Ртуть

      Книжная лавка Сокджина — не совсем удачное место для подобных занятий. Даже учитывая тот факт, что на улице давно уже ночь, а освещение в магазине достаточно тусклое, они все равно просто находка для какого-нибудь вуайериста, внезапно решившего прогуляться под проливным дождем. Но он не сопротивляется. Ким вообще никогда не сопротивляется, что бы Чонгук не делал.       Его изумленный взгляд через секунду мутнеет, когда настойчивые пальцы с маниакальной жадностью расстегивают пояс. Пара рваных движений и джинсы вместе с нижним бельем уже где-то в районе колен. Сокджин должен был бы беспокоиться о том, что кто-то, проходящий мимо переулка, сумеет разглядеть в проеме книжной полки его голый зад. Но все, на чем он способен сосредоточиться, — как Чонгук продолжает смотреть на него с полным превосходством, даже когда стоит перед ним на коленях. Джин с щенячьим восторгом наблюдает за этой картиной и вдруг ощущает в Чонгуке какую-то перемену. Она была неочевидной, едва уловимой, но она точно была. Пусть он пока и не мог определить природу ее возникновения.       Наконец, спустя, как ему показалось, несколько часов, губы Чонгука сомкнулись на упругом члене. Перед глазами начинают расплываться предметы, и ему кажется, что он кончит только от одного этого прикосновения. Но вдруг чувствует, как в него проникают прохладные пальцы, и мозг взрывается от этих ощущений. Джин жмурится и прикусывает внутреннюю часть щеки с такой силой, что появляется металлический привкус крови. Пальцы Чонгука, влажные от слюны, но без смазки, все равно делают больно, медленно скользя в нем, пока он отвлекает его, продолжая ласкать уздечку одним языком. Пульс долбит в висках в точности с ритмом этого скольжения. Джин сходит с ума от удовольствия, в котором напрочь стирается стыд и осознание какого-либо дискомфорта. Мольба, зарождающаяся где-то внутри, срывается с губ, теряется, распадается на отдельные бессмысленные слова, которые никак не вяжутся друг с другом. Что было неудивительно, когда Чонгук проделывал с ним подобное.       Его бедра начинают легонько двигаться в такт с движениями губ Чонгука, приближая тот самый момент, когда он забудет даже собственное имя. И этот момент не заставляет себя долго ждать. Запрокинув голову и судорожно вдыхая воздух, он заскулил, позволив оглушительному оргазму завладеть каждым миллиметром тела.       Чонгук не дает и секунды опомниться. Встает и стаскивает с него худи, вместе с которым слетают и очки. Парень шарит по его телу шальными зрачками, будто ребенок, впервые попавший в кондитерскую. Чон ловит его за подбородок, вторгаясь языком в рот, глотая их общее загнанное дыхание. Целует жестко. Нет, безжалостно терзает. Грубо, несдержанно, впитывая его вседозволенность. А насытиться никак не может. Он целует так, будто обезумел. Словно рядом с Сокджином и правда нет никаких ограничений. Нет слова «стоп». Это не просто возбуждение. Его действия — это аномальная гормональная катастрофа. Стихийное бедствие. А может, и ядерный взрыв. Потому что Чонгук не просто целует, он неосознанно травит его своей радиацией, которой сам поражен вот уже два года. Он пробирается парню под кожу. Но у Сокджина нет никаких сил, чтобы противостоять. Каждый раз он в предвкушении и ужасе от подобного напора. Вот только эти, казалось бы, разрушительные действия не пугают. Они постыдно подавляются наивным чувством. Любовью.       Джин призывно стонет, осознавая, что притихшая было эрекция нарастает с новой силой. Он снова готов кончить, просто потому что ему нравится то, что Чонгук делает, то, с какой сокрушительной настойчивостью он это делает. Его руки везде шарят по телу: сдавливают, трогают, царапают, иногда даже ласкают. Зарываясь в густые волосы, сжимает, оттягивает голову, впивается в тонкую шею, туда, где безостановочно барабанит пульс, лижет, кусает, всасывает, дурея от его стонов, от тонких пальцев, цепляющихся за голые плечи, от поскуливания на каждый агрессивный укус. — Поворачивайся и упрись ладонями, — прослеживает, как руки послушно ложатся на края находящейся перед ним деревянной полки и крепко, до белизны в костяшках, ее стискивают.       В момент все ощущения кардинально меняются. Когда Джин чувствует проникновение, его спина прогибается. Чон кусает его за лопатку и входит до основания. Одним резким движением, не беспокоясь о чужой боли. Сокджина бросает в пот, потом в холод, а после в неконтролируемую дрожь. Жалящая боль разливается по телу, сводит низ живота и поясницу, будто его ошпарили кипятком. Горло сводит спазм, не дающий крику вырваться наружу, оттого тот звучит как измученный хрип. Чонгук останавливается. — Ты даже не представляешь, как я тебя хочу. Словно всю жизнь голодал, — шепчет в затылок, глушит пальцами рваные всхлипы, проталкивая их глубже в глотку и еще раз толкается. — Голодал по тебе, — свободной рукой сжимает шею сильнее. Сокджин сипит от давления, но вместо того чтобы испугаться, осторожно подается бедрами навстречу.       Очередное свидетельство безоговорочной власти Чонгука над ним. — Прости! Прости, что я такой жадный и эгоистичный! Ничего не могу с собой поделать! — повышает тон на эмоциях. — Со мной как на американских горках: то резко вверх, то камнем вниз. Не получается у нас по-другому.       Пересиливая дискомфорт, Сокджин повторяет движение снова, слегка сжимая горячий член в себе. Но вместе с уже не такой острой болью чувствует слабый отклик удовольствия. Скорость Чонгука постепенно нарастает в ответ на его стоны и чуть ощутимые подмахивания. Они находят свой темп и начинают двигаться. Синхронно. Чувствуя друг друга. — Я хочу… — подается навстречу бедрами снова и снова. — Хочу… глубже, грубее и… — недоговаривает, потому что тот врывается в него на всю длину, до самого конца. — Потерпи, малыш, давай еще немного полетаем, прежде чем сорваться, — шепчет, дыхание разбивается о влажную кожу, обволакивая то крохотное пространство, что осталось между ними. — Я не могу, — хрипит, требуя большего, так же рвано дышит от нетерпения. — Не слышу, громче! — рычит, вмиг совсем озверев, тянет его за холку и трахает сильнее, все глубже и глубже. — Пожалуйста… — умоляет глухо, захлебываясь сладкой мукой.       Все, что происходит дальше, похоже на вспышки неоновой лампы в темной комнате, которые ненадолго выхватывают лишь отдельные фрагменты. В нем будто пробки вылетают. Освещение тухнет, когда разбухшая плоть начинает пульсировать. Чонгук утробно рычит и, едва скользнув влажной ладонью по чужому стояку, достигает своей кульминации. Джин чувствует мощный выброс горячего семени в свое нутро и кончает следом.       Все за пределами магазина кажется Чонгуку черной дырой. Там ничего нет. Нет внешнего мира. Нет убитого горем Намджуна. Нет бесконечных проблем с Чимином. Существуют лишь они и книжная лавка, окна которой не скрывают их наготы, но кажутся самым безопасным местом в этом паршивом мире.       По мышцам сходят последние волны дрожи. Чонгук обнимает крепко, жмется всем телом, не в состоянии усмирить свое сердцебиение и пульс. Он сжимает парня в объятиях с каким-то необъяснимым отчаянием. Глотает его запах, чтобы получить очередную порцию противоядия, и отпустить никак не может. Почему-то страшно. Больно. Будто прирос к нему кожей и теперь отдирает по живому. С кровью. — Ты в порядке? — озвучивает, потому как осознает, что в очередной раз потерял контроль. — Да. А ты? — чуть прерывисто, но голос уже почти восстановился.       В порядке ли он? Этим вечером произошло так много событий, что во многом было трудно разобраться. Но даже при всех противоречивых эмоциях, бурлящих в его голове, он не чувствовал себя безнадежным. Еще чуть-чуть и он столкнется с последствиями своих действий. Как и Сокджин. Но сейчас, обнимая его, он ощущает, как за грудной клеткой трепыхается это гнусное чувство — счастье. Что это? Они ведь уже спали вместе, но прежде Чон не испытывал ничего подобного. Что изменилось? Не понимает, что происходит и что именно чувствует.       Оба вздрагивают как от удара плетью, когда интимную тишину нарушает неестественный звук мобильного телефона Чонгука. Стандартная мелодия где-то под грудой одежды заполняет пространство, вдребезги разрушая хрупкое мгновение. И на уровне интуиции приносит какую-то неопределенность. — Прости, — Чон, отстраняясь, извлекает смартфон из кармана куртки. Джин обреченно кивает и, обойдя его по касательной, начинает быстро одеваться. — Да, — отходит чуть дальше, зажав телефон между плечом и ухом, застегивает брюки. — Понял, — поднимает голову к потолку, шумно тянет воздух. — Нет, не нужно полиции, я все решу, — отключает телефон и замолкает не в состоянии заговорить с Сокджином. Первый раз не может найти в себе сил все испортить.       Изредка падающие капли, кажется, бьют прямо по барабанным перепонкам. С каждой минутой дождь утихает, ослабевая чуть ли не сконфуженно. Словно погода не могла толком понять, что это вдруг на нее нашло. Несколько секунд они стоят молча. Джин нервно крутит в руках чудом уцелевшие очки, пока Чонгук рассматривает парня, желая, чтобы тот посмотрел на него снова. Всего пару мгновений, чтобы все замерло и затихло. После делает медленный вдох и шагает вперед. Одним стремительным движением перехватывает его за локоть и крепко прижимает к груди. Ладонью на затылок давит. Губами прочесывает висок. Сам себя не узнает. Один черт знает, что происходит.       Тело Сокджина будто сплошной оголенный нерв. Чон чувствует, как неестественно напряжены его мышцы. Джин поднимает ладонь и пятится назад. Вот только тот не останавливается, ступает следом, пока спина Джина не упирается в стену. Знает, к чему он себя готовит — к его очередному уходу. Заранее пытается смириться.       Чонгуку всегда нравилось, как глубоко Джин чувствовал все: и хорошее, и плохое, даже несмотря на то, что он упорно старался отгородить его от своей личной жизни. Джин был мастером сглаживать углы, лишь бы избежать обоюдного разочарования. И это было так естественно для него, что большую часть времени Чонгук задавался вопросом, а знал ли он вообще, что делает это. Его мягкость подкупала. Если Чонгук давил, то Ким Сокджин незамедлительно отступал. По крайней мере, у него всегда хватало понимания не копаться в чужом дерьме. Но сегодня все шло не как обычно.       Слегка отстранившись, парень надевает свои очки и, уставившись в пустую стену, бормочет: — Ты уходишь? — слышится шепот будто на периферии сознания. — Да — отвечает, чувствуя, как нутро разрывает меж двух полюсов. — Мне пора, — продолжает, лишая себя возможности передумать. — Чонгук… — зовет. Вынуждает смотреть на него. Всякий раз, готовясь прощаться, пытается устанавливать этот зрительный контакт. — Ты хоть что-то чувствуешь вообще, а? — продолжает тем самым тоном, который сигнализирует отчетливым пониманием: грядет что-то непоправимое.       Все пространство сжалось до крохотного размера и застыло в воспаленных глазах напротив. Взгляд стал совсем темным. Чонгук впервые со дня их знакомства ощущает его тяжесть. И пусть на прекрасном лице ни единой эмоции, под аккуратной оправой очков обнажалось больше, чем было нужно. В груди образуется тугой и жгучий ком. Разгорается, расползается по всему периметру, толкается в глотку, заставляя плюнуть на все и ответить «Да». Дать надежду. Разрешить Сокджину и себе обмануться. Как минимум один из них точно будет счастлив. — Пожалуйста, не делай этого, — выдавливает через силу совершенно не то, что планировал.       Где-то в глубине той части его мозга, которая отвечает за логику и рациональное поведение, проскочили тысячи крошечных нервных импульсов с воплем: «Не смей продолжать. Сейчас же заткнись!». Но уже через секунду он с удивлением снова слышит собственный голос: — Джин, я не смогу объяснить. Да и ты не поймешь. Я не могу дать тебе большего. По крайней мере сейчас, — непроизвольно сжимает кулаки, чтобы придать себе сил.       В выжидательно смотрящих на него глазах застывает горечь. Черты лица становятся слишком резкими. Не такого ответа он ожидал. Сокджин колеблется, но не дольше пары секунд. А после… «рубит с плеча». — А что есть, Чонгук? — в вопросе очевиден укор. — Вот уже несколько месяцев я продолжаю возвращаться к тебе снова и снова. Разве меня тебе мало? Чего еще ты хочешь? К чему все эти намеки? — он больно прикусывает уголок нижней губы, чувствуя себя сволочью, ведь продолжает вести себя как мудак. — Нет, Чонгук, — качает головой, не отводя потемневшего взгляда. — Я не знаю, что творится в твоей жизни, но в моей ты появляешься исключительно тогда, когда тебе нужно согнать злость и хорошенько потрахаться. И постель — это единственное место, где мне дозволено быть с тобой рядом. Но даже там ты устанавливаешь жесткие границы. От начала и до конца. Создавая четкие рамки, чтобы я ни в коем случае не забылся и не придумал, что у нас есть что-то большее, чем секс с нерушимым сводом правил и табу? В твоей жизни я на самом-то деле всего лишь мышка в огромном доме, которой, в лучшем случае, пару раз в неделю дозволяется открыто перебежать по ковру. У меня нет тебя, Чонгук. Ты просто иногда спишь со мной, а после выставляешь за дверь, — выплескивает гораздо больше, чем оба способны выдержать.       Его ответ был подобен рубильнику света. Все, что Чонгук запихивал в темные уголки своего разума, теперь ярко светилось. И при этом освещении он отчетливо увидел себя таким, каким и был на самом деле. Он знал, что рано или поздно наступит этот разговор и, что он будет именно таким. Хрупкий купол, под которым была так ненадежно скрыта их общая иллюзия, идет мелкими трещинами. Ему не в чем упрекнуть Сокджина. Не в чем его обвинить. Всякий раз, когда парень пытался стать ближе или задавал очередной неудобный вопрос, Чон чувствовал себя паразитом, пожирающим чужое тепло и заботу. Возвращая взамен лишь малую часть того, что тот действительно заслуживает. Вина топит. Чонгук обожает ее культивировать. Но по отношению к Сокджину это чувство более чем справедливое. Каждую их встречу он будто намеренно старался разочаровать его в себе. — Сокджин… — вздыхает, пытаясь собраться с мыслями. — Возможно, вся проблема в том, что ты недостаточно хорошо меня знаешь, — ужасается произнесенным словам, потому что за ними последуют вопросы. Те самые, на которые он не ответит. И Джин конечно же не разочаровывает. — А как я должен тебя узнать? Очевидно, ты приходишь ко мне не для разговоров по душам.       Чонгук стискивает челюсти и закрывает ладонью глаза. Шумно тянет воздух, четко осознавая, что в повисшей тишине этот звук ощущается как угроза. — Я не могу, не могу объяснить ни тебе, ни кому-либо другому, что во мне происходит, — свирепеет на ровном месте. Естественно, не потому что обидеть хочет. Просто эмоциями не владеет. Его трясет. Но не от злости. И даже не от обиды. Его трясет от отвращения. Отвращения к себе и тому, из-за кого он таким стал. — Да и как я смог бы это сделать, когда я даже себе не могу этого объяснить. Я не знаю, как все это облегчить. Я, блядь, просто не знаю как, мать вашу, это исправлять! — дышит так рвано и вместе с тем осторожно, словно у него переломаны ребра.       Он не намерен переживать это дважды за сегодняшний день. Чон уже рассказывал эту историю тысячи раз: Чимину в день аварии, Намджуну, полиции, родственникам… Но по причинам, которые он так и не смог себе объяснить, ему почему-то было важно, чтобы Сокджин этого не услышал.       Его тело оттолкнулось от стены, а рука скользнула по затылку, прижимая разбитого Чонгука к себе. Ким Сокджин вновь отступал. — Тшш… Остановись. Все хорошо, — просит мягко, но достаточно настойчиво. — Ты не обязан. — Ким ставит точку, пытаясь покончить с этим срывом как можно быстрее.       Чонгук качает головой и, впиваясь в тонкую талию, продолжает свое признание: — Я так и не смог его вернуть, Сокджин. По крайней мере, не тем человеком, каким он был. Это была его вина, все так считают. Прошло уже больше двух лет, а я до сих пор как идиот в это не верю, — мотает головой, словно бы отказываясь принимать ненавистную реальность. — Это, блядь, не прекращается, — выпускает боль матом. — Мне просто нужно, чтобы это прекратилось.       Правда грозится вырваться наружу, заставляя грудную клетку тяжело вздыматься, и с каждым вздохом ее становится слишком много. Его колотит по-прежнему, но проблеск ясности в сознании тормозит последующее откровение. Стыд разъедает изнутри. Часть его все еще надеется, что Сокджин ничего не поймет. — Прости, прости меня… — голос его на этом ломается и на последнем слоге садится.       Оба знают, за что Чонгук просит прощения. За все, что сделал раньше. За все, что сделал сегодня. За все, что еще сделает и не раз. Вот только последнее знает лишь Чонгук, потому что вряд ли уже в силах отказаться от той нежности, в которую Сокджин укутывал его, как в мягкий пушистый плед. Нежность, которую он никогда не испытывал по отношению к себе рядом с Чимином. Она мягкими касаниями скользит по коже, пробирается под нее, оставляя свой отпечаток во всем его существе. Эмоции разношерстные и диаметрально противоположные. От восторга до ужаса его кидает. Это же просто Сокджин. Не может быть. Факт в том, что в нынешней точке он практически безболезненно счастлив. Эта мысль врывается внутрь него, захватывает главные стратегические позиции, но, отравившись ядовитым нутром, трусливо замирает. Быстро и пристыженно, словно раковая опухоль, прижженная лучами радиотерапии. Убить, чтобы жить. Наверное, именно так себя чувствуют люди, страдающие раздвоением личности. Ему бы к психиатру, да вкупе с экзорцистом. Хотя и те хрен помогут. У его блядской кармы явно садистские наклонности.