан уловил, как дрогнули ресницы, как губы чуть приоткрылись — в ожидании или удивлении. Рука лениво скользнула сама, пальцы легли на плечо старшего, чувствуя, как затвердели мышцы. Другой он коснулся его щеки — очень мягкой. Сердце пропустило удар. Он хотел его поцеловать. Хотел забыть про всё, сделать вид, что ничего не видел и не слышал. Он всё ещё мог удержать его. Оставить себе, стереть чужое имя, носитель которого наверняка наворотит дел сам этим вечером. И ему должно быть плевать. Все тут взрослые и всё понимают. Хан почувствовал, как что-то внутри разжало пальцы. И он выдохнул — тихо, почти беззвучно. Губы, замершие в миллиметре от чужих, не сомкнулись для поцелуя. Пальцы дрогнули. — Там был Хёнджин, — вырвалось у него устало. Хан прикусил губу и отвёл взгляд. Тело не слушалось. Или слушалось чего-то другого — той части его, которая чётко осознавала, что бороться за того, кто колеблется — это не любовь. Это унизительно. — Весь мокрый и избитый. Он пришёл к тебе, но сбежал, как увидел меня. И вот он. Момент выбора. Не тогда, в разговоре три дня назад. А сейчас. Хан оставался так же близко, так же касаясь кончиками пальцев кожи, так же чувствуя чужое дыхание губами. И смотрел. Минхо приподнял голову, смутно улавливая нить происходящего, зрачки сузились, он дёрнулся и скинул ноутбук. Тот глухо ударился о матрас, съехал на край — Хан услышал, как стукнулся угол корпуса. Он видел, как старший вылетел в коридор, как его пальцы бешено скользили по тугим узлам шнурков и как тот шипел сквозь зубы. Что-то болезненное растеклось в груди от того, что эти секунды промедления, эти проклятые две секунды, которые тянулись для Минхо как вечность, оставались прощальным подарком для Джисона. И в эти секунды молчания погасли остатки нелепой надежды. — Он побежал по лестнице. Серая куртка… — Хан прижался спиной к стене. Открытая кожа скользнула по обоям, как по наждачке. — Надеюсь, он не натворит глупостей. Минхо всё-таки обернулся. Хан выдержал взгляд. Не отвёл первым. Просто смотрел, как смотрят на поезд, который уже тронулся, и ты знаешь, что не успеешь. — Спасибо, что сказал. Хан кивнул. Один раз. Коротко. Горло ошпарило и свело так, что улыбнуться не получилось — мышцы лица дёрнулись, застыв в странной, болезненной гримасе. «Спасибо, что сказал». Как курьеру, который принёс посылку и уже не нужен. Не «прости». Не «я вернусь». Не «подожди меня». — Там ливень, надень куртку… — младший потянулся, почти схватил его за локоть, но пальцы соскользнули. Минхо уже скрылся за поворотом лестницы, в последний момент сдернув с крепления связку ключей. Грохот шагов — гулкий, частый, — как таймер, отсчитывал последние минуты их отношений. Даже попытавшись, Хан бы не догнал. И не должен был. Он не хотел быть свидетелем того, как Минхо догонит того, из-за кого уже нарушил обещание. Джисон закрыл дверь. Вернулся в зал. Коты сидели на диване — три пары глаз, светящихся в полумраке, как маленькие жёлтые луны. Дори моргнул первым — веки опустились плавно, как шторки в старом театре, где спектакль окончен. Суни потянулся, выгнул спину и уставился на дверь, за которой только что исчез его хозяин. Дуни просто сидел — неподвижно, как статуя, и смотрел на брошенного Джисона. Парень опустился на корточки перед ними. «И вы туда же», — подумал Хан, протягивая руку. — Ваш папа ушёл, — Дуни моргнул медленно и уткнулся носом в ладонь, обнюхивая. — А мне пора собираться, хулиганы. Он встал — колени хрустнули, как сухие ветки. Подошёл к комоду, не глядя нащупал бархатную коробочку, которую обнаружил вчера. Ту самую. Она лежала под стопкой старых футболок — Минхо не особо потрудился её спрятать. Знал, что Хан никогда не лез в чужие шкафы. И сделал то, что не позволял себе раньше: открыл крышку. Два кольца. Почти одинаковых. Джисон смотрел на них долго — так долго, что металл начал мерцать, расплываться, превращаясь в два золотых пятна. Он закрыл коробку и положил обратно чужую вещь. Не ему решать, что делать с обещанием, которое так и не стало их. Он не плакал. Слёзы пришли бы позже — когда он останется один в собственной квартире, в которую вернётся, как только разберётся с вещами. Дальше всё на автомате. Джинсы — в сумку. Толстовку — туда же. Ноутбук — отдельно, между слоями мягкой ткани. То, что три года назад он раскладывал по полкам с таким трепетом, сейчас отправлялось обратно комками, в недра спортивных сумок. Достал из ящика свой свитер — тот, который Минхо давно уже присвоил. Хан смешно хмыкнул, вспомнив этого большого кота в белой пушистой шёрстке. И задался вопросом: где эта чёртова грань? Он замер, почти ласково погладил мягкий ворс, прощаясь, и вернул обратно. Пусть останется здесь. Пару дней назад он в шутку сказал Минхо: «Если придётся уходить — я не буду, как в дорамах, в спешке сгребать вещи. Это неуважение. К нашим трём годам. К нам обоим». Минхо тогда улыбнулся — краем губ, сонно, — и поцеловал его в макушку. «Не придётся». Сейчас Хан стоял посреди зала и делал именно то, что обещал не делать. Сгребал. В спешке. Потому что оставаться дольше означало разбиться вдребезги о каждую совместно выбранную вещь. К счастью, последние дни он невольно цеплялся взглядом за каждую. Запоминал, где что лежит. «На всякий случай». Оказалось — не зря. Напоследок он насыпал полные миски котам и оставил ключи в почтовом ящике. На металлическое дно они упали с резким, тоскливым звоном — как монетки в колодец желаний. «На случай, если потеряются», — повторил он их старую договорённость. Договорённость, которую они заключили, когда всё только начиналось. «На случай, если один из нас уйдёт», — поправил он себя. Потому что «потеряться» — это эвфемизм для взрослых, которые боятся слова «конец». «Ты всегда был удобным, Хан Джисон», — сказал он себе. Не вслух — просто одними губами, чувствуя, как уличный холод обжигает язык. — «Удобным другом. Удобным парнем. Удобной жертвой». Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой, без капли веселья — просто спазм лицевых мышц, не имеющий ничего общего с радостью. — Больше не буду. Он развернулся и пошёл. Не оглядываясь. Не замедляя шаг. Впереди горела неоновая вывеска круглосуточного — синяя, дрожащая в дождевой дымке. Хан толкнул дверь. В его квартире его ждал пустой холодильник. И больше ничего. Он взял с полки упаковку рамена, банку колы и пачку печенья. Рассчитался картой, которая утром перестанет быть «общей». И вышел обратно под дождь. Никто его не ждал. И впервые за три года — он был этому рад.

⊹────⊱✠⊰────⊹

Лестничные пролёты мелькали перед глазами — серый бетон, хромированные перила, таблички эвакуационных пожарных выходов. Минхо перепрыгивал через три ступени, и каждый раз, когда подошва ударяла о край, голени отзывались тупой болью и выбивало дыхание. Он бежал туда, где за секунду до того мелькнула в стекле балкона одного из пролётов между этажами серая куртка. Вылетев на улицу, Минхо ослеп. Дождь бил в лицо — не каплями, а сплошной стеной. Он разглядел знакомый силуэт в метрах ста впереди — у края освещённого пятачка у светофора. — Хёнджин! — удары заглушали голос. Минхо не крикнул больше ни слова — понял, бесполезно. Всё, что нужно было сказать, он уже прорычал себе под нос, перепрыгивая лужи. Следы на асфальте исчезали в следующую секунду. «Детский сад. Снова бежит. Пришёл к нему сам и снова на попятную». Мысли налетали обрывками — ни одной цельной. «Насколько привык спасаться бегством? Ничего, он выскребет этот уродливый паттерн из него целиком и полностью». Сигнал светофора перед младшим переменился на зелёный. Минхо рванул быстрее — пока их не разделили. Брусчатка под ногами стала смертельно скользкой, кроссовки не держали сцепление, он чуть не падал, но не сбавлял скорости, лишь цепляясь за инерцию. Тело, переполненное адреналином, вспоминало утренние пробежки годичной давности. Мокрый шнурок хлестал по щиколотке, но Минхо не замечал — всё его внимание было там, впереди, на знакомой спине. Хёнджин бежал на удивление легко — для того, кто устроил внезапную внутреннюю распорку многолетних опор Минхо. Кроссовки почти не касались асфальта, будто тело весило меньше, чем должно. Но его обувь утопала в лужах по щиколотку. Шаги беглеца тонули в дожде, растворялись, и Минхо слышал только собственные — тяжёлые, чавкающие, прерывистые. «Какого чёрта ты убегаешь, Хёнджин?» Он не помнил, прорычал это сейчас вслух или пять лет назад, когда слушал в сотый раз гудки и автоответчик. Хёнджин бежал так, будто свора дышала в затылок. Неуклюже, сбиваясь, но быстро. Силуэт то появлялся, то исчезал в стене воды. Воздух стал гуще. Или лёгкие больше не слушались? В груди разрасталось удушье, но Минхо догонял. С каждым шагом — ближе. Серая куртка становилась чётче. Уже можно было разглядеть, как капюшон съехал, открывая макушку — тёмную, коротко стриженную. Короткие волосы. Минхо споткнулся. Не физически — внутри. Ритм бега сбился на долю секунды, в голове что-то щёлкнуло — и он снова увидел того мальчишку, который тащил его за руку сквозь предпраздничную толпу в торговом центре — рывками, нетерпеливо, как щенок на поводке. — Если бы ты мог заглянуть на пять лет вперёд, как думаешь, что бы ты увидел? Нелепый по-детски дурашливый вопрос, на который Минхо ответил не думая. Первое, что пришло на язык, вырвалось раньше, чем он успел придать этому хоть какой-то смысл. — Универ. Надеюсь, уже буду жить один. А ты? Ты это к чему вдруг? — Просто, — Хёнджин притих, уставившись на витрину, скользя восторженным взглядом по блестящим упаковкам. Там, где Минхо видел просто вещь, Хёнджин умудрялся разглядеть историю. — И ты будешь со мной, — добавил Минхо, уже погрязший в искрах, загоревшихся в лисьих глазах. — Эй, я не к этому, — Хёнджин залился румянцем и смущённо забормотал, дёрнул плечом, но руку не отнял. Только пальцы сжались на ладони Минхо чуть крепче. — Меня пугает… мысль, что после школы всё изменится. Что мы изменимся. — Мы изменимся, — подтвердил Минхо. — Эй! — Но это не значит, что мы не сможем сохранить то, что нам действительно важно. Хёнджин посмотрел на него — удивлённо, с лёгкой растерянностью, как будто видел его впервые или узнавал заново. Взрослый Минхо мог признаться, что не смог. Ничего он не смог. А его Хённи, обещавший, что они никогда не расстанутся — сбежал. Злость ударила в горло свежей волной. Мозг вырисовывал заученный образ школьника перед собой, норовя стереть последние пять лет из памяти. Расстояние сокращалось. Десять метров. Восемь. Пять. Ещё чуть-чуть — и он вцепится. Минхо протянул руку, почти дотянулся плеча, но промахнулся, вцепился в капюшон, рванул так, что Хёнджин захрипел, а ткань треснула. Младший кривовато качнулся, на секунду потеряв равновесие — и Минхо успел. Он вцепился пальцами в мокрую ткань наотмашь и с силой развернул к себе лицом. — Какого чёрта ты снова убегаешь? — рявкнул старший ему в лицо, встряхнув. Плечо хрустнуло под пальцами, но он не ослабил хватку, вдавливая пальцы в кость. — Слышишь меня, мать твою?! Хёнджин замер от испуга — от внезапного рывка, от которого надрывно закашлялся, складываясь пополам. Минхо попытался удержать, но тот дёрнулся от него, как от чумного. Резко, с такой силой, что мокрой ткани удалось выскользнуть. — Не трогай меня, мне больно. Младший отшатнулся, стараясь удержать дистанцию, и врезался спиной в фонарный столб так, что лопатки пронзило острой вспышкой, а в зубах заломило. — Не трогай, — повторил он, уже тише, хрипя, когда к нему снова хотели приблизиться. — Не подходи. Дождь заливал глаза, но Минхо не моргал — он всматривался в то, что рисовал в голове после слов Хана, и понимал: реальность страшнее фантазий в десять раз. Минхо с ужасом понял, что не узнаёт его. Не потому, что изменились черты — нет. Исчезло что-то другое: огонь, наглость, та детская вера в то, что мир не посмеет и пальцем его тронуть. Осталась только тень. Следы на лице были не от случайного падения — их оставила чужая ладонь по касательной. И его ударили не для того, чтобы увидеть кровь. А чтобы покалечить изнутри. — Не подхожу, — Минхо поднял руки, не понимая, почему его трясет. Не от холода — от того, что он видел перед собой.— Что произошло? — Не важно. Не твоё дело, — Хёнджин сжал рукой ткань на груди так, что костяшки побелели. Минхо резко выдохнул, пытаясь поймать взгляд младшего, но тот смотрел на мусор на асфальте у носков насквозь промокших кроссовок. — Моё, — Минхо шагнул вперёд — быстро, так, что Хёнджин непроизвольно дёрнулся, снова врезавшись спиной в столб. — Тебе не кажется, что ты опоздал? На пять лет, — Хёнджин наконец поднял глаза, в которых горела ярость. — Сейчас ты мне никто. — Тогда зачем пришёл? — вопрос прозвучал тихо. Глаза Хёнджина расширились. В них мелькнул ужас. Он знал ответ и ненавидел его. — Ошибка в навигации. Я уже жалею, — Губы тряслись, но голос стал ледяным. — Отъебись. Морозился неделю — и тебе было похуй. Вот и вали. Выпалив это, Хёнджин так и застыл на прерывистом вдохе, ошеломлённый своим безрассудством. — Мне теперь тоже похуй. Я недалёкий, не сразу понял, что ты снова молчишь, раз выбрал не меня. — Снова? — Минхо шагнул ближе. Тот даже не моргнул. — Ты про тот раз, когда исчез и я искал тебя два года? Пока ты развлекался в другом городе? — Я не мог вернуться! — Не мог или не хотел? — Минхо наклонил голову и усмехнулся сухо и зло.— Ты мог вернуться через неделю. Месяц. Купить билет любой момент и поговорить. Да хотя бы позвонить. Но ты предпочёл сделать вид, что меня не существует. Удобно, правда? Хёнджин ощутил резкую вспышку агрессии. — Вернуться для чего?! — голос сорвался на крик. — Я был ребёнком, Минхо! Мне было семнадцать. Я не знал, как это пережить. Извини, что не соответствовал твоим ожиданиям по части героизма, — Он дёрнул головой, отбрасывая мокрую чёлку со лба. — Хотя похуй. Знаешь, что самое смешное? Мне сегодня уже разъяснили по пунктам, как видишь, что я хреновый сын, паршивый друг и отвратительный парень. Младший указал на своё лицо, и уголок его губ дёрнулся — не улыбка, а тик. Дождь чуть затих, мелкой моросью капая на нервы. — Даже так я искал тебя. — И что? Нашёл? — Хёнджин выпрямился, оторвал спину от столба. Шагнул навстречу — сам. — Напомню, ты сделал вид, что мы не знакомы. Ты просто… жил дальше, — он усмехнулся коротко и колко. — Трахал Хана. Кольцо выбрал. Забыл? А я тут влез со своими чувствами. — Ты выстроил эту стену. Не я, — Минхо не отвёл глаз. Голос стал ниже. — Ты с первых секунд смотрел на меня как на врага. Я боялся спугнуть. — Честно, лучше бы мы вообще не встретились. Никогда. Ни семь лет назад, ни сейчас, — Хёнджин отвернулся медленно, почти лениво. Показывая, что не намерен продолжать и хочет уйти. — Возможно, но у меня изначально не было ни единого шанса не влюбиться в тебя. Хёнджин замер. Слова ударили не в грудь — в лицо. Он стоял, не двигаясь, отказываясь верить. Он не верил. Ни единому слову. — Повтори, — голос младшего утонул в дожде. Минхо молчал. — Повтори, — он развернулся и в его глазах не было радости или облегчения. Там был страх. — Скажи это ещё раз. Я хочу понять, врёшь ты или нет. Минхо схватил его за подбородок — грубо, пальцами сжав так, что тот не мог отвернуться. Заставил смотреть в глаза. — У меня изначально не было ни единого шанса не влюбиться в тебя, — прорычал он, почти по слогам. — В тебя. Вот в этого, — он смахнул со лба его мокрую чёлку, — идиота, который снова собрался исчезнуть. Доволен? Хёнджин ударил. Толкнул в грудь с такой силой, что Минхо оступился на мокром асфальте. Младший смотрел на свои дрожащие руки, потом на Минхо, потом снова на руки. — Ты… — выдохнул он. — Ты не имеешь права это говорить, раз выбрал… — Не выбирал я, — Минхо стоял, глядя на младшего в упор. — Я рассказал Джисону всё тем же вечером и пообещал неделю. Всё рассказал. Если постоянно вариться в этом — свихнёшься. — Хуже, чем сейчас, уже не будет. — Я уже не знаю тебя, — добавил Минхо, и его голос стал ровным, почти безжизненным. — Я уверен в своих чувствах к тому семнадцатилетнему мальчику, но не… — Явно не к избитому утопленнику, — Хёнджин коснулся разбитой скулы и скривился — от боли и омерзения. — Тебе нужен был тот — беззащитный доверчивый слабак. Прости, что вырос. — Ничего ты не понял, — Минхо схватил его за запястье, не давая отдёрнуть руку. — Ты хочешь уверенности, что мы не пожалеем потом. Но я не могу этого гарантировать, — сжал сильнее. — Но мы уже разрушили всё, что строили друг без друга. Давай попробуем построить что-то вдвоём. Ты сам сказал: хуже, чем сейчас, уже не будет. Хёнджин стиснул челюсти и замолчал. — Замёрз? — спросил Минхо. Он чуть ослабил хватку, но не отпустил. — А ты не видишь? Идиотский вопрос. — Тогда чего стоишь? — Минхо протянул свободную руку ладонью вверх. — Пошли отсюда. Хёнджин смотрел на эту руку, но не пошевелился. Минхо её не убрал. — Я тоже не буду тебе ничего обещать, — произнес Хёнджин пустым голосом. — И сбегу, если не вывезу. Я уже… не вывожу. — Ты всегда сбегаешь, когда страшно. Не удивишь. — Нам больше не семнадцать. Это будет больнее, чем в прошлый раз. — Даже так, — Минхо сделал шаг. Сам. Не дожидаясь. — Даже если это будет худшим из кошмаров, мы хотя бы попробуем. Хёнджин медленно поднял руку. Не к протянутой ладони Минхо — выше, к его лицу. Пальцы сжались в кулак, правильно, как когда-то учил Чанбин, замахнулся — резко, от плеча. Порыв ветра хлёстко ударил первым, но Минхо даже не почувствовал, не сводя взгляда с парня перед собой. Минхо перехватил его руку в воздухе — в самый последний миг, когда костяшки уже почти коснулись скулы. Схватил крепко за запястье, а после скользнул по мокрой ледяной ладони и переплёл их пальцы. Хёнджин попятился, стараясь выдернуть руку, но старший шагнул навстречу. Младший остановился, его бледное лицо умывалось безостановочным дождём, и Минхо не мог разобрать, плачет он или нет. — Иди ты, — прошипел Хёнджин. — Иди ты… — голос сорвался. Он шагнул вперёд. Не к руке — прямо в грудь Минхо, уткнулся лицом в его мокрую футболку, вцепился пальцами в ткань так, что побелели костяшки. И замер. — Котёнок, — сорвалось с губ раньше, чем Минхо успел обдумать. Хёнджин вздрогнул. Минхо не обнял его. Стоял, чувствуя, как дрожит чужое тело. Потом медленно поднял руку и положил на затылок Хёнджина — без нежности, но не отпуская. — Всё, — сказал он тихо. — Хватит бегать. Хёнджин кивнул. Ноги сами несли Минхо в сторону подъезда. Он шёл, не чувствуя, как вода хлюпает в кроссовках, — только ледяную руку Хёнджина в своей. Минхо не смотрел на него. Боялся. Боялся, что если увидит это лицо ещё раз — разбитую губу, синяк под глазом, эти пустые глаза, — то не сможет сдержаться и полезет в душу. Но руку не отпускал. — А Джисон… — совсем тихо раздалось за спиной. — Не сейчас, — Минхо остановился, сжал его пальцы так, что Хёнджин зашипел. — Сейчас ты. Потом я разберусь с остальным. Пошли ко мне. — Это жестоко. — Зато честно. Дождь стихал. Или им просто стало окончательно всё равно на него. — Поехали ко мне, — Хёнджин мотнул в сторону парковки. — Поехали. В салоне Минхо включил печку на полную — воздух сразу стал горячим, обжигающим после уличного холода. Он достал с заднего сидения сухое полотенце, приготовленное для спортзала, и молча кинул Хёнджину на колени. Тот не двинулся. Сидел, уставившись в одну точку на приборной панели, мокрый, ссутулившийся, с прилипшей ко лбу чёлкой. Минхо сам накинул полотенце ему на голову и начал вытирать волосы — грубовато, без нежности, но аккуратно, обходя разбитую губу. Хёнджин сначала напрягся, дёрнул плечом, но через секунду закрыл глаза и позволил. Просто сидел, и не открывал их даже когда Минхо убрал руки. Квартира Хёнджина встретила их сквозняком и лужами на полу. Окно на кухне было распахнуто настежь. Минхо отправил младшего в душ, а сам закрыл окно. Тот не спорил, исчез за дверью. Не включая света, Минхо прошёл на кухню, запнулся о порог, пока доставал телефон. Экран горел синим в полумраке. «Хан. Я не вернусь сегодня. Поговорим завтра». Повис над сообщением. Потом стёр слово «сегодня». Написал просто: «Я не вернусь. Поговорим завтра». Отправил. Выключил звук и убрал телефон в карман, не глядя, прочиталось ли. Где-то на периферии мелькнула надежда, что Джисон не забудет покормить котов. Он нашел спальню. Ожидал увидеть хаос творческого человека — разбросанную одежду, коробки с косметикой, гирлянды и приклеенные фотографии. Невольно выискивал хоть что-то знакомое. Раньше комнатушка младшего в квартире матери тонула в моментах жизни, а сейчас в стерильном порядке, будто здесь никто и не жил. Или хозяин всегда был готов исчезнуть. Минхо вытащил из шкафа сухую футболку, штаны, боксеры, положил на край кровати. Снял с себя мокрый верх, вытер голову местным полотенцем и натянул первую попавшуюся футболку, светлую и чужую, пахнущую незнакомым кондиционером. Подумав еще, всё же решил расстаться и с насквозь мокрыми штанами, сменив их на шорты. Потом оставил комплект у двери ванной, предупредил: «Одежда здесь». Вода стихла. Хёнджин вышел в футболке, которая висела на нём мешком, влажные волосы, глаза красные. Он не смотрел на Минхо. Стоял, переминался, пока старший не подошёл, не взял за плечо и не повёл к спальню. — Ложись. Хёнджин лёг. Минхо натянул на него одеяло до подбородка, поправил край, укутывая, как ребёнка. Сам лёг рядом — поверх одеяла, оставляя пространство. Они лежали в тишине. Только дождь за окном — уже не стеной, а редкими каплями, и дыхание. Хёнджин коснулся лбом его груди. Прижался. Осознание этого заставило сердце пропустить удар — но Хёнджин подался еще ближе, прикрыл глаза, словно боялся, что если откроет, то всё исчезнет. Он до щемящей боли в груди напоминал прежнего себя, хотя черты уже утратили прежнюю детскую мягкость. Ранимого. Милого. Очень красивого. Маленького и хрупкого, волшебного до невозможности и заученного им до мельчайших деталей. Красивого, как божество, и столь же безжалостного в словах. Хёнджин шмыгнул заложенным носом, стараясь производить как меньше шума. Минхо не шевелился, не дышал. И если бы мог, остановил бы стук собственного сердца. Время потеряло смысл. Он почувствовал, как футболка у груди намокает от горячих слёз. Как пальцы младшего вцепились в его спину крепко-крепко, до синяков, комкая ткань. Хёнджин цеплялся за него так отчаянно, словно Минхо собирался сейчас же уйти и не вернуться. Его тело сотрясали беззвучные рыдания, и казалось, младший вот-вот рассыпется у него в руках. Минхо не думал ни секунды. Прижал к себе так, будто хотел впитать под кожу. И впервые за долгое время знал, что это правильно. Рука сама гладила дрожащую спину, другая зарылась в ещё влажные волосы на затылке. Не говорил ничего. Просто держал, обжигаясь о дыхание и прикосновения. Надеялся, что выплакав всё напряжение, ему станет хоть чуточку легче. Здесь существовали только они. И Минхо не помнил, как сдался усталости и уснул.  Ночью он просыпался снова и снова — от любого движения, от каждого всхлипа рядом сердце уходило куда-то вниз. Но младший не просыпался. Минхо отпускало, и он с трудом возвращался в дрему — зыбкую, как осенний воздух. Ему снился холодный автобус. Запотевшее стекло, сквозь которое мир казался размытым — далёким, ненастоящим. А потом он увидел его и выдохнул с облегчением, замечая в тёплом шарфе. Школьник запрыгнул в автобус, шмыгая красным носом, и рухнул на сиденье рядом. Сразу — к уху, шепотом. — Говорил же, что не опоздаю. Хёнджин улыбнулся — так по-детски, что красноватые щёки поползли вверх, прикрывая глаза, и не хотелось напоминать, что предыдущие два раза он не успел. Минхо упрямо предлагал дождаться парня на его остановке, но тот настаивал на неоправданной «экономии», очередной раз несясь после дополнительных по промерзшему асфальту, рискуя расшибить себе лоб. Ли побеждённо выдохнул и потянулся за чужой ледяной рукой, сунул её в свой карман. Пальцы были тонкими, костяшки острыми — Минхо сжал их крепче, чем нужно, пытаясь согреть. — Решил уже, что подарить маме? — Не совсем. Ей сложно угодить, — Хёнджин хлюпнул носом, почесал подбородок о плечо и стал рассказывать о последних шести часах, которых они не виделись. — Наша следующая, — опомнился младший и легонько погладил его ладонь. Прикосновение было невесомым, щекотным и почти нереальным. А потом Хёнджин привстал, и пальцы выскользнули. Минхо хотел встать следом, но брелок на рюкзаке застрял — впился в край сиденья, дёрнул назад, не пуская. Он рванул, чуть не сломав крепление, и в этот момент автобус занесло — тело повело вбок, и он машинально схватился за спинку. А потом увидел шарф. Забытый на пустом сиденье. Тот самый. Его первый подарок. Он узнал бы эту вязку где угодно. Шерсть была уже слегка свалявшейся и истёртой от частой носки, и когда Минхо взял её в руки, пальцы вспомнили — как он подбирал цвет, как прятал коробку, как волновался, что Хёнджину не понравится. Глупо. Так глупо. Ведь теперь он с ним не расставался. Минхо поднял голову. Автобус был переполнен — люди стояли в проходе, давили плечами, дышали в затылок. Вечер. Праздники. Чужие тела сжимали пространство, делая воздух тяжёлым. Минхо задыхался, но не мог остановиться. Он увидел возлюбленного в начале салона. У самой двери. Родные плечи, прямая осанка, коротко стриженная макушка и длинная шея. Минхо двинулся вперёд, протискиваясь сквозь толпу. Чужие локти впивались в рёбра, кто-то наступил на ногу, но он не чувствовал. Только смотрел — не отрываясь, жадно. — Хённи, — позвал он. Голос сорвался, прозвучал чужим. — Ты оставил… Но тот не оборачивался. Не слышал. Или не хотел. Минхо попытался взглянуть в окно — поймать отражение. Стекло дрожало от вибрации, лица расплывались в жёлтом свете фонарей, и он не мог понять, где реальность, а где — помутнение от духоты. Он почти дотянулся. Ещё шаг. Ещё. Внутри всё кричало от нетерпения. Он хотел прикоснуться — сейчас же, немедленно, уткнуться носом в чужую шею, вдохнуть тот запах, который помнил пять лет, который снился по ночам. К своей первой любви. К той, которую потерял. Сердце колотилось так, что Минхо слышал его в ушах. Он протянул руку. Пальцы почти коснулись плеча — того самого, родного, заученного до дрожи. И в этот момент автобус дёрнулся. Минхо пошатнулся, схватился за поручень, и фигура ускользнула — выскользнула из-под пальцев. Автобус повело в сторону, незнакомец в строгом пальто схватился за поручень — и край рукава съехал, открывая запястье. Маленькая родинка. Там, где у Хёнджина никогда не было ее. Минхо смотрел на это пятнышко и не мог дышать. Не потому, что ошибся. А потому, что понял: он готов был поверить, что это Хённи. Даже с родинкой. Даже без шарфа. Даже без лица. Он стоял посреди пустого автобуса — люди вышли за секунду, растворились, будто их и не было. Сжимал в руке чужой шарф, который пах уже не Хёнджином. Ничем. Автобус качнуло ещё раз. Минхо закрыл глаза. И вспомнил, что не видел его последние пять лет. Открыл глаза. Автобус был пуст. Шарфа в руке не было. И сердце всё ещё стучало — тревожно, болезненно до судорог. Холод добрался до него раньше, чем осознание. Минхо распахнул глаза, ощущая, что продрог до костей. Узкая серая полоса просочилась сквозь щель штор и легла поперек кровати — ровная, как разрез. Одеяло сползло на пол, Хёнджин съёжился калачиком у его груди. Минхо приподнялся на локте — тело ломило от неудобной позы, воздух оседал на голых плечах ледяными мурашками. Он потянулся к краю кровати, подхватил одеяло и накинул обратно — на Хёнджина, на себя, как попало. Младший даже не пошевелился. Спал так, будто провалился глубоко-глубоко в кроличью нору, где его никто не достанет. Минхо смотрел на тени под дёргающимися ресницами, на приоткрытые губы, с которых срывалось едва слышное сопение — прерывистое, согревающее. Он придвинулся ближе, уткнулся носом в чужую макушку и закрыл глаза. Холод отступил.