То самое

Если ты меня любишь, тогда ты со мной, за меня, всегда, везде и при всяких обстоятельствах (Владимир Маяковский)

Любовь — то самое. Просто, сложно, иронично. Изящно и грациозно. Болезненно, ядовито и обжигающе. Любовь окрыляет. Позволяет вашим крыльям, спрятанным глубоко-глубоко в вашей душе, вырваться наружу. Взлететь. Почувствовать свободу. Любовь успокаивает. Ваши мысли, и те спутанные клубком в вашей голове самые сокровенные переживания. Ваши тревоги и бесполезные волнения. Любовь побеждает. Всегда и везде. Любовь завораживает. Своей открытой чистотой, трепетностью, изысканностью, светлостью. Любовь переживает. Ваши ссоры, расстования (и каждый раз повторяющиеся воссоединения). Она крепче тысячи сплетённых между собой узлов. Крепче металлических мостов, стометровых Эйфелевых башен и непоколебимых временем Колизеев. Любовь лечит. Лечит ваши некогда израненные сердца, и не просто дешёвым пластырем из Аптеки, что в соседнем дворе, а надёжными, прочными узлами Счастья. Да, все это — Любовь. Самое нежное и кроткое. Самое неимоверное блестящее. Чувство, ради которого ты умрёшь и восстанешь из пепла, подобно Фениксу. Лишь бы быть с любимым/ой. Лишь бы жить и существовать. Ирония, скажите вы. Любовь — то, что разбивает вдребезги. То самое, что разламывает на кусочки и разбрасывает в разные стороны: с Севера на Юг, с Запада до Востока. Метает, словно клюшка шайбу на ледяном побоище соревнований хоккея. Любовь убийственна, коварна, и по смертельному грациозна, подобно египетской кобре. Клыки есть, и она использует их не только когда чувствует опасность. Парализует, когда чувствует отчаяние. Впрыскивает яд в ваши вены, а он ползет по ним к сердцу, где разрывает и ломает то, что было когда то целым. То, что когда-то чувствовало Счастье. Радость. Тепло. Остаётся там, продолжая несщадно калечить. И остаётся порой очень, очень долго. Может навсегда. Любовь — источник мук и болезненной апатии. Отчуждённости. Смерти. В каком плане? В физическом или моральном ощущается одинакого. Больно. Долго. Надрывно. Любовь. Что же это на самом деле? Что это? Стоит ли она страданий, того преступно-отчаянного внимания, тех мук и ломающейся на осколки души, или же ее просто не существует? Я задаюсь этими вопросами уже на протяжении столетия. Чертовых 105 лет. Вам решать, верить или нет. Хотя это сложно, наверное. Поверить в то, что человек живёт столетие. Нет, не живу. Существую. Просто. Существую. Тело без наполнения, пустая оболочка, скрывающая за маской безразличия все на свете: чувства, эмоции, улыбку… Когда я искренне улыбалась последний раз? Не помню, да и не важно это. Я существую на неких инстинктах и привычках. Каких, спросите? Ну вот, к примеру, работа. Очень помогает отвлечься. Проверено очень тщательно. И не на день, а на столетие. Бумаги, сотни бумаг и исписанных ручек каждый день — и вот вы самый порядочный трудоголик в своем издательстве. Интересно, почему за столько десятилетий и смененных мест работы мне так и не удосужились вылепить какую нибудь премию? «…Их включение шокирует. В конце концов, нет художника, более исполненного сочувствия, чем Когракт. Тем не менее эта выставка в Государственном музее, где хранится так много его шедевров, раскрывает ту сторону карьеры художника, которая плохо сочетается с нашим взглядом на него как на художника с обширным видением того, что значит быть человеком...», — я поняла, что клюю носом. Ручка чиркала последние слова новой статьи и почти не писала, оставляя проплешины на бумаге. Не мудрёно. Всегда, когда заработаешься и исписываешь до последней капли чернил ситуации идентичны.Эх, Теодора Эйвери, столько живёшь и ничему не учишься. Я посмотрела на настольные часы. 22:22. «Красивое время. Однако, к сожалению, желаний не исполняет. А жаль. Может это помогло бы "нам"», — я горько усмехнулась собственным мыслям, а в голову тем временем медленно, словно меду, полились померкшие, благодаря несущемуся галопом жеребцу-времени, воспоминания. Италия. Форрамо. 1963 год. — Прости. — Почему ты сразу не сказал?! Боль. Единственное, что ощущалось тогда. Снова, снова одна. Ещё нет, но я кожей чувствовала это налипшее чувство одиночества. Уже приклеилось и ждёт своего часа, своей минуты. Ждёт, чтобы я вновь страдала и была одинока. Томас схватил меня за плечи. Я пыталась вырваться, но тщетно. Почувствовала, как меня затягивает в мутное облако, воронку, захватывающую меня к себе в плен. Последнее, что я услышала: «Я люблю тебя...» Так мягко и больно, нам обоим. Три слова, вонзившиеся в сердце, засевшие под кожей, опутавшие душу ветвями страданий. *** Две недели спустя Оказавшись в Лондоне, вновь пришлось сменить имя, поменять жизнь. Жаль, нельзя так же сделать с сердцем. Уверена, для моего израненного и искалеченного органа, что так быстро стучит в моей грудной клетке, донор бы нашелся. Только вот боль бы не ушла. Она во мне, всегда со мной. Навеки. Я так любила, что уже не представляла себя без него. Мимолётное чувство возникшее в 1914-ом, переросло в большее. Настолько большее, что я не смогу, не справлюсь. Без этого демона с черно-обсидиановыми чарующими глазами. Без Джона Робертса. Моя жизнь и моя погибель. Мой рай и ад. Мой. А я его. Но справится и выдержит ли все испытания наше «мы»? Париж.2019.

Anchor - Novo Amor

«Черт», — чернила на некоторых строчках поплыли. Я быстро схватилась за салфетку, вытирая все сначала на лице, затем — на страницах блокнота. Я чувствовала, он был явно не доволен. Знаю, всего лишь вещь, но неприятно когда на так старательно выведенные чернилами буквы капают соленые капли. Море капель. Предаваться воспоминаниям, хоть и поневоле — значит готовить пачку салфеток и сильное успокоительное для сна. Мозг просто самостоятельно отказывается молчать, а спать с этим комом мыслей невозможно. Я решила отложить написание очередной статьи до лучших времён, сейчас мои мысли были заняты им. Снова. Я помнила каждую интонацию, каждую эмоцию с того злополучного дня. Помнила стук сердца Энрико (Джона), когда в порыве чувств прижалась к нему, и спустя почти пятьдесят лет узнала правду о его происхождении. О том, кто я, и что со мной произошло. Лицо же его истинной сущности, человеческой, несвязно расплывалось благодаря течению времени. Оно плыло, вымывая его образ и черты, такие родные и необходимые: черные смоляные волосы, такие мягкие. Густые брови, что так красиво сдвигались когда он был сосредоточен, его скулы, идеально ровный нос, бархатистый голос. Его губы, что поцеловали меня лишь дважды, но так глубоко и пьяняще, как не целовал никто другой. Руки, длинные пальцы, которые заставляли старое пианино играть так прекрасно, так звучно. Своим талантом он вдыхал в него новую жизнь, позволяя звучным нотам заполнять пространство таверны. Поднявшись со стула, я прошаркала в ванную и плеснула в лицо холодной водой. Благо, сегодня я не красилась. Промокнув полотенцем охладившуюся кожу, пошла обратно, и...встала в лёгкий ступор. «Нет дождя? Париж в последнее время заливал улицы и площади холодным осенним ливнем», — мало того, что не было дождя, небо было чистым. Были видны светящиеся точки далеко на темном полотне. Всегда любила смотреть на звёзды. Такой своего рода релакс, комплекс медитации, успокоения. Когда смотрю на них мне спокойно. Мысли как будто сворачиваются и забиваются в дальний угол, не галдя и не мешая. И я могу помечтать, смотря на эти крошечные огоньки. Однажды мне удалось побывать в Новой Зеландии и теперь в моей памяти навсегда засело то прекрасное и чарующее, что я тогда видела наверху. Быстро, не думая, схватив с вешалки свое любимое бежевое пальто, выбежала на улицу. Дул холодный, почти морозный ветер, завывая. Тоже видимо рад что дождь, занявший коронное место на небе и в воздушном пространстве, решил смиловаться и дать возможность выйти на улицу, пройтись по Парижу сухим, а не насквозь промокшим. Я бродила по маленьким улочкам, не думая ни о чем. Сильно не волновало, куда я иду и зачем. Просто шла и наслаждалась прохладным вечером октября, вдыхая воздух полной грудью. Заметила что под ногами асфальт сменился грунтовой тропинкой с мелкими гранитовыми камнями. Центральный парк. Кстати, в 7 кварталах от моего дома. Сколько я шла сюда? Ноги уже успели подустать, волосы развивали порывы ветра. Надо было одеть шапку, хотя какая разница, я все равно не заболею. Даже горло не заболит. Спасибо Альморет за прекрасную силу и вечное здоровье. Я села на скамейку. Похоже, из-за неуспевших высохнуть после дождя каплей, мое пальто намокло. Неважно. Сидя здесь, в пустом безлюдном парке, я как зачарованная смотрела наверх, туда, где есть бесконечность. Безграничность. Луны не было видно, но на синевато-черном небосводе рассыпались тысячи, сотни тысяч, миллионы мерцающих огней. Их свечения завораживали. Я так давно не видела такого кристально чистого неба, что сейчас не могла отвести глаз. Улыбнулась, когда смогла высмотреть созвездия Большой и Малой медведицы, а между ними созвездие Дракона. А ещё Большой Пес, Кассиопея… И тут случилось кое что невероятное. Там, в чернеющей бездне, я увидела звезду. Буквально на миг, но этого хватило чтобы понять. Она упала, оставляя за собой тянущийся золотой хвост, который был виден секунду после. Ну Теодора, тебе сегодня прям везёт. Знак? Рискнем, а? — Где же ты...? Прошу, вернись, и больше оставляй. Залечи мои раны, останови это проклятие, останови эту невыносимую пытку. Прошу… Просто найди меня, — это не слова, это молитва, что лилась из моих уст. Она смешивалась со слезами, вновь успевшим скатится по моим щекам длинными дорожками. Это все слишком тяжело, слишком сложно. Невыносимо. Иногда проще умереть, кажется мне. Но я жду. Жду и верю, потому что люблю. Люблю, и однажды я скажу это ему, держа за руку, обнимая его до посинения и цепляясь за него в моменты, которые принято называть интимными. Надеюсь, а надежда, как известно умирает последней. *** Я вернулась далеко за полночь, когда небо опять помутнело и капли моросили по лицу. Перейдя порог и захлопнув дверь, ящик для писем открылся. Выпало письмо. Знакомая печать. — Это же… — распечатав аккуратный конверт с подписью в нижнем левом углу, я прочла первую строку: « Мадам Флеминг, вы меня заинтриговали. Я согласен на интервью с вами. Приходите завтра в 18:00. Адрес…»