Exes

Длинные пальцы, с идеально обработанными ногтями, безотчетно нашли край пояса вафельного халата. Теребили, закручивали в жгут, распускали. Кожа под тканью горела от напряжения, которого он не выпускал наружу. На лице еще держался рабочий макияж — вечерний, глубокий, делающий глаза больше, словно пигмент служил увеличительным стеклом. Хёнджин знал, как это выглядит. Знал, на что смотрит камера. И знал, на кого он смотрит в ответ. Он смеялся легко, рассказывая о сегодняшней съемке — о том, как влетел в чужую примерочную, и только спустя время заметил другую модель, которая слышала, как он ругается с заевшей молнией на джинсах. А микрофон-петличка всё это время висела на вешалке с прошлым образом, и звукорежиссер полчаса слушал этот спектакль. История была забавной. Он был в ней — собранный, красивый, владеющий собой. Но взгляд, брошенный в объектив, был другим. Он смотрел в черный глазок камеры так, как смотрят в темноту, когда знают, что там кто-то есть.  Приходи. Посмотри. Дотронься. Он ловил себя на том, что наклоняется ближе к камере. Светло-серый халат скользил по плечам, и вырез при каждом движении открывал грудь на ничтожные сантиметры. Пальцы неторопливо поднимались к шее, оглаживали ключицу, задерживались на звене цепочки, игриво постукивая по металлу ногтем. Жест был ленивым, почти небрежным — но нарочитым. Медленно, с нажимом, он провел языком по нижней губе — влажно, будто пробуя вкус. И только потом заговорил снова, тише, будто стена звукоизоляции отсекла весь мир. На экране лента комментариев стремительно ускорялась, но он даже не взглянул на нее. Неожиданный новый формат имел успех. — Иногда так хочется просто взять и… — пауза, и комментарии хлынули потоком, — выпасть из сети. Ненадолго. С кем-то, кому не нужно напоминать, что ты существуешь. Кто помнит, как ты пахнешь, когда… — он запнулся, и улыбка стала чуть шире, чем нужно, — когда теряешь контроль над голосом. Понимаете? Слова вышли раньше, чем он успел их поймать. Эфирная тишина стала вдруг осязаемой: тяжелой, плотной, как вата, забивающая горло. Что-то кольнуло под ребрами. Не боль — так, предупреждение. Он рассмеялся — громко, с нарочитой легкостью, откидывая голову назад, открывая шею. — На вас тоже так влияют мелодрамы, да? Или это я после съемки такой чувствительный? Ладно, хватит грустить! Всем спасибо за компанию, целую! Он коснулся пальцами губ, послал в камеру быстрый воздушный поцелуй — и нажал кнопку «завершить». Комната сжалась. Без красной лампочки, без ленты комментариев, без его отражения в объективе она стала тесной, пустой, слишком тихой. Халат вдруг оказался неудобным — задрался, открывая колени, которые он тут же сжал. Пальцы, еще секунду назад такие уверенные, дернулись к телефону, лежащему на столе экраном вниз. Хёнджин перевернул его. Чат с Минхо был открыт. Ссылка на трансляцию — отправлена больше часа назад.  Непрочитана. Он смотрел на серую галочку, и каждая секунда этого взгляда была ударом. Где-то в районе солнечного сплетения начало разрастаться глухое напряжение, которое он пытался задавить дыханием. Вдох — раз. Выдох — два. Он мог быть занят. Он и был занят. Они не виделись четыре дня. Хёнджин честно держал себя на привязи: не писал первым, не появлялся без предупреждения, не требовал внимания. Лишь пару дней назад заглянул к нему на работу за кофе — там старшего не оказалось, а Уён поделился, как страдает в одиночку, работая ежедневно, потому что их общий знакомый выбил себе недельный отгул. С того дня строгач впивался в шею все глубже, и это молчание уже начало превращаться в физическую вещь — в тяжесть в груди, в привычку пальцев постукивать по столу, в дрожь, которую приходилось гасить, сжимая челюсть. Два дня. Ровно столько мысль о том, что Минхо со своим парнем трахаются днями напролет, была сродни агонии. Хёнджин представил это слишком отчетливо: чужие руки на чужой коже, чужие губы, чужое дыхание, сбитое в такт. Больно прикусил губу — до вкуса железа, до резкой вспышки, которая должна была перекрыть картинку. Не перекрыла. Он отбросил телефон на диван, как будто тот мог обжечь. Тот мягко стукнулся о подушку и замер. Экран погас. В комнате снова стало тихо. Только увлажнитель в углу чуть гудел — монотонно, ровно, как насос, выкачивающий из него спокойствие. Хёнджин обхватил себя руками, чтобы не разлететься. Не сейчас. Не из-за этого. Не из-за того, что Минхо, возможно, даже не знает, что сегодня его губы пахли солью и миндалем, а шея была открыта только для него. Он сидел так минуту. Две. Потом медленно выдохнул, поднял телефон, открыл чат. Серая галочка все еще была серой. Хёнджин усмехнулся одними уголками губ. Усмешка вышла кривой, совсем не такой, какой он показывал камере. — Ну и ладно, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. Пальцы нашли пояс. Халат рухнул на пол — то, что еще минуту назад было приманкой, теперь валялось серой тряпкой. Хёнджин шагнул из ткани прочь, перешагнул, не глядя, оставляя её за спиной. Голое тело горело. Если бы можно было сбросить и кожу — он бы сделал это, не задумываясь. В душе он смывал с себя не только макияж и высохший пот. Вода была обжигающей — он накрутил вентиль до упора, и пар затянул зеркало, стирая его отражение. Не хотелось смотреть. Мочалка ходила по коже жестко, до красноты. Сдирала чужие прикосновения, которыми сегодня был упакован: поправили ворот, нанесли текстуры, хлопнули по плечу. Чужие. Не те. А потом — звук. Писк электронного замка. Щелчок. Кто-то вошёл в квартиру. Хёнджин замер под водой, не открывая глаз. Сердце ударило в горло. Он ждал этого четыре дня. Он знал, как это будет. Минхо войдёт без стука. Прислонится к косяку ванной, скрестит руки на груди, но не расслабленно — напряжённо, сцепив челюсть так, что желваки заходят. Будет молчать. Смотреть. Долго, неотрывно, с той кошачьей ленцой, но сейчас в ней не будет лени — в ней будет голод. Хёнджин представил его взгляд, скользящий по мокрой спине, по позвонкам, которые хочется пересчитать губами, по округлым ягодицам — и как от этого сожмется собственная дырочка. Представил, как Минхо держится из последних сил, потому что привык контролировать всё. Потому что не умеет иначе. Но сегодня — не сможет. Когда Хёнджин начнёт задыхаться от этого взгляда, Минхо шагнёт вперёд. Схватит за затылок — грубо, пальцы вопьются в мокрые волосы, натянут, запрокидывая голову. Хёнджин почувствует его дыхание на шее — горячее, рваное, срывающееся. Услышит голос, севший от напряжения: — Добился своего? Не вопрос. Обвинение. Хриплое, злое, с таким отчаянием, что у Хёнджина подкашиваются колени. И он не успеет ответить — Минхо вдавит его щекой во влажную плитку, коленом грубо раздвинет бедра, пахом прижмёт ягодицы. Одной рукой будет держать за шею сзади, не давая повернуться. И возьмёт. Сразу. Без подготовки.  Хёнджин почувствует, как стенки сжимаются от боли и неожиданности, как в горле застревает крик. Но Минхо не остановится. Он войдёт глубже, навалится всем телом и задвигается — резко, рвано, без ритма, как будто уже не контролирует ни тело, ни дыхание, ни то, как пальцы впиваются в бедро, оставляя синяки. Каждый толчок — срывающийся голос, который Хёнджин никогда не слышал. Минхо не владел собой. Он брал не потому, что хотел доминировать — он брал потому что не мог иначе. Потому что эти четыре дня, трансляция, язык, скользнувший по губе, сорвали последние предохранители. Потому что он хотел Хёнджина настолько, что готов был разорвать его, лишь бы быть внутри. Рука скользнула вниз сама — раньше, чем он решил. Не от желания. От гнева. На Минхо, который молчит четвертый день. На собственную созависимость от его молчания. На тело, которое предавало — подстраивалось под подброшенные образы и горело, охотно отзывалось. Он дрочил быстро, грубо, не жалея. Он брал себя так, как хотел, чтобы брали. Но вместо пальцев Минхо — его собственная рука. Вместо чужого рта, кусающего плечо до крови, — только горячая вода, застилающая глаза, мешающая дышать. Вместо тяжелого тела, вдавливающего в стену, — пустота, которую он пытался заполнить собой. Когда всё закончилось, он выключил воду. Пар рассеивался, в зеркале — чужое лицо: румяное, припухшие губы, следы ногтей на плечах. В груди — пустота. Гулкая, как комната после выключенной трансляции. И стыд — липкий, обволакивающий. Родной, ей богу. Нехватка Минхо, как воздух, сжимала ребра. Он вышел, натянув футболку, и запах тут же ударил в нос — пряный, тёплый, домашний. Кимчи-чиге. Его любимое. Феликс стоял вполоборота к двери, руки сцеплены перед собой, пальцы нервно перебирают край фартука. На журнальном столике он уже расставил контейнеры и две миски. Когда Хёнджин появился, Феликс обернулся слишком резко — и тут же замер, будто боялся спугнуть. На его лице была такая тёплая, хрупкая надежда, что у Хёнджина ёкнуло сердце. И тут же в груди разлилось глухое раздражение. — Я подумал, после съёмок наверняка голодный, — тихо сказал Феликс. — Мама передала рецепт, я… старался. Хотя корейская кухня всё ещё сложная. Он чуть шагнул вперёд, протягивая ложку. Его пальцы дрогнули. Белый флаг. Шанс всё начать с этого вечера, с этой миски супа. Но желудок Хёнджина сжался в тугой, болезненный узел. Губы скривились, и он неосознанно сделал полшага назад — подальше от запаха, который ещё минуту назад казался домашним, а теперь вызывал тошноту. Его тело, ещё недавно горевшее желанием, сейчас отвергало реальную, живую заботу. Он чувствовал себя неудовлетворённым, опустошённым, и всё остальное казалось незначительным. Взгляд упал на телефон, оставленный на краю стола. Экран тёмный. Хёнджин заставил себя посмотреть на Феликса. — Ликс, это… невероятно мило. Голос сорвался, прозвучал на автомате. Он подошёл, взял Феликса за руку. Кожа была нежной и тёплой, но его собственные пальцы напряглись, едва коснувшись. Он сжал их чуть сильнее, словно пытаясь убедить себя в искренности жеста. — Но я… я не могу. Совсем. Желудок что-то барахлит после всего этого стресса. Не обижайся, правда. Надежда в глазах Феликса погасла медленно. Сначала опустились плечи — ровно на сантиметр, потом чуть сгорбилась спина, и только после этого угас свет в глазах, как тлеющие угольки, которые перестали раздувать. Он не отнял руку, просто его пальцы обмякли. Он посмотрел на накрытый столик, на пар, поднимающийся от супа, и что-то в нём, кажется, надломилось. — Понятно, — сказал он ровным, мягким голосом. Слишком ровным. Слишком мягким. Будто боялся, что если добавит в него хоть каплю эмоций, голос дрогнет. Он разжал пальцы первым. — Выставка, о которой ты говорил… я взял билеты. На воскресенье. Феликс замер, не глядя на Хёнджина. Его пальцы сжались в замок за спиной. Вопрос повис в воздухе — не просьба, а констатация факта. Последняя проверка на вшивость. Хёнджин краем глаза уловил тёмный экран телефона. Ничего. Он перевёл взгляд на Феликса. — Конечно, — прошептал он, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Давай сходим. Позовём ребят? — Я предложу, но они вряд ли таким интересуются… — Феликс сделал паузу, провёл пальцем по краю стола, собираясь с духом. — И ещё… может, съездим вместе в Сидней на Рождество? Ты же там не был. Хёнджин нахмурился. В голове лихорадочно искался вежливый отказ, но язык не слушался. Взгляд снова метнулся к телефону. Экран по-прежнему чернел безмолвием. — Ладно, подумай, — быстро сказал Феликс, не дожидаясь ответа. — Я поеду домой, завтра ещё эссе по истории медиа сдавать. Он шагнул вперёд, обнял — быстро, сухо, как будто боялся, что Хёнджин отстранится первым. И вышел. Дверь прикрылась так тихо, что этот звук оказался громче любого хлопка. На лестничной клетке на секунду замерли шаги — Феликс словно ждал, что его окликнут. Потом — быстрые, почти бегущие шаги вниз. На столе остались стоять миски с супом. В воздухе повис запах остывающего кимчи и окончательного, бесповоротного разочарования. Дверь закрылась, а Хёнджин уже смотрел в экран, не провожая её даже коротким взглядом. Он подошёл к окну и распахнул его настежь — чтобы запах еды и принесенного тепла выветрился, не въелся в воздух, не остался напоминанием. Дождь стучал по стеклу, размывая огни ночного города. Палец сам открыл чат с Минхо. Серая галочка всё так же сиротливо белела под последним сообщением — ссылкой на трансляцию, которую так никто и не открыл. Он прислонился лбом к холодной раме. Дыхание запотевало стекло, и он машинально чертил пальцем линии, стирая их тут же. Телефон сжался в ладони. Чат молчал. Город за окном молчал. И только дождь — единственный, кто откликался, — царапал стекло влажными чёрными когтями.

⊹────⊱✠⊰────⊹

Феликс вышел на улицу, и дождь ударил в лицо — не каплями, а сплошной стеной. Асфальт под ногами превратился в чёрное зеркало, в котором дрожали размытые огни, и каждый новый поток воды разбивался о него с таким звуком, будто окружение осыпалось вниз мелкими осколками. Пальцы заледенели, когда он достал телефон. Экран был влажным, буквы плыли под подушечками, не слушаясь. Но ему нужно было поговорить. Хоть с кем-то. Феликс: Хан, можем поговорить? Ты сбросил звонок. Занят? Ответ пришёл через минуту. Хан: Извини, я сейчас не в лучшем состоянии. Давай завтра. Феликс прочитал сообщение дважды. Потом трижды. Всмотрелся в слова, надеясь найти между строк хоть что-то, за что можно зацепиться — может, он просто устал, может, у него тоже что-то случилось, может, он напишет следом «что у тебя?» или «ты как?». Но там было пусто. Он открыл другой чат. Феликс: Бин, ты занят? Три точки появились сразу. Чанбин: Еду с работы. А что? Феликс сел на ближайшую скамейку, прямо под ливень. Куртка промокла за минуту — сначала намокли плечи, потом вода просочилась за воротник, потекла по спине ледяными пальцами, оставляя за собой дорожки, от которых кожа покрывалась мурашками. Волосы слиплись в жгуты, с кончиков срывались капли, разбиваясь о колени. Ветер пробирал до костей, выдувал тепло из-под одежды, оставляя только противную дрожь. Феликс: Забери меня, пожалуйста. Феликс: Я у Хёнджина. Чанбин: Буду через двадцать минут. Феликс убрал телефон в карман, но вода уже сделала своё дело: сенсор перестал реагировать, экран пошел редкими цветными полосами, и последнее, что Феликс успел увидеть, прежде чем дисплей погас окончательно, — своё отражение в чёрном стекле: бледное пятно, размытое. Он смотрел на умирающий экран и думал, что это похоже на его жизнь: ещё минуту назад всё работало, а теперь только шум дождя и тишина, в которой не на что ответить. Он не стал искать укрытие. Просто сидел, сгорбившись, и ждал. Вода стекала по лицу, смешиваясь с тем, что он не мог сдержать. Ресницы слиплись, веки стали тяжёлыми, и каждый раз, когда он моргал, мир на секунду исчезал, растворялся в серой пелене. Он хотел, чтобы так и осталось. Чанбин нашёл его через пятнадцать минут. Он узнал куртку раньше, чем заглушил двигатель, — яркое жёлтое пятно, размытое, бесформенное, единственное цветное в этой ночи. Он выскочил из машины, захлопнув дверь так, что та вздрогнула. Чанбин приблизился, и лицо его перекосило. Не от жалости — от бешенства. Он схватил Феликса за плечи, заставляя поднять лицо. Ткань под пальцами можно было выжимать, губы синие, глаза красные, опухшие. — Какого хрена ты здесь сидишь?! — голос Чанбина сорвался на хрип, он тряхнул Феликса, пытаясь вернуть его в реальность. — Феликс! Блондин посмотрел на него мутным взглядом, и его губы шевельнулись: — Отвези меня домой, — прошептал он. — Пожалуйста. У меня телефон… кажется, сдох. Чанбин сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. В его глазах плескалось что-то страшное — ярость, которая не знала, на кого обрушиться.  — Вставай, — сказал он, поднимая Феликса за локти. Тот едва стоял на ногах, зубы стучали, икры свело судорогой, и он не мог остановить дрожь — крупную, судорожную, выворачивающую. — Вставай, мать твою. Пойдём наверх. — Нет, я не… Он потащил его к подъезду за шкирку, не слушая. Феликс спотыкался, подошвы его кроссовок скользили по мокрому асфальту, но старшего это не останавливало. В лифте Феликс прислонился к стене и закрыл глаза. Свет над головой мигал ровно, отсчитывая секунды, и в этом равномерном гудении было что-то гипнотическое, пока кровь медленно возвращалась в замерзшие капилляры. Чанбин стоял рядом, мокрый, смотрел на двери, и его лицо было каменным. — Он не хочет меня видеть, — прошептал Феликс, не открывая глаз. — Мне плевать, что он хочет, — голос Чанбина был низким, рваным, как будто он сдерживал себя из последних сил. — Ты сейчас зайдёшь, примешь горячий душ и переоденешься. А потом мы уедем. Всё. — Но… — Феликс, — Чанбин повернулся к нему, и в его глазах было что-то, что заставило блондина замолчать. — Заткнись. Пожалуйста. Просто… заткнись сейчас. Феликс замолчал. Лифт остановился. Двери разъехались в стороны, открывая тёмный коридор, и в тишине, которая повисла между ними, было слышно только тяжелое дыхание Чанбина и стук капель, падающих с одежды Феликса на кафельный пол.

⊹────⊱✠⊰────⊹

Телефон в кармане молчал. Хёнджин проверил — вдруг пропустил. Серая галочка. Ничего. Он прошёл на кухню к стывшему супу. Две миски. Две ложки. Он смотрел на них, и в груди поднималось что-то противное и липкое. Протянул руку, чтобы убрать, но его остановил писк, щелчок открывающегося электронного замка. Хёнджин даже не обернулся. Ему было плевать. — Твою мать, — голос Чанбина разбил тишину, — Ты вообще видел, что на улице? Какого хера он там полчаса под дождём сидел? Хёнджин медленно, очень лениво повернулся. Чанбин стоял в коридоре — весь мокрый, с перекошенным лицом. Куртка на нём была тёмной, почти чёрной от воды, с рукавов срывались тяжёлые капли, разбиваясь о пол с чавкающим звуком. Рядом Феликс. Маленький, съёжившийся, мокрый до нитки. Расстёгнутая жёлтая куртка сползла с плеча, обнажая мокрую футболку, прилипшую к худым ключицам, губы — белые с синевой, дрожь била его так, что зубы постукивали. — Привет, — голос Хёнджина звучал на автопилоте, отстранённо, словно вошедшие были для него лишь случайными прохожими по ту сторону стеклянной витрины. Он повернул своё красивое, чистое и свежее лицо, без единого штриха косметики — в тёмных глазах ни тени вины и раскаяния. Только лёгкое недоумение, будто ему помешали смотреть скучный фильм. — Ты забыл что-то? Чанбин шагнул вперёд. Воздух в комнате стал плотным, как перед штормом. — Ты совсем охренел? — Чанбин говорил тихо, но его ярость была такова, что её нотки обжигали барабанные перепонки. Феликс попятился к стене, вжался в неё спиной, как зверёк, почуявший хищника. — Как, блять, так произошло? — Я его не выгонял. — Пиздец. Приплыли. Чанбин опомнился — резко, как от окрика. Обернулся к Феликсу, потянул его за рукав, грубо, как тряпичную куклу, и отправил в ванную. Только когда дверь закрылась и из-за неё ударил резкий, шумный поток воды, он продолжил, понизив голос до шёпота: — Мы ненадолго. Пусть согреется, и я отвезу его домой. Но, блять… — он провёл рукой по лицу, стирая воду, но она всё равно стекала с подбородка, с бровей, с кончиков пальцев. Там, где стоял Феликс, на полу уже переливались лужицы. — Я просто не понимаю… как так получилось? Почему он… — Он сам ушёл, — безэмоционально ответил Хёнджин. Пальцы его левой руки сжимали телефон — гладкий холодный корпус, единственное, что не дрожало. Правая рука висела плетью. — Почему он там плакал? — Я не читаю его мысли. И ему не пять, блять, чтобы я за ним следил. Шаг Чанбина был резким, тяжёлым, и пол под ним жалобно скрипнул, дрогнул. Губы младшего скривились, как от кислого. — Ты серьёзно не понимаешь? — Чанбин шагнул ближе. — Он твой парень. Ему плохо, а тебе похер. Ты вообще здесь? У тебя мозги отсохли, как этот Минхо появился? Хёнджин замер. Внутри, где-то в основании черепа, щёлкнуло — короткое замыкание. Предохранитель перегорел от одного упоминания заветного имени. Злость хлынула потоком, обжигая вены и поднимаясь к горлу. — Нянчиться с ним я не буду. Извини, что не оправдываю твои ожидания. Ты припёрся в мою квартиру, притащил сюда его… — он кивнул в сторону ванной, продолжая на одном дыхании, — и теперь будешь мне морали читать? Геройские трусы не жмут? Иди подрочи, раз яйца наконец отрастил, и успокойся. Хёнджин усмехнулся — зло, срываясь, обнажая зубы. В этой усмешке было всё: и отвращение, и насмешка, и давно копившаяся грязь. Чанбин побледнел. Кровь отхлынула от лица, оставив серую, землистую кожу. — Давай без этого… — Ты же только смотреть умеешь, а теперь я виноват, что ты ссыкло? Давно хотел сказать: засунь свою жертвенность ему в жопу. Раз молчал, когда он выбрал меня, так и не лезь. Имей совесть. — Хёнджин шагнул вперёд, сокращая расстояние, и теперь его голос стал тихим, почти ласковым — тем самым тоном, которым он собирался вскрывать без ножа. — Не еби мне мозг своими безответными чувствами к нему. А в мою жизнь не суйся подавно. Чанбин двинулся на него — быстро, как зверь, схватил за ворот, прижал к стене. Лица в сантиметре. Хёнджин смотрел на него сверху вниз, даже прижатый — за счёт роста, за счёт этой холодной, презрительной, недосягаемой врождённой высоты. Чувства Чанбина всегда лежали на поверхности, как жирная плёнка на остывшем супе. Так было и в тот день, когда они с Феликсом выходили с фотокурсов и наткнулись на Чанбина. Тот стоял у выхода, сунув руки в карманы — не расслабленно, а так, будто не знал, куда их деть. А увидев Ликса, расплылся в сладкой улыбке. Слишком быстро. Слишком широко. Слишком ярко для случайной встречи. Феликс что-то сказал — Хёнджин не запомнил что. Он смотрел на то, как друг нервно переминался с ноги на ногу. Как поправлял ворот куртки — без нужды, просто чтобы занять руки. Как его взгляд скользнул по блондину и задержался на его веснушках, на вздернутой верхней губе, на кончиках волос, которые ветер шевелил, как сухую траву. Оказалось, это Феликс рассказал Чанбину про курсы фотографий. Тот силком затащил Хёнджина — «развеешься, найдёшь что-то новое». Но когда Феликс появлялся, Чанбин сам становился новым: неловким, краснеющим, с голосом, который вдруг начинал ломаться на полуслове, как у подростка. Хёнджин смотрел на это и улыбался. Не насмешливо — скорее отстранённо, как смотрят дораму, где все эмоции героев не резонируют с собственными. Он тогда был оболочкой: ходил, говорил, улыбался в нужных местах, но внутри — ничего не отзывалось. Феликс оказался рядом случайно — или не случайно, Хёнджину было всё равно. Младший сам взял у Чанбина номер, сам писал первым, сам задавал вопросы, ошибаясь через слово. Он транслировал так много чувств, что Хёнджин не успевал подбирать нужную реакцию. — Почему ты один? Ну, в смысле, без пары? — спросил младший, глядя в глаза так, будто наконец разглядел что-то под толстым пыльным стеклом. Смотрел прямо, как смотрят на солнце, даже если оно слепит. — Потому что я никому не нужен, — ответ пришёл сам собой. Это была не жалоба — констатация, после долгих часов рефлексии, без жалости к себе. Не задумываясь ни минуты, Ликс по-детски ответил: «А я тебя заберу».  Хёнджин кивнул. Глупый вопрос породил глупый ответ. Он не поверил — просто не стал спорить. Он чувствовал себя лисом, доверившимся наивной болтовне маленького принца. Феликс сближался легко, как солнечный зайчик скользит по стене. Хёнджин не сопротивлялся. Он был слишком уставшим, чтобы отстраняться, и слишком голодным, чтобы отказываться от тепла. Он впитывал внимание младшего, как мокрая бумага впитывает капли чернил — жадно, не разбирая, как плывут собственные границы. Они поцеловались на мосту через реку Хан. Фотографировали закат — небо горело багровыми переливами, как свежий порез. Феликс повернулся, коснулся губами его щеки — легко, почти случайно. А потом уже не случайно. Хёнджин закрыл глаза и позволил. Дальше всё катилось само собой. Они стали парой — для всех, даже для Чанбина. Тот молчал. Не спрашивал, не лез. Только смотрел — тем же взглядом, что и тогда, у выхода с курсов. И Хёнджин видел это. Каждый раз. Но молчал. Не потому что боялся, а потому что считал: если Чанбин сам не говорит — значит, не так уж это ему и нужно. Не так уж и больно. Не так уж и важно. Это знание не вызывало вины. Но Чанбин продолжал лезть. Не напрямую — исподтишка, как плесень, которая прорастает сквозь штукатурку, даже если её счищать. Он совал своё мнение, когда его не просили, и это мнение всегда было правильным. «Вы бы не спорили из-за ерунды», «Феликсу нужно внимание, он же чувствительный», «Ты бы мог быть помягче, Хёнджин». Каждая фраза — как камешек в ботинок. Не смертельно, но каждый шаг натирает, натирает, пока кожа не сходит в кровь. Друг всегда был в курсе каждой мелочи. Каждого недопонимания, каждой шутки или нежности, каждого просмотренного ими фильма и приготовленного ужина. Бин знал, как часто Хёнджин ночевал дома у Феликса. Знал, когда они мирились в постели, а не за столом. Знал всё, потому что Ликс был открытой книгой — наивно полагал, что можно читать друзьям вслух даже самые личные страницы, не понимая, что пишут их двое и некоторые вещи не для чужих ушей. Чанбин собирал информацию о них тщательно, как коллекционер собирает бабочек — аккуратно, с булавками, в красивые рамки. А потом делал вид, что просто переживает и заботится. Тогда Хёнджин и отдалился от него, незаметно, ограничиваясь дежурными фразами. Он нырнул в работу, осваивал по новой Сеул и растворился в отношениях — но не спрятался, а выставил всё на всеобщее обозрение. Каждый жест — даже самый небрежный, каждый заказ в ресторане, каждый свёрток в подарочной бумаге уходил в эфир. Чанбин смотрел, подписчики смотрели, любой желающий мог увидеть, как Хёнджин счастлив. Он играл свою первую главную роль, никого не впуская под кожу. И сейчас, слушая, как Чанбин выплёвывает фразу за фразой, Хёнджин наконец позволил своему раздражению вырваться наружу. Потому что здесь, в этой квартире, пахнущей остывшим супом и чужой обидой, брюнету было плевать на чувства Чанбина — раз те не заставят Минхо ответить на сообщение. — Ещё слово, — Чанбин прорычал сквозь сжатые зубы, — вынесу отсюда в мусорном пакете. — Давай, — Хёнджин не отводил взгляда. В его глазах горел сухой, бешеный огонь. Презрение было таким чистым, незамутненным, что перепутать его с чем-то другим было невозможно. — Ударь. Прямо сейчас. Чтобы он понял, какой ты герой. Сердечко растает, писюн встанет. Чанбин сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей, как живые. Пальцы на вороте дрогнули, но он не бил. Слишком хорошо знал, как легко ломается Хёнджин. Мог раздавить его одной рукой, но тот был несопоставимо хрупче. Чанбин был сильнее, но не настолько, чтобы перестать видеть в Хёнджине брата. Даже когда тот сам просился на удар. — Ты сам подсунул его мне, потому что у тебя кишка тонка. — Хёнджин не отступил, наоборот — подался вперёд, нависая, хотя его и держали за горло. — Может, ещё в постель залезешь? Забирай его, утешай, слюнки вытирай. Мне эти сопли не нужны. Тем более сейчас. Чанбин дёрнул за ворот — рывок, и затылок встретился со стеной. Глухой, тяжёлый гул рассыпался по комнате. Телефон выпал из руки, звякнул об пол и откатился в сторону. Чёлка рассыпалась по лбу мелкими штрихами. Будь это кто угодно другой — тот уже лежал бы в нокауте за всё сказанное. Но это был, мать его, Хёнджин. — Руки убрал, — Хёнджин не дрогнул, хотя голова загудела. — И вали. Забирай своего найдёныша и проваливайте. — Ты больной? Я лез, потому что боялся, что ты снова развалишься. А Ликс бы не справился… — Чанбин не отпустил, только сжал пальцы сильнее, придушивая, не давая отстраниться. — Ты кусок дерьма! Не удивительно, что мать тебя вышвырнула, а отец отказался. Ты нахуй никому не нужен, эгоист хуёв. Слова ударили Хёнджина в грудь, и внутри стало пусто. Даже боль не помещалась, перестала резонировать на затылке. Где-то глубоко что-то треснуло, осыпалось, как старая штукатурка. — Я никогда не просил меня спасать, — усмехнулся Хёнджин, хотя всё внутри горело и саднило. — А сейчас не указывай, как мне жить, а. Он брезгливо коснулся чужой руки и медленно стряхнул пальцы Чанбина со своего ворота — как стряхивают насекомое. Из ванной шум воды стих на секунду — ровно на вдох. Потом снова зашумел, кто-то внутри включил на полную, заглушая всё. Чанбин бросил взгляд на дверь. В этом взгляде была паника — живая и чистая. Хёнджин заметил. Усмехнулся. — Боишься, что он слышал? Что он теперь знает, какое ты жертвенное ссыкло? Ты для него — жилетка. Сопли вытирать, не более. Даже не мечтай о большем. Я хотя бы говорю это в лицо, раз ты никак не догоняешь. — Заткнись. — А может, ты и хотел, чтобы он услышал? — Хёнджин говорил тихо, ехидно, растягивая слова. — Чтобы наконец понял, почему ты так за него трясёшься. Или ты и тут обосрёшься? — Ты нихуя не ценишь, что люди для тебя делают. Я из-за тебя спал по три часа, чтобы тебя снова не переклинило и ты не полез за таблетками. А теперь смотри на себя — точная копия своей матери. Ей тоже было насрать на всех, лишь бы новый член в постели. Узнаёшь? — он цыкнул, дёрнул уголком рта и бросил уже устало, сдаваясь. — А я считал тебя братом, придурок. Голос дрогнул на предпоследнем слове, и Чанбин на секунду зажмурился, будто пытался вогнать обратно то, что вырвалось, и собраться. Хёнджин открыл рот, чтобы сказать «Не смеши», но не успел. Чанбин ударил. Звонкая пощёчина — как удар хлыстом. Хёнджин мотнул головой, на секунду мир поплыл. Размытые пятна — белая дверь ванной, чёрная куртка Чанбина, коричневая мебель — смешались в одну мутную пелену. В ушах зазвенело, и сквозь этот звон пробивалось только собственное сдавленное дыхание и пульс в висках. Губа треснула, во рту появился странный привкус железа. Чанбин на секунду замер, глядя на свою руку — на дрожь в пальцах. Осознание не приходило, но он быстро взял себя в руки. Хёнджин смотрел на него. В его глазах — пустота, обманчивая, как затишье перед броском. Ни страха, ни боли. Выжженные и чёрные. — Ты даже на трансляциях ведёшь себя как последняя дешёвка. Завтра спонсоры тебя пошлют — останешься с голой жопой. Ни таланта, ни мозгов. Одна смазливая рожа от мамочки. — Губы Чанбина скривились, но в глазах мелькнуло что-то другое — сожаление. Он не хотел говорить этих слов. Но уже не мог остановиться. Чанбин вынужден был добить того, кого когда-то спасал. Похоронить того, кто всё ещё стоял перед ним живой. — Друга у тебя больше нет. Ты один, Хёнджин. Был один и останешься. Иди и сдохни, как хотел. Хёнджину было нечего ответить, слова старшего лишь подтверждали собственный внутренний диагноз. — Всё сказал? — спросил младший. Губа распухла, слова выходили нечётко, но голос не дрогнул. — Доволен? Бить модель по лицу — куда ниже уже? Чанбин не ответил. Отвёл взгляд первым. Вода в ванной выключилась. Резко, как обрубленная. Тишина стала такой плотной, что заложило уши. И в этой тишине — приглушённый, короткий всхлип. Из-за двери. Тонкий, как трещина во льду. Чанбин дёрнулся, посмотрел туда — на гладкую белую дверь, за которой кто-то не мог дышать. Хёнджин — нет. Он не повернул головы. Только подобрал телефон и сплюнул кровь на пол — красную, солоноватую, и шагнул вперёд. Обогнул Чанбина, как мебель, не глядя. Схватил куртку с вешалки и натянул, сунув телефон в карман. Рукав вывернулся, он дёрнул, порвал подкладку с сухим треском, не заметил. Губа вроде саднила, но внутри было мертвенно тихо, как в пустом туннеле. — Хёнджин… Чанбину на секунду показалось, что в его глазах был странный влажный блеск — не слезы, скорее преломлённый отсвет светильника. Но Хёнджин уже вышел, не сказав больше ни слова. Дверь за ним хлопнула так, что дрогнули стены, и где-то на кухне тонко, жалобно звякнула ложка в миске. Он не стал ждать лифт. Побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. Первый этаж пахнул сыростью и мокрым бетоном. Он вышел под дождь — тот всё ещё шёл, не переставая, ровной стеной. К подъезду подъехало вызванное такси — жёлтое пятно в серой пелене, дрожащее, как последний огонёк в зажигалке. Он сел на заднее сиденье, назвал адрес. Голос был чужим, будто не его. В машине пахло мятной жвачкой и старым кожаным салоном. Дворники скребли по стеклу с металлическим, усталым скрипом, размазывая огни ночного города в оранжевые полосы. Хёнджин смотрел на них, не мигая. В голове было пусто. Так пусто, что звуки доносились приглушённо, как через толщу воды. Он достал телефон. Экран осветил лицо — бледное, чужое. Пальцы машинально открыли чат с Минхо. Серая галочка. Серая галочка. Серая галочка под каждым сообщением, как приговор. Хёнджин: Я еду к тебе. Хёнджин: Мне некуда больше идти. Хёнджин: Пожалуйста, просто будь дома. Отправил. Экран погас. Снова засветился — ни ответа. Хёнджин сжал телефон в ладони так, что заболели костяшки, и убрал в карман. Водитель что-то спросил — он не расслышал.

⊹────⊱✠⊰────⊹

Лифт поднимался слишком быстро. Каждая цифра на табло — удар под дых. Хёнджин стоял, не двигаясь, и смотрел на своё отражение в мутном металле двери. Рядом, вжавшись в угол, стояла старушка с авоськой. Она вошла с ним в подъезд и теперь косилась на него с таким ужасом, будто на утопленника, вылезшего из люка канализации. Чего уж там — он и правда выглядел неприглядно: разбитая губа с запёкшейся коркой, опухшая скула, под глазом — наливающийся синевой кровоподтёк. Волосы — тёмные, короткие, ещё не привыкшие к нему самому. Сегодня перед съёмками его перекроили, убрали убитую длину, отрезали чёлку, закрасили в забытый родной. Двери открылись. Он прошёл до конца, к знакомой двери, и на секунду замер, опустив глаза в пол. Мысленно взмолился, чтобы Минхо был там. Чтобы открыл. Чтобы позволил… Не закончил. Поднял руку и постучал. Тихо, неуверенно — так стучатся в приют, когда не знают, возьмут ли. Звук рассыпался по коридору — хрупкий, прибитый влажным воздухом. Тишина. Послышались тяжёлые, домашние шаги, мягко ступающие по полу. Сердце ухнуло куда-то вниз, в холодную пустоту, но отступать было поздно. Ноги не слушались. Всё тело было как ватное. Замок щёлкнул. Дверь открылась. Хан стоял на пороге без футболки, в домашних штанах, босиком. Волосы спадали лёгкими волнами, глаза медовые, с лёгкой припухлостью век. В мягком, жёлтом свете лампы его кожа казалась золотистой, тёплой, словно нагретой солнцем. Он пах этой квартирой — стиральным порошком, кофе, чем-то сладковатым и неуловимым, что Хёнджин не мог определить, но что отзывалось в груди тупой, ноющей тоской. Хёнджин смотрел на него и вдруг остро, до рези в груди, понял: Хан здесь дома. Не в гостях, не временно — дома. Он вписывался в эту квартиру, как диван, на котором они наверняка пересмотрели всю Netflix-ленту, включая те вечера, после которых "chill" был явно не про кино. Как подаренная кружка с отколотым краем, которую жалко выбросить. Он спал в постели Минхо, пил кофе по утрам из тех же чашек. Его вещи лежали в шкафу вперемешку с вещами Минхо. Без разделения. Без «моё» и «твоё». Просто их. А Хёнджин тут чужой. Мокрый, грязный, с разбитым лицом, стоящий на пороге чужого счастья. Пёс, явившийся к чужой двери, не знающий, погладят его или пнут ногой. Хан смотрел на него. Не сразу узнал. Его взгляд скользнул по лицу парня — по распухшей скуле, где синяк уже наливался синевой, по разбитой губе, по грязным светлым штанам с тёмными подтёками от луж, по промокшей куртке. Потом по тёмным волосам — коротким, с чёлкой, которая падала на лоб непривычно, словно чужая тень. Без макияжа, без укладки, без привычной брони — он был неузнаваем. Беззащитным, почти неприличным в своей настоящести. Джисон сжал дверь. Пальцы его побелели, на костяшках выступила тонкая, дрожащая сетка сухожилий. Он смотрел на Хёнджина долго — так долго, что тот успел сосчитать удары собственного сердца и бросить взгляд на его безымянный палец… — Хёнджин? — голос Хана был мягким, с ноткой недоверия. В его медовых глазах мелькнуло что-то, чего гость не смог прочитать. Хёнджин не ответил. Только стоял, чувствуя, как вода с волос стекает по лицу, смешиваясь с запёкшейся кровью на губе, капает на пол, образуя маленькие розоватые лужицы. Телефон в кармане молчал. Он смотрел на Хана и завидовал ему той тихой, будничной завистью, от которой не спасает никакая красота. Завидовал его золотой коже, его сонным глазам, его праву быть здесь. Между ними — порог, двадцать сантиметров воздуха и тишина, в которой можно было утонуть. Никто не делал первого шага.