Неизбежность

When this night falls I know I'll lose myself again.

После монотонной электронной музыки тишина в коридоре буквально кажется спасением, а прохладный воздух почти избавляет от давящей головной боли. Уэнсдэй замедляет шаг, не забывая оглядываться по сторонам — несмотря на поздний час, есть риск наткнуться на преподавателей. Хотя будет весьма иронично, если её исключат из Невермора по такой глупой причине. «Мистер и миссис Аддамс, ваша несовершеннолетняя дочь бродила по школе ночью в состоянии алкогольного опьянения после того, как приняла участие в разнузданной подростковой вечеринке, проведение которых категорически запрещено правилами». Маму определенно хватит удар. Она прилагает немало усилий, чтобы вообразить разочарованно-шокированное лицо Мортиши. Это помогает отвлечься от застрявшей в голове картинки, в которой Ксавье склоняется к губам Эмили чтобы-её-черти-разорвали Мартинес. Раз за разом, на бесконечном повторе, словно в диапроекторе зажевало пленку. Неприятное чувство, будто все органы скрутило жгутом, понемногу отпускает… Но не до конца. Отголоски странного ощущения никуда не исчезают, и мозг, отравленный туманом опьянения, услужливо подсовывает нежелательные воспоминания. Она машинально потирает правое запястье в том месте, где Ксавье ровно на одну секунду коснулся пальцем обнаженной кожи. У него тёплые руки. А у неё — всегда аномально ледяные. Как и сердце. Прежде Уэнсдэй никогда в этом не сомневалась. До сегодняшнего дня. Она нарочно выбирает самый длинный путь в Офелия-холл, чтобы подольше подышать свежим воздухом и привести в порядок спутанные мысли. Но задача кажется невыполнимой — чем больше она пытается убедить себя, что поступила абсолютно правильно, тем ярче пылает невидимый след его прикосновения. Это не первый раз, когда её касался мужчина — Тайлер, настойчиво пытавшийся обманом расположить её к себе, постоянно вторгался в личные границы, не спрашивая разрешения. Неоднократно брал за руку, проводил ладонью по щеке… Во время их единственного поцелуя руки Галпина уверенно сжимали её талию. Уэнсдэй солгала бы, сказав, что это было отвратительно. Но это было… по-другому. Тогда ощущения были смазанными, нечеткими. Она списала всё на собственную природную холодность, будучи абсолютно уверенной, что ее тело не способно в полной мере чувствовать желание. Не способно на биохимическую реакцию, вызывающую выработку гормонов, отвечающих за возбуждение. Похоже, думать подобным образом было слишком самонадеянно. Погрузившись в напряженные размышления и уткнувшись взглядом в пол, Уэнсдэй почти не замечает, как добирается до поворота в коридор, ведущий в её комнату. Она не уверена, что сможет заснуть, несмотря на поздний час. Возможно, стоит достать виолончель и сыграть что-нибудь из Вивальди. Это поможет отвлечься от бесконечной вереницы повторяющихся воспоминаний. Она сворачивает за угол и… замирает на месте как вкопанная. Возле двери в их комнату сидит Ксавье, прислонившись к стене и уставившись куда-то в пустоту прямо перед собой. Его руки сжимают бутылку пива. Первым желанием становится развернуться и уйти — она ходит очень тихо, он не заметит. Но Аддамс мгновенно отметает глупую идею. Слоняться ночью по школе может оказаться весьма чревато. — Что ты тут делаешь? — скрестив руки на груди, она подходит на несколько шагов ближе. Ксавье вздрагивает и оборачивается к ней. Он не торопится с ответом — медленно поднимается, неловко держась за стену, и по его рваным движениям Уэнсдэй понимает, что не только она сегодня позволила себе переборщить с алкоголем. Вокруг царит полумрак, едва разбавленный тусклым светом луны, проникающим сквозь небольшое узкое окно в конце коридора. Но даже в таком скудном освещении отчётливо видно, какая болезненная горечь искажает его черты. — Уходи, — Аддамс тщетно пытается придать своему голосу обычную стальную интонацию. Но это звучит слишком тихо. Почти как просьба. Кажется, этот кошмар никогда не закончится. Кажется, она вляпалась в трясину и с каждым шагом увязает всё глубже. — Почему ты такая сука, Аддамс? — зло выплевывает Ксавье, впившись в неё тяжелым потухшим взглядом. — Полагаю, это вопрос риторический, — Уэнсдэй слегка приподнимает бровь, продолжая благоразумно сохранять дистанцию. Она слишком опасается странной реакции тела на его близость. Лучше минимизировать риск. — Ага. Риторический. Именно так, — он горько усмехается, потирая переносицу. — Ты пьян. Уходи, — повторяет Аддамс, убеждая скорее саму себя. Алкоголь бушует в крови, пытаясь подавить голос разума. — Да кто бы говорил, — словно в подтверждение ее слов, Ксавье делает большой глоток и ставит на каменный пол изрядно опустевшую бутылку. Проходит еще несколько секунд тягостного молчания, прежде чем он тяжело вздыхает и шепотом продолжает. — Знаешь, я искал тебя… Хотел поговорить, хотел спросить, почему ты так со мной поступаешь. Хотел сказать так много. Но вот ты здесь, а мне никак не подобрать слов… Ведь тебе в любом случае будет все равно. Увы, это не совсем так. Но она ни за что не признается. Никогда. — Звучит довольно жалко, — безжалостно заключает Уэнсдэй. Откровенная грубость непременно должна возыметь эффект. Ксавье вздрагивает, будто её жестокие слова причиняют физическую боль. Но не уходит — продолжает стоять посреди узкого коридора, смотрит прямо в глаза, словно пытаясь заглянуть в самые темные глубины её души и отыскать хоть что-то живое. Это порядком злит. Она ничего ему не должна. И у неё абсолютно нет желания разбираться с чужими чувствами. — Я дам тебе ценный совет. Не трать время зря, — благодаря злости самообладание наконец возвращается. В голосе Уэнсдэй наконец снова звенит металл. — Тем более, тебя явно заждалась подружка. — Что? Ты про Эмили? При чем тут вообще… — Ксавье вдруг осекается, не договорив. Черты его лица, искаженные болью, медленно разглаживаются, приобретая странное выражение… осознания? Будто он внезапно нашел гениальное решение сложнейшего математического уравнения. Аддамс напрягается. Неужели она допустила ошибку? Неужели каким-то словом или жестом показала чуть больше, чем должна? Проанализировать сложно. Она абсолютно не понимает подобных тонкостей. — Я сказала: уходи, — в третий раз повторяет Уэнсдэй, интуитивно ощущая, что в его настроении что-то неуловимо меняется. — Нет, это слишком невероятно, чтобы быть правдой… — Ксавье качает головой, словно не в силах поверить в собственные догадки, но уголки его губ медленно приподнимаются в улыбке. — Неужели ты… ревнуешь? — Конечно, нет, — шипит она сквозь зубы. — Ты, очевидно, перебрал пива и теперь бредишь. Что неудивительно, учитывая качество алкоголя на этой жуткой вечеринке. Oh merda. Зачем она говорит это? Это слишком похоже на попытку оправдаться. — Ты точно ревнуешь. — Ты принимаешь желаемое за… Слова застревают у неё в горле. Ксавье в несколько широких шагов преодолевает расстояние между ними и, крепко стиснув её талию, вжимает в стену. От этого стремительного движения у неё вышибает воздух из легких. Уэнсдэй вдруг ощущает головокружение, словно градус алкоголя в крови за секунду возрос тысячекратно. Он не двигается. Не пытается поцеловать. Не предпринимает больше никаких действий. Просто смотрит сверху вниз. И его безумно-зеленые глаза — та самая трясина, из которой невозможно выбраться. И руки. Широкие ладони с длинными пальцами, с выступающими венами, тепло которых обжигает кожу даже сквозь несколько слоев ткани. В нем так много чувств. Эмоций. Жизни. А в ней так мало... — Уходи. Ты тратишь время зря, — кажется, уже в сотый раз повторяет Аддамс. — Ты совершаешь ошибку. Ксавье не отвечает. И тогда ошибку совершает она. Приподнявшись на цыпочки, она закрывает глаза и тянется к его губам. И… Чёрт возьми. Это непохоже на их осторожный, почти невинный поцелуй с Тайлером. Это похоже на яростную борьбу, в которой априори не может быть победителя. Его горячий язык мгновенно скользит ей в рот, Уэнсдэй чувствует, как мышцы внизу живота сводит тянущей судорогой, и мстительно сильно прикусывает его нижнюю губу. У него привкус алкоголя и мятной жвачки. Ксавье в отместку сильнее вжимает ее в стену. Между их телами больше нет ни миллиметра расстояния. Становится трудно дышать, кислород догорает в легких, но нехватка воздуха многократно усиливает ощущения. Его руки медленно скользят вверх, сминая плотную ткань джемпера и надетой под ним рубашки. А секундой позже пальцы Ксавье оказываются под её одеждой и касаются обнаженной кожи. И тогда Уэнсдэй понимает, что влипла по-настоящему. Катастрофа. Разум мгновенно отключается. Тело оказывается под контролем инстинктов и предательски отзывается на прикосновения. Она выгибается в спине, а руки сами собой ложатся на его шею. Жар от его ладоней волной проходит по всему телу, останавливаясь где-то между бёдер. Ксавье разрывает поцелуй, и его губы скользят вниз по шее, от мочки уха до ямки между ключицами. Он слегка прикусывает холодную кожу, и лёд неизбежно плавится. Учащается дыхание, разгоняется пульс. Совершенно не отдавая отчет своим действиям, Аддамс сама расстегивает верхние пуговицы рубашки, открывая ему полный доступ к тонким ключицам. Ксавье оттягивает в сторону податливую чёрную ткань и снова прижимается губами к шее, задевая горячим языком бьющуюся жилку. — Боже, я так давно этого хотел… — бессвязно шепчет он между поцелуями. И звук его голоса вдруг отрезвляет её. Уэнсдэй распахивает глаза. Чёрт побери. Она потеряла контроль. И всё зашло слишком далеко. Тянущее ощущение между бедер усиливается с каждой секундой. Все мышцы внизу живота сводит невыносимой судорогой. Его руки скользят выше, касаясь пальцами выступающих ребер. И еще выше — несильно сжимая грудь сквозь тонкое кружево нижнего белья. Уэнсдэй едва соображает — в голове совсем не осталось мыслей. Она почти готова сдаться. Нет. Нет. Она с силой отталкивает его. Ксавье непонимающе смотрит на неё сверху вниз широко распахнутыми глазами. Уэнсдэй отворачивается, опасаясь, что его взгляд снова подействует гипнотически. — Никогда больше ко мне не подходи, — чеканит она, уставившись в пол прямо перед собой. Он не успевает возразить. Едва договорив эту фразу, она молниеносно залетает в свою комнату, громко захлопнув дверь. Вещь мгновенно обращает внимание на её потрёпанный вид. Активно жестикулирует, спрашивая о случившемся. Аддамс не удостаивает его ответом — решительно направляется в душевую, на ходу избавляясь от одежды, в которую крепко въелся запах Ксавье. Если она продолжит слышать древесно-пряный аромат его парфюма еще хотя бы минуту, самообладание неизбежно полетит к чертям. Заперевшись в ванной и выкрутив на полную кран с холодной водой, она быстро расстегивает бюстгальтер и избавляется от нижнего белья. Тонкая кружевная ткань оказывается насквозь мокрой. Уэнсдэй поспешно забрасывает все вещи в корзину для грязной одежды и встает под душ. Ледяная вода стекает по разгоряченному телу, наконец даря блаженное ощущение облегчения. Сердечный ритм приходит в норму, дыхание выравнивается. Теперь всё в порядке. Почти. Аддамс проводит пальцами по губам, ещё хранящим отголоски обжигающих поцелуев. Но тут же поспешно отдергивает руку. Она больше никогда не допустит подобной ошибки. Приняв душ и быстро переодевшись в пижаму, она забирается под одеяло. Так и не дождавшись ответов на вопросы, Вещь демонстративно отправляется на кровать Энид. Наплевать. Уэнсдэй слишком утомлена, чтобы разбираться с его оскорбленными чувствами. Она засыпает, едва коснувшись головой подушки. Аддамс рассчитывала проспать как минимум до одиннадцати, но этим планам не суждено было осуществиться. — Уэнсдэй! Уэнсдэй! — вопли Синклер самым жестоким образом вырывают её из царства Морфея. Уэнсдэй нехотя приоткрывает глаза. За круглым витражным окном едва занимается рассвет, окрасивший комнату в золотисто-алые тона. — Какого чёрта? — у неё жутко болит голова, и мелькание соседки перед глазами только усиливает неприятное чувство. Судя по внешнему виду Энид и застеленной кровати, она ночевала не здесь. — Случилось ужасное! — сообщает блондинка, драматично заламывая руки и меряя комнату шагами. — Ты потеряла девственность? — Аддамс брезгливо морщится, силясь до конца разлепить потяжелевшие веки. — Да нет же! То есть, да, но… Как ты узнала? — Синклер останавливается на минуту, с подозрением глядя на Уэнсдэй. — Но я вообще-то не об этом. В лесу снова нашли труп нормиса. Похоже, монстр вернулся.